On-line: гостей 2. Всего: 2 [подробнее..]
АвторСообщение
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1172
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 28.12.12 23:54. Заголовок: Роман о Фронде


Друзья! На протяжении нескольких лет я и моя коллега по историческим исследованиям занимались написанием романа о Фронде. Теперь он готов и мы представляем его на ваш суд. Нам интересны все мнения и все замечания, поскольку мы считаем, что критика не бывает неконструктивной. Наоборот, это только способствует развитию, и помогает в дальнейшем. Посему предлагаем вам ознакомиться с этой работой и ждем ваших отзывов. Сие творение называется "Принц крови", и выкладывать мы начнем его по частям. С уважением, ваши Виктория Шеина и Анна Яковлева, более известные вам как графиня де Мей и mcroi.

Спасибо: 3 
ПрофильЦитата Ответить
Ответов - 81 , стр: 1 2 3 4 5 All [только новые]


Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1173
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 28.12.12 23:57. Заголовок: Глава 1


ПРИНЦ КРОВИ

Не то делаю, что хочу,
а что ненавижу – то делаю.
Апостол Павел.

Часть 1.
Воин королевы.

Глава 1.
Письмо на латыни.

- Кто вы, и что вам угодно?
Казалось, холод низкого голоса можно почувствовать на ощупь. Этот эффект, возможно, создавала темнота, ибо каждый шорох, раздающийся в густом непроглядном мраке приобретал особое звучание.
Тот, к кому обращались, зябко передернул плечами и поглубже закутался в плащ.
- Я человек, ищущий справедливости.
Еще не видя лица собеседника, не услышав больше ни одной реплики, человек в плаще вдруг ясно ощутил, что обладатель холодного голоса разозлен. Он хотел добавить к сказанному краткое пояснение, но внезапный и сильный порыв ветра, ударивший прямо в лицо, не позволил ему сделать этого. Задыхаясь, человек отвернулся.
- Из Чивиттавеккья ? – Негромко и мрачно прозвучало за его спиной.
Ветер разом стих. Мужчина в плаще обернулся.
- Да. – Отозвался он с некоторым вызовом. – Мое имя – Марко Адело. Меня направили передать вам… - Из складок плаща итальянец извлек тщательно запакованный в бумагу сверток, с две ладони размером.
Собеседники уже могли видеть друг друга – глаза привыкли к темноте. Марко Адело был коренаст, невысок ростом, лыс и полноват, одет просто и даже небрежно. От его запыленного плаща, доходящего до лодыжек, ощутимо пахло потом, и на мгновение итальянцу показалось, что стоящий напротив мужчина брезгливо поморщился.
- Мне нужно еще что-то пояснить, господин де Грийе? – Уточнил Адело, тоже начиная злиться. С самых первых секунд этой встречи на окраине маленького фламандского городка, он чувствовал себя неуютно. Незнакомец демонстрировал превосходство, на которое, безусловно, имел право в силу своего положения… Однако неприязнь, по мнению итальянца, показывать было излишне.
«Я выполняю приказ, только и всего, - мысленно успокаивал себя Марко Адело, - и маркиз де Грийе об этом знает».
- Почему я? – Холодно осведомился француз. – Я получаю такие пакеты третий раз за четыре года.
- Очевидно, - силясь улыбнуться, отозвался Марко Адело, - существует мнение, что вы прекрасно справляетесь с поручениями такого рода.
Наблюдать за гневом маркиза де Грийе было даже приятно. «Только скажи что-нибудь резкое, - удовлетворенно размышлял посланник. – И ты пожалеешь, что вел себя столь заносчиво. Уж я постараюсь донести твои слова до того, кому они будут очень интересны».
Направляясь во Фландрию, в действующую армию французского принца Людовика де Конде, чтобы доставить письмо Жозефу де Грийе, Адело мало знал об адресате. Надменный высокий молодой мужчина не понравился итальянцу.
- Я отказываюсь. – Прозвучал ответ.
Черные глаза маркиза горели ярко, недобро. Итальянец поежился и нахмурился.
- Послушайте, - теперь уже Адело не мог сдерживать раздражения, - разве когда-нибудь от вас требовали невыполнимого или чего-то недостойного?
- С меня достаточно. – Отчеканил Жозеф де Грийе. – К тому же идет война. Я не могу покинуть Фландрию, даже если этого захочет сам Римский папа.
- Война с испанцами на исходе. Все это знают. Здесь, под Лансом, его высочество принц Конде собрал такую армию, что вашим врагам не поздоровится… Да и никто не требует от вас немедленно выполнить задание. Как обычно дается отсрочка. Ну а если какие-то сомнения и одолевают вашу душу, то ничто не мешает вам выяснить все при личной встрече с моим патроном.
Презрительная улыбка обнажила ряд белых зубов. Маркиз де Грийе издал едва различимый смешок.
- Есть люди, - понижая голос, продолжал Марко Адело, - которые беспрепятственно совершают преступления, избегая божьей кары. Да, увы, таких очень много. Не лестно ли вам держать в руках меч возмездия?
- Идите к черту, Адело. – Без всякой злобы отозвался Жозеф де Грийе. Не прощаясь, он забрал из рук итальянца сверток и пошел прочь.
«А что еще ему остается?» - Хмыкнул про себя посланник, провожая маркиза взглядом.
За четыре месяца, пока его рота находилась в этих местах, Жозеф успел изучить окрестности как свои пять пальцев. Надо было только спуститься с пригорка, обойти рощицу, чтобы оказаться на постоялом дворе, где разместились его люди и солдаты графа де Жарси. Сверток с инструкциями он спрятал в кармане черного бархатного камзола , и сейчас ему казалось, что этот инородный предмет жжет грудь через рубашку.
С конца весны 1648 года по приказу короля Людовика XIV пикардийская армия во главе с его тезкой и кузеном, первым принцем крови Людовиком де Бурбон-Конде находилась под Лансом. По пути из Каталонии во Фландрию его высочество сформировал войска в Шампани, Лотарингии и Париже. Таким образом, столица Франции осталась практически незащищенной, но Конде, памятуя о неудаче при осаде Лериды , не мог поступить иначе.
Гарнизон города Ланса состоял из горожан-ополченцев и четырех рот регулярной французской армии. Вокруг же расположились полки маршалов Тюренна, Гассиона, принца Конде и Ла Тремуя: суммарным числом восемь тысяч пехоты и восемь же тысяч кавалерии. Испанские силы составляли немногим больше: десять тысяч пехоты и восемь тысяч кавалерии. Хотя подданные Его Католического величества и проиграли последние сражения, французы не сомневались: отныне противник будет сражаться в десять раз яростней и решительней. От исхода ближайших битв зависел итог затянувшейся войны .
Приближаясь к постоялому двору, Жозеф де Грийе почувствовал некоторое облегчение.
- Время у меня пока еще есть. – Тихо сказал он сам себе.
В тот самый миг, когда маркиз переступил порог большого зала таверны, где находилось дюжины три человек, один из них, дворянин лет тридцати с суровым лицом, коротко приказал хозяйке постоялого двора:
- Поставь на стол вина и подогрей телятину.
Пышногрудая Этель, чьи телеса, казалось, вот-вот выплеснутся из туго затянутого корсета, разворошила еще не остывшие после обеденного очага угли, подбросила оставшиеся поленья в камин, и подвесила котел с мясом на крюк. Обтерев руки уже не свежим полотенцем, она выставила на стол пару глиняных кружек и мощным грудным голосом позвала сына, велев ему прихватить сухих дров.
Из камина тянуло закопченным жиром и древесной смолой. За столами на длинных лавках сидели солдаты. Тихо переговариваясь между собой, они заканчивали ужин из похлебки, нескольких ломтей хлеба и разбавленного вина. С тех пор как армия была переведена на содержание за счет захваченных территорий, нехватка продуктов ощущалась остро. Местные жители не спешили расставаться с припасами, тем более, что платили им из скудного армейского жалованья не всегда. Этому постоялому двору повезло больше других: на нем расквартировались две роты, числом около двухсот человек с двумя командирами во главе, строго следившими за дисциплиной. Один из них – граф де Жарси – и дожидался в этот час Жозефа.
- Конде присылал за тобой. – Тихо сказал граф де Жарси. Янтарный свет пламени камина отчетливо обрисовывал его высокую фигуру, облаченную в бархатный колет , под которым виднелась уже не белая, но свежая рубашка.
«Франсуа никогда не спрашивает лишнего, - вспомнил маркиз де Грийе, опускаясь на лавку, - хотя он-то видел, как меня звал слуга и как я выходил».
- Я уже все рассказал его высочеству. – Пожал плечами Жозеф, отстегивая перевязь и бросая рядом с собой шпагу и пистолет.
- Он хотел что-то уточнить… Принц не настаивал, чтобы ты явился немедленно, - добавил Франсуа де Жарси, заметив, что высокий лоб друга прорезала вертикальная складка, - в конце концов, после рекогносцировки прошло всего-то несколько часов…
- Ну да, - хмуро согласился Жозеф, - а он не спит третьи сутки. Нет, Франсуа, я отправлюсь к Конде сейчас. Отдых в такой момент Луи приравнивает к измене.
Этель с подносом в руках, на котором аппетитно дымилось жаркое, лежал нарезанный хлеб и свежая зелень, приблизилась к дворянам. Разложив еду по тарелкам, она украдкой бросила взгляд на маркиза де Грийе, и, не заметив никакой ответной реакции (как, впрочем, и всегда) вздохнула и отправилась за вином.
- Может быть, - предположил Жозеф, разламывая кусок хлеба надвое, - он хочет что-то узнать о Париже? Но Жюли не пишет мне о таких вещах. Ей интересно лишь то, что происходит в ее гостиной.
- Принц получил вести от мадам Конде.
- От жены? – Изумился маркиз де Грийе.
- Нет, от матери. По-видимому… в Париже опять неспокойно. И Конде не исключает, что королева потребует перебросить войска к столице.
- И мы завязнем в этой войне еще как минимум на год! – Зло воскликнул Жозеф. – Очень дальновидно, нечего сказать!
Маркиз де Грийе принялся за ужин. Хозяйка постоялого двора уже принесла из погреба мальвазию, но снова подойти не решалась. Ей казалось, что такое движение будет сейчас выглядеть нарочитым, потому переминалась с ноги на ногу на расстоянии. В этом был даже свой плюс – она могла совершенно спокойно издалека любоваться постояльцем (солдаты при этом тихонько посмеивались над ее стараниями понравиться молодому дворянину). Жозеф де Грийе в этой фламандской глуши был для Этель кем-то вроде небожителя: стройный, темноволосый, с правильными чертами лица, белой кожей. Этель восхищала в нем и манера с особым тщанием следить за собой, и низкий тембр голоса, но при этом фламандка со вздохом признавалась себе, что уж маркиза наверняка кто-то ждет в Париже.
Понять, что значит взгляд Этель, не составляло труда, но Жозеф отвел взор.
За весь день маркиз де Грийе не съел и куска хлеба, а потому покончил с едой очень быстро. Отказавшись от провожатых, он направился к шатру принца Конде.
Приближение осени уже чувствовалось: Жозеф быстро пожалел, что не накинул плащ. Ветер усилился, и грозил сорвать шляпу с головы, отчего маркизу де Грийе приходилось придерживать поля правой рукой. Страшно мешали, попадая в глаза и прилипая к губам, его длинные черные волосы.
«Рекогносцировка прошла удачно, - рассуждал про себя маркиз де Грийе, вопреки логике начиная ощущать беспокойство, - теперь мы точно знаем все слабые места лагеря испанцев, и если атаковать в ближайшие сутки, то победа будет легкой».
Миновав медицинские палатки и всегда шумные фургоны маркитанток , Жозеф углубился в расположение и вышел к линии пехотных отрядов, после чего свернул направо к штабным шатрам. Возле одного такого импровизированного строения маркиз де Грийе заметил приятеля принца, Гаспара, герцога де Шатийона. Благодаря лиловому плащу (а в большей степени, особенностям фигуры – непропорционально широким плечам) узнать Шатийона было легко даже при неярком свете. Герцог, размашисто жестикулируя, что-то объяснял Ла Тремую, к полкам которого должна была на рассвете присоединиться рота графа де Жарси. При появлении Жозефа оба дворянина замолчали и, кратко кивнув на его приветствие, проводили маркиза напряженными взглядами.
Возле шатра Конде караул несли шестеро мушкетеров. Навстречу маркизу вышел Монтерей, секретарь и доверенное лицо принца, сообщив, что лично проводит Жозефа.
Оказавшись внутри палатки, Монтерей и маркиз де Грийе миновали переднюю, где расположились личные телохранители принца. Там же, негромко переговариваясь, стояли охранники Тюренна, который, по всей видимости, тоже был здесь.
Немолодой и слегка заплывший жирком Монтерей редко улыбался, а сейчас и вовсе казался мрачным. Он сухо предложил посетителю пройти, а сам остался в приемной.
Жозеф успел сделать только шаг, как пришлось посторониться: из покоев принца быстро вышел двадцатидвухлетний маркиз де Ла Рош Гальяр, который уже несколько месяцев пользовался покровительством Конде и в большинстве случаев находился подле него. Завидев маркиза де Грийе, новый фаворит принца едва заметно усмехнулся, что Жозеф совершенно проигнорировал. Он и Ла Рош Гальяр с самого начала почувствовали неприязнь друг к другу: Жозеф не скрывал, что считает Ла Рош Гальяра пустым бахвалом, а тот пользовался любой возможностью, чтобы как-то задеть маркиза де Грийе.
- Проходите, Жозеф, - бесцветным голосом молвил принц. Людовик де Бурбон-Конде стоял возле стола, где были разложены военные карты, и внимательно изучал их. Конде был мертвецки бледен, и белки его синих глаз заметно воспалились.
Ровесник маркиза, первый принц крови, хотя был и среднего роста, с детства усвоил привычку так гордо держать голову, что казался выше прочих. Он отличался хорошим сложением, обладал прекрасными манерами, но черты его лица только льстецы назвали бы красивыми: слишком резкие, даже грубые, они выдавали в нем властную натуру. От отца Конде унаследовал упрямый острый подбородок и темно-каштановую шевелюру, теперь пребывавшую в беспорядке.
- Вы уже знаете, что случилось? – Негромко поинтересовался у Жозефа, подходя к столу, маршал де Тюренн.
Всего четыре или пять часов назад, на картах, которые теперь так пристально разглядывал Конде, Жозеф самолично делал пометки. Тюренн тоже склонился над чертежами и пальцем указал принцу на какую-то черточку. Конде кивнул, затем поднял взор на маркиза де Грийе и тот похолодел.
- По моему приказу Ламуссэ и его отряд отправились в лагерь испанцев, - жестко проговорил принц, - согласно вашим рекомендациям, вот здесь. – Конде ткнул пальцем в карту и его ноготь оставил на бумаге глубокую вмятину.
- Ламуссэ тяжело ранен. – Сообщил виконт де Тюренн – человек с волевым и несколько угрюмым лицом. – Испанцы ждали нападения как раз там, где, как вы утверждали, караула не было. Вы можете объяснить нам это?
Новость была подобна ледяному душу.
- Это невозможно. – Прошептал Жозеф. Сведения не могли быть неверными. Он знал это наверняка.
Людовик Конде, чувствительный к любым мелочам (особенно сейчас, когда он смертельно устал, и нервы его были на пределе) заметил тучу на лице Тюренна и, решив предотвратить резкий возглас, спросил у него не без раздражения:
- Вы допросили всех, кто сопровождал маркиза де Грийе?
- Да, ваше высочество.
Жозеф и без того всегда держался прямо, но в эту минуту его осанка стала прямо-таки царственной.
- Все, кто были со мной, – спокойно и чуть высокомерно произнес он, – знают, что сведения верны.
Тюренн сделал судорожное движение головой, больше похожее на кивок:
- Они подтвердили. И это самое странное.
- Хорошо. – Жозеф обернулся к Конде, вид у которого был уже совсем измученным. – Если ваше высочество считает, что я подкупил людей из своего отряда, и что я действую во благо испанцев…
- Нет. – Устало оборвал принц маркиза де Грийе. – Я так не считаю. За почти двадцать лет я вас узнал лучше, чем вы сами. Но очевидно, что в нашем лагере есть лазутчик. И я намерен выяснить, кто этот человек.
По-видимому, Тюренн хотел что-то добавить, однако принц покачал головой.
- Мы выступаем на рассвете. – Смежив веки, сказал Конде. – Пока вы оба можете быть свободны.
Возвращение на постоялый двор еще никогда не было таким мучительно тяжелым. Оказавшись в своей комнате на втором этаже, Жозеф мысленно перебирал события прошедшего дня.
«Сначала рекогносцировка, затем встреча с итальянцем, теперь еще вот это… - Маркиз де Грийе провел ладонью по лбу. – Проклятая Фландрия, проклятая война!».
Сверток. Он забыл о нем.
Бумага поддалась легко, затем Жозеф разрезал тесемки, связывающие несколько документов. Даже не читая, маркиз де Грийе отлично знал, что все они написаны на латыни.
Пробежавшись глазами по одной из бумаг, Жозеф в недоумении остановился и перечитал еще раз. Имя человека, обозначенного в послании из Чивиттавеккья, было подобно грому среди ясного неба.
- Значит, и в самом деле придется отказаться. – Тихо сказал маркиз де Грийе.



Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1174
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:00. Заголовок: Глава 2


Глава 2.
Смешные жеманницы .

- Вы непременно должны написать портрет Атенаис, - очаровательная молодая женщина, произнесшая эту фразу, с улыбкой посмотрела на Никола Пуссена – невысокого мужчину с пронзительным взглядом. Живые черные глаза, составлявшие одну из главных прелестей мадам де Пон, (перед ними не устоял даже ветреный герцог де Гиз, ныне находящийся в неаполитанской тюрьме) оказали свое воздействие и на знаменитого художника. Пуссен понял, что попал под влияние этих глаз и гипнотическое действие их не в силах разрушить даже ураган, случись ему сейчас пронестись через большой вестибюль парижского дома маркизы де Рамбуйе, где происходил этот разговор. – Право, месье, эта работа сулит вам не только выгоду, - продолжала Анна де Пон, - хотя, кто из нас спорит, что деньги нынче нужны всем? Так вот, уверяю вас, что принц Конде, в случае, если портрет ему понравится (а лично я в этом не сомневаюсь, ибо видела на полотнах ваших несравненных богинь), вас щедро отблагодарит. Но кроме выгоды вы получите настоящее удовольствие, запечатлевая на холсте мою подругу леди Соммерсет.
- Принц Конде славится неуживчивым нравом, - ответил художник, которого несколько отрезвило упоминание имени молодого военачальника, и почувствовавшая холодок Пуссена лукавая де Пон, позволила ему поцеловать кончики пальцев своей правой руки, - и я невысокого мнения о внешности англичанок.
- Вы попали в самую точку! Только моя милая Атенаис – француженка. Вы, должно быть, слышали об ее родителях, графах де Сен-Бар?
- Какое-то знакомое имя. Не связано ли оно с заговором де Шале?
- О, трагическая история, не правда ли? Так вот, фамилия Атенаис до замужества – мадмуазель де Сен-Бар. И, ручаюсь, что среди всех француженок сложно найти вторую столь прекрасную.
Мадам де Пон охотно называла Атенаис красавицей. Они слишком различались, чтобы стать соперницами: де Пон была высокой худощавой брюнеткой с такими гладкими сияющими волосами, что ей достаточно было просто распустить их, не изобретая никакой сложной прически, чтобы привлечь восторженные взгляды. Знаменитые темные глаза Анны сверкали в минуты страсти столь ярко, что о них уже написали несколько сонетов. Де Пон если и была чем-то недовольна в своей внешности, так это несколько смуглой кожей, зато на ее загорелом лице, стоило улыбнуться, сияли белизной жемчужные зубы.
- Вообразите молодую женщину, - начала свой рассказ де Пон, - решительную и пылкую, как настоящая Диана. С чарующей улыбкой Венеры и такой же мраморно-белой кожей, будто она рождена из морской пены. Добавьте к этому чудные вьющиеся светлые волосы – от таких особенно сходят с ума итальянцы, и зеленые глаза, поистине колдовские. Ах, какое счастье, что теперь Святая инквизиция не столь строга! … Я вам набросала самый приблизительный портрет Атенаис Соммерсет. Да вот же и она сама, господин Пуссен, взгляните-ка на входные двери!
Художник обернулся. Со стороны распахнутых входных дверей, напротив полукруглой мраморной лестницы, появилась молодая женщина, на вид которой можно было дать не более двадцати двух-двадцати трех лет. Она была облачена в легкое светлое платье с цветочным рисунком, рукава которого заканчивались чуть ниже локтей белоснежной кружевной пеной. Светлые волосы леди Соммерсет были собраны в изящную высокую прическу, и только один локон, будто случайно, спускался на обнаженную округлую шею. Атенаис искала кого-то взглядом.
- Ну что же, - улыбаясь, сказал Никола Пуссен мадам де Пон, - приятно видеть, что вы меня ничуть не обманули!
Атенаис Соммерсет поравнялась с Анной и знаменитым художником и, поприветствовав подругу, слегка кивнула в ответ на церемонный поклон Пуссена. Мадам де Пон по одному взгляду леди Соммерсет поняла, что та желала бы поговорить с ней наедине, и, извинившись перед художником, отошла с Атенаис в сторону. Впрочем, и там они никак не могли побеседовать с глазу на глаз – едва молодые дамы собрались посекретничать, как их уединение нарушил Сент-Эвремон.
- Какой смысл искать розы в саду, если они украшают гостиную! – воскликнул еще один гость маркизы де Рамбуйе, с самой очаровательной улыбкой на устах.
- Даже не знаю, благодарить вас за комплимент, или нет, - немного нервно отозвалась Анна де Пон, - в ваших словах, Шарль, даже в самых невинных, мне всегда чудится насмешка.
- Это удел испорченных придворной жизнью натур.
- Вот видите! – Обиженно воскликнула бывшая возлюбленная Гиза, обращаясь к подруге. Атенаис не сдержалась от смеха.
- Ты принимаешь остроты Сент-Эвремона за насмешки, а между тем, могу тебя уверить, за ними скрывается самая нежная симпатия. – Произнесла леди Соммерсет, обмахиваясь веером – даже несмотря на то, что все окна в парижском доме маркизы были раскрыты настежь, жара здесь царила невероятная. Но в холодную пору посещать мадам де Рамбуйе бывало порой затруднительно, ибо после седьмой беременности маркиза не переносила прямых солнечных лучей и пламени камина. В ее доме, конечно же, топили, но так экономно, что гости, посещавшие дом маркизы зимой, не снимали теплых одежд даже в гостиной.
Шарль де Сент-Эвремон, остряк и вольнодумец, пользовался безграничным расположением мадам де Рамбуйе. Будь маркиза моложе, в этой симпатии кто-то наверняка усмотрел бы признаки большего, но хозяйке знаменитого парижского литературного салона минуло шестьдесят, в то время как Сент-Эвремон, только справил тридцатипятилетие. Успех Шарля у Рамбуйе объяснялся причинами самыми прозаическими: острый язык этого дворянина не щадил никого, и пожилая маркиза приглашала его к себе послушать очередные критические замечания. Не все гости салона разделяли вкус мадам де Рамбуйе, находя Сент-Эвремона чересчур смелым. К числу таких относилась и Анна де Пон.
- Разве? – Недоверчиво спросила мадам де Пон у Атенаис.
- Это сущее ребячество, месье де Сент-Эвремон, - переходя на серьезный тон, молвила леди Соммерсет, - стараться задеть мою подругу. Так дети пытаются проявить свою привязанность. Вам же советую изыскать иные способы. Ты идешь, Анна? – Спросила Атенаис у госпожи де Пон и обе дамы проследовали в соседнюю залу, оставив немного опешившего Сент-Эвремона.
Анна, только отойдя на приличное расстояние, смогла дать себе волю и расхохоталась.
- Бедняга Шарль так ничего и не понял! – Воскликнула она. – Как ловко ты его поставила на место, моя дорогая! Он чего доброго и правда заподозрит, будто влюблен в меня.
- Шарля де Сент-Эвремона испортила слава, - кивнула Атенаис, - он воображает, будто ему все дозволено, по той причине, что мадам де Рамбуйе и ее друзьям нравятся его произведения. По мне так перо месье де Сент-Эвремона заметно уступает остроумному таланту господина де Ларошфуко.
- Нельзя с тобой не согласиться. Возлюбленный герцогини де Лонгвиль умеет и шутить, и говорить интересно серьезные вещи.
- Тише, Анна! – Нарочито хмуря брови, и приложив палец к губам, произнесла леди Соммерсет. – Как бы тебя не услышали! Иначе Гизу, когда он вернется, снова придется драться на дуэли из-за мадам де Лонгвиль! А я клянусь, что на всех Гизов у нас во Франции просто не хватит Колиньи!
Последовал новый взрыв смеха, и Анна де Пон даже стала утирать слезы, выступившие у нее в уголках глаз. Прелестная подруга леди Соммерсет могла позволить себе эту выходку – ведь Атенаис напомнила ей старую историю, вызвавшую в свое время большой скандал в обществе. За четыре года до описываемых событий, тогдашняя возлюбленная герцога Анри де Гиза, госпожа де Монбазон, помогла распространению слуха о любовной связи между герцогиней де Лонгвиль и одним молодым дворянином. Герцогиня страшно оскорбилась, хотя только ее собственный старый супруг – единственный во всем королевстве – верил в ее непогрешимость. Действительно сложно было заподозрить белокурую красавицу Анну-Женевьеву в трепетном отношении к семейным узам, тем более, зная природную склонность представителей дома Конде, из которого она происходила, к всевозможным любовным похождениям. Тем не менее, герцогиня потребовала наказания для клеветницы де Монбазон и получила полное одобрение королевы Анны Австрийской. В дело вмешался и принц Конде – он заявил, что такие споры решаются лишь на дуэлях. Интересы госпожи де Монбазон представлял, естественно, герцог де Гиз. За честь Анны-Женевьевы де Лонгвиль вступился Морис де Колиньи . Дуэль завершилась победой Гиза, Колиньи скончался от ран, нанесенных герцогом, и после этой схватки в королевстве с мрачным смешком заговорили, что род Гизов губителен для рода Колиньи: в предыдущем столетии в поединке победу также одержал старший представитель герцогской династии. Маркиза де Пон отлично знала, что после дуэли госпоже де Монбазон пришлось удалиться из Парижа, и все-таки еще немного ревновала бывшего любовника к давнишней пассии, хотя сама уже несколько месяцев привечала у себя принца Тарентского.
Веселый смех двух молодых дам привлек любопытные взгляды. Атенаис и Анна раскланялись с несколькими гостями, поздороваться подошла к ним герцогиня Элизабет Немурская, сестра Бофора, и еще с полдюжины приглашенных в дом де Рамбуйе. Этот особняк имел в Париже совершенно особую славу: сюда приходили не просто посплетничать или пообщаться. Уже более тридцати лет у Катрин де Вивонн, маркизы де Рамбуйе собиралось самое просвещенное французское общество. Хозяйка дома сама могла дать фору известным поэтам и художникам – Катрин сочиняла стихи, писала картины и даже спроектировала собственный особняк. Именно маркиза ввела в Париже моду на лестницы сбоку, а не посередине дома, и обставлять гостиные не в традиционных красных или темных тонах. Главная зала особняка де Рамбуйе была выкрашена в голубой цвет, что в те времена тоже было в диковинку.
Франсуа де Ларошфуко, принц де Марсийяк любезно раскланялся с леди Соммерсет и занял место возле пока еще пустующего канапе маркизы де Рамбуйе. Атенаис уже давно избавилась от неприязни к принцу, чей брат председательствовал на процессе по делу графа де Шале. Ее собственные родители тоже принимали участие в заговоре с целью убийства кардинала Ришелье, оказывая всяческую поддержку братьям короля Людовика Тринадцатого – Гастону Орлеанскому и герцогу Сезару Вандомскому, но в отличие от особ королевской крови, супруги де Сен-Бар, после того, как их замысел раскрылся, не были уверены в своей неприкосновенности и поспешили укрыться при Дворе английского короля Карла Первого. Это было своевременное решение – графа де Шале казнили, и французские историки не могли припомнить более жестокой расправы над осужденным .
После этих событий разрешение вернуться во Францию семейство Сен-Бар получило только, когда умер кардинал Ришелье. Правда, к этому моменту ни графа, ни графини уже не было в живых.
Убедившись, что гости маркизы достаточно далеко от них, чтобы слышать разговор, леди Соммерсет произнесла:
- Твоя сестра написала моему ринцу.
Угольные брови мадам де Пон описали на лбу две ровные дуги.
- Не называй эту женщину моей сестрой! Позор, который она навлекла на нашу семью связью с женатым мужчиной, был так велик, что матушка до сих пор нервно вздрагивает при упоминании имени принца Конде! – Строго проговорила прекрасная Анна.
- И все-таки… Я узнала о письме от камердинера принца. – Пояснила Атенаис. – Он сказал, что Марта интересовалась у него, где сейчас находится Луи.
- Зачем, как ты думаешь? – Прошептала Анна.
- Я готова спорить, что она назначила ему свидание. – Выражение лица леди Соммерсет стало жестким. – И как только он вернется, направится к ней.
- О, нет, - покачала головой Анна, - если ты будешь спорить, то проиграешь. Конде приедет к тебе… Забыла сказать – я видела тот знаменитый экипаж, который подарил тебе принц перед отъездом! О-о, негодница, ты даже не удосужилась прокатить меня в нем ни разу! Прощу тебя, лишь если пообещаешь одолжить мне как-нибудь свой выезд.
- Решено.
- Так вот, я продолжаю настаивать: Людовик де Бурбон-Конде приедет к тебе! А уж потом, если сочтет нужным, встретится с нашей неудавшейся послушницей. И что заставило Марту уехать из монастыря? Как бы водворить ее обратно?
- Тебе ее нисколько не жаль?
- Ни капельки. Марта всегда задирала нос и говорила, что станет принцессой, хотя и я, и матушка уверяли ее в обратном. Она не захотела нас послушать и в результате выставила нас на смех. Я два года заливалась краской, появляясь в обществе, потому что все указывали на меня, как на сестру Марты. Она виновата сама, и теперь, когда принц всем своим видом показывает, что и знать ее не хочет, не собираюсь ей помогать.
- Я не думаю, что Луи возобновит с ней отношения, - согласилась Атенаис, - как ты помнишь, расстались они едва ли не со скандалом. Но Марта непременно будет пытаться…
- Забудь о ней. Невелика птица.
- О! Не забывай, что среди ее приятельниц Жюли де Монтозье. А для той нет большей радости, чем насолить мне.
- Это всё ваши поэты. – Погрозила пальчиком Анна де Пон. – Я всегда говорила, что две глупые строчки могут разжечь войну. Зачем, ну скажи, зачем хромой Скаррон написал про Монтозье тот несчастный памфлет?
- А, тот, где говорилось, что она десять лет водила за нос герцога, прежде чем выйти за него замуж? – Улыбнулась Атенаис.
- И ты как будто бы к этому не причастна?
- Ну что ты, конечно, нет! Я не вожу дружбу со Скарроном!
- А между тем он явно покровительствует тебе. – Усмехнулась мадам де Пон. – Иначе сразу после этого памфлета не написал бы премилые строки про тебя… Ты улыбаешься? Уж не ты ли настоящий автор скарроновского памфлета?
- Анна, я люблю сочинять остроты. Памфлеты не мой стиль. Над ними потрудился Скаррон, и не будь он паралитиком, я не осталась бы в долгу перед этим замечательным поэтом! Но ты ведь помнишь, что «несравненная Жюли» - как ее называли лет пятнадцать тому назад – была отомщена? Ведь Сент-Эвремон повторил точь-в-точь забаву Скаррона, и мне от него здорово досталось.
- Ты сама только что невысоко отзывалась о талантах Шарля. Конечно, он постарался пройтись по твоим отношениям с принцем, но ведь, во-первых, далеко зайти ему мешал страх перед Конде, а во-вторых, его сонет оказался куда слабее иронии Скаррона. Ваши поэты-воздыхатели, возможно, хотели прибавить вам блеска, да вот боюсь, это плохо кончится. Неприязнь двух женщин – это пострашнее битвы при Лансе.
- Не говори так! Я умираю от ужаса, когда думаю об этом.
- Ты-то? Не поверю…Значит, считаешь, что Жюли де Монтозье захочет поддержать Марту? Дело скверное, учитывая, как ловка герцогиня в искусстве интриг. – Мадам де Пон поправила локон и указала куда-то в сторону. Атенаис проследила за ее движением и увидела ту, о которой они только что так нелестно отзывались. Приветствуя гостей, в гостиную вошла Жюли де Монтозье.
Жюли Д`Анженн, герцогиня де Монтозье, вступила в ту опасную для женщины пору, когда каждое украшение может показаться излишним, каждая краска рискует выглядеть крикливой, а любой жест критики могут расценить нарочитым. В сорок один год герцогиня еще была хороша, и звание, которым наградили ее в молодости – «Несравненная Жюли» - пока оправдывало себя. У герцогини были великолепные пепельные волосы, в которые теперь она вплела целую гроздь жемчужных нитей, белоснежная кожа и очень тонкие черты лица. Ее темные глаза обожатели называли «бархатными», а по поводу округлых форм спорили наперебой, сравнивая мадам де Монтозье то с Афродитой, то с Грацией. Ныне зеркало ежедневно рассказывало Жюли о новых крохотных морщинках вокруг глаз, и услужливо демонстрировало, что затянуть корсет как двадцать лет назад уже не получится. Все это не способствовало улучшению настроения герцогини, и она старалась изо всех сил выглядеть такой же свежей, как прежде.
Жюли – дочь маркизы де Рамбуйе – действительно преуспела и в интригах, и в острословии, ведь вся ее жизнь протекала в литературной среде посетителей салона ее блистательной матери. Она сама долгое время была одним из главных украшений этого салона, и при этом весьма разборчивой невестой. Настойчивость герцога де Монтозье, добивавшегося ее руки больше десяти лет, вошла в поговорку в парижской среде. Жюли уступила, однако семейная жизнь красавицу разочаровала. Великосветское общество не без труда подсчитывало любовников герцогини.
- О, Монтозье идет сюда. – Прошептала Атенаис на ухо Анне, и подруга отпрянула, как будто увидела змею.
Герцогиня де Монтозье ласковой улыбкой поприветствовала дам. Анна быстро прикинула в уме стоимость наряда герцогини, но при этом хорошенькая вдова с удовольствием призналась себе, что Жюли де Монтозье рядом с нею и с Атенаис кажется особенно немолодой.
- Как давно не было вестей из Ланса! – Произнесла Жюли своим обычным низким голосом, полуобняв леди Соммерсет за тонкую талию. – Вы, миледи, должно быть, с нетерпением ожидаете приезда принца?
- Я была бы счастлива, мадам, в любом случае: вернулся бы его высочество с победой, или, потерпев поражение, - ответила леди Соммерсет, тоже лучась улыбкой.
- Но ведь приятнее вкушать плоды успеха, не правда ли? Хотя, если память не изменяет мне, прелесть вашего общества его высочество оценил, проиграв сражение.
- Те, с кем мы делим горести, лучше других поймут нас и в минуты славы, - вмешалась госпожа де Пон, инстинктивно почувствовав, что Жюли де Монтозье не случайно завела этот разговор.
- Увы, мадам! – Герцогиня даже вздохнула. – Так часто бывает, что с одними мы грустим, а вот радоваться предпочитаем с другими. Как говорит Нинон де Ланкло: «Сердце – это крепость, которую легче завоевать, чем удержать»! Но к леди Соммерсет, должно быть, это не относится. Ведь не мог же его высочество написать м-ль дю Вижан и не чиркнуть не единой строчки вам?
При всем своем самообладании, Атенаис побледнела. Герцогиня де Монтозье с удовольствием отметила в ней эту перемену и сочувственно пожала руку:
- Посыльный уже в пути, я уверена!
С этими словами несравненная Жюли направилась к Сент-Эвремону и Ларошфуко, о чем-то оживленно спорящим.
- Вот уж действительно, - пробормотала Атенаис, - труднее хорошо вести любовь, чем вести войну.
- На нас смотрят. – Процедила сквозь зубы Анна. – Идем к остальным, иначе все подумают, будто Жюли тебя расстроила. А ты знаешь, что этому многие были бы готовы порадоваться.
Взяв подругу под локоток, мадам де Пон чуть ли не силой втолкнула ее в большую голубую гостиную, где уже появилась пожилая маркиза де Рамбуйе. Вся в лиловом, мать Жюли возлежала на затканном голубым шелком ложе, а перед нею сидели, стояли, болтали, рассматривали гравюры на стенах, спорили, смеялись и живо что-то обсуждали около двух десятков гостей. Это было высшее литературное общество Парижа, к которому нередко присоединялись не только поэты и писатели, но и прославленные художники, такие как уже упомянутый Пуссен, военачальники и принцы. В углу залы две молодые дамы разглядели принца Армана Конти – младший брат Конде ерзал на мягком табурете, в то время как его внимание пыталась привлечь маршальша де Навай. Заметив Анну и Атенаис, Конти хотел было поприветствовать их лично, но дама снова обратилась к нему с каким-то вопросом и принц, чтобы не показаться невежливым, был вынужден остаться на месте. Анна шепотом сообщила об этом Атенаис и леди Соммерсет улыбнулась.
Мадам де Пон прославилась не только своими темными глазами, но и невероятной, страстной любовью к всевозможным приключениям. Атенаис лишь смутно догадывалась об этом, когда, вернувшись во Францию в 1647 году, стала искать ее дружбы (семейства Сен-Бар и мужа госпожи де Пон поддерживали отношения и в годы вынужденной ссылки).
- Тебе нужно завести любовника, милая Атенаис, - серьезно сказала маркиза де Пон через полтора месяца после их первой встречи, - ты живешь в Париже одна, ты прелестна, твой супруг остался на другой стороне пролива, я бы назвала твое затворничество в такой ситуации просто преступным.
- Уж не ты ли поможешь мне в этом деле? – Рассмеялась Атенаис.
Мадам де Пон не бросала слов на ветер. Всего через неделю она снова пригласила к себе леди Соммерсет, и пока подруги болтали, слуга доложил о прибытии принца Армана Конти. Атенаис без лишних объяснений поняла, зачем потребовалось это знакомство, и даже с удовольствием поддержала навязанную ей игру. В тот вечер она была кокетлива, любезна, и мадам де Пон посчитала, что дело практически сделано. Однако уже через три дня Атенаис разочаровала подругу:
- Конти – это, возможно, и лестно, Анна, но он горбат!
- Он принц крови, моя милая. А ради этого можно поступиться и такой мелочью.
- Благодарю, но нет.
Принц Арман де Конти был младшим в королевской семье Бурбонов, и природное «несовершенство» не раз подводило его. Прими он духовный сан, как планировал в ранней юности, принц, наверное, оказался бы счастливей. А в девятнадцать лет терпеть одну любовную неудачу за другой – это могло повредить характеру и более терпеливому, чем характер Армана де Конти. То, что леди Соммерсет в него нисколько не влюблена, он понял в самом начале, но твердо решил одержать эту победу. Потому, даже несмотря на заметную сдержанность Атенаис, он оказывал ей знаки внимания и наносил визиты. Одна из таких отлучек вызвала вопросы у его старшего брата, принца Людовика Конде, и Арман был вынужден рассказать о прелестной англичанке, подруге мадам де Пон.
Маркиза не слишком удивилась, когда с визитом к ней пожаловал сам Людовик де Конде. Неудача Армана ее нисколько не заботила, а вот намерение «устроить подругу» осталось прежним. Де Пон охотно рассказала принцу, что леди Соммерсет ни на йоту не заинтересована в его младшем брате и подтвердила, что «англичанка» действительно хороша. Здесь же созрел маленький заговор – де Пон знакомит Атенаис с Конде, а он, в свою очередь, щедро благодарит ее.
- А если она окажется не так красива, как вы мне расписали? – Хмурясь, молвил Людовик де Бурбон.
- Тогда, - очаровательно улыбаясь, ответила мадам де Пон, - я обещаю вам заменить ее.
Принц усмехнулся и уехал. На разработку плана он отвел де Пон четыре дня, на протяжении которых несколько раз общался с Арманом и аккуратно подводил его к теме леди Соммерсет. Принц Конти, почуяв неладное, отделывался короткими фразами, но ему и в голову не могло прийти, что задумали Конде и де Пон.
Середина лета 1647 года была довольно жаркой, и мадам де Пон в один из дней предложила Атенаис съездить искупаться. Леди Соммерсет нашла идею удачной, и подруги отправились за город. Принц Арман, приехавший к Атенаис час спустя, узнал, что хозяйка дома отправилась на прогулку с мадам де Пон, и, удовлетворившись ответом, вернулся в Отель Конде. Старшего брата он не застал, но это не вызвало в нем никаких подозрений – Людовик готовился к очередному походу в Испанию, и по мнению Армана, наверняка занимался смотром войск или делами при Дворе. Принц Конти был бы страшно разочарован, если бы знал, что в эту самую минуту Людовик де Бурбон притаился за деревьями на берегу Сены, и с большим удовольствием наблюдал, как купаются мадам де Пон и Атенаис де Сен-Бар, леди Соммерсет.
Хитрая де Пон, заплыв довольно глубоко, вдруг громко вскрикнула.
- Судорога, у меня свело ноги! – В ужасе сообщила она Атенаис, и принялась барахтаться в воде. Леди Соммерсет, бывшая близко к берегу, бросилась к слугам. Принц Конде, хотя и не знал толком, в чем заключается его роль, все же догадался, что ему пора выходить на сцену. В мгновение ока он выскочил из укрытия, добежал до воды, и ринулся в реку. Мадам де Пон, дрожа в большей степени от холода, чем от страха, с его помощью оказалась на берегу уже через пять минут.
Де Пон все еще стучала зубами и куталась в принесенное ей полотенце, но все-таки нашла в себе силы представить принца Конде леди Соммерсет. Людовик де Бурбон казался слишком довольным для человека, только что рисковавшего жизнью, но Атенаис и бровью не повела. Посмотрев повнимательнее на де Пон, тщательно прятавшую улыбку, леди Соммерсет превосходно сыграла свою роль: выражала трогательную заботу о подруге, горячо благодарила принца, и поинтересовалась, не боится ли он простыть в мокрой одежде. Решено было, что после неудачного купания все разъедутся по своим особнякам, но назавтра обязательно встретятся у де Пон, проведать, как себя чувствует бедняжка.
«Бедняжка» хохотала в голос, когда они с Атенаис ехали обратно в Париж. Леди Соммерсет сама не сдержала улыбки.
- Ну, Конде, по крайней мере, не горбат. – Вынесла вердикт Атенаис.
- Ты самая глупая женщина на свете! – Беззаботно молвила де Пон. – Конде – будь он хоть слеп и глух – первый принц крови и пэр Франции! Победитель при Рокруа! И ты заметила, как он смотрел на тебя? Бедный Арман.
- Тебе нисколько не жаль принца Конти, даже не пытайся меня уверить.
Однако назначенная на следующий день встреча не состоялась – принцу пришлось срочно выехать в Испанию. Командированный в Каталонию, Конде вскоре потерпел поражение при осаде Лериды. В Париж он вернулся мрачный, и далеко не сразу встретился с леди Соммерсет. У Конде на тот момент существовала сердечная привязанность – мадмуазель Марта дю Вижан. Людовик де Бурбон был некогда в нее страстно влюблен, и она отвечала ему взаимностью. Конде даже хотел развестись со своей женой, навязанной ему кардиналом Ришелье, и жениться на мадмуазель дю Вижан, но ему не позволили это сделать. Вернувшись из Лериды, Конде нашел Марту раздраженной и требовательной. Положение любовницы более не устраивало молодую особу, и она просила разрешения удалиться в монастырь кармелиток.
Людовик де Бурбон устал от этой связи, устал от похода в Испанию, и нуждался в приятном обществе. Он навестил новую знакомую, которая радушно встретила его, а через некоторое время приняла в свои объятия. Арману де Конти было сказано, что он в дальнейшем не смеет мешать своему брату, и этот эпизод еще больше усилил взаимную неприязнь двух принцев. Атенаис довольно скоро почувствовала, что имеет над Конде определенную власть, а его слава оттеняла ее красоту. В их отношениях все было благополучно до середины 1648 года, когда при Дворе снова (и, причем неожиданно) появилась Марта дю Вижан. Это обстоятельство и приводило в негодование леди Соммерсет в последние жаркие августовские дни.
- Как жаль, что Малерб не дожил до наших дней! – Воскликнул рядом с Атенаис Шарль де Сент-Эвремон. – Вот уж теперь, в нашу бурную эпоху, самое время слагать стихи в его духе! Кто напишет оду принцу Конде, господа?
- Обратитесь к Скаррону, - со смехом ответила мадам де Вильруа – супруга маршала Франции, а потому ревниво относящаяся к военным победам других, - ведь господин памфлетист отчаянно нуждается. Ручаюсь, что за оду принц отблагодарит его золотом.
- Будьте благоразумны, милая Мадлен, - возразила маркиза де Рамбуйе со своего кресла-трона, - отчего столько яда? Мы все радуемся успехам принца Конде… И ждем новых… Мне показалось, что я видела леди Соммерсет. А, вот, действительно, и она! – Маркиза повернулась к Атенаис и все последовали ее примеру. Леди Соммерсет постаралась улыбнуться как можно непринужденней. – Скоро ли мы будем иметь удовольствие видеть его высочество?
- Наверное, стоит расспросить мадам принцессу. – Колко заметила Жюли де Монтозье.
Маркиза даже не взглянула на дочь, хотя ее следующая реплика относилась как раз к ее комментарию:
- Мы можем с таким же успехом спросить у ветра и деревьев. Если уж кто и знает о планах его высочества, так это мадам Соммерсет.
- Не сомневаюсь ни секунды, что принц скоро появится в Париже. – Ответила Атенаис с небрежностью осведомленности, а Анна бросила победоносный взгляд на герцогиню де Монтозье.
- Какой честью будет, если его высочество посетит наш салон, - продолжала маркиза, - передайте, мой друг, мое приглашение принцу, от души прошу вас. – После этого мадам де Рамбуйе повернулась к Сент-Эвремону. Шарль наклонился к пожилой даме, и та что-то шепнула ему на ухо.
Общая беседа, таким образом, оборвалась, все занялись своими делами. Маркиза де Пон подошла к только что появившейся герцогине Буйоннской, а к Атенаис направился Франсуа де Ларошфуко.
- Герцогиня де Лонгвиль хотела бы встретиться с братом в день его приезда. – Тихо сказал он. – Вы можете это устроить?
- Я боюсь вам обещать. Принц может не заехать ко мне в первый день после приезда. У него есть обязательства перед матерью и женой.
- Присутствие старшей принцессы Конде нам было бы нежелательно. – Ларошфуко тяжело вздохнул. – Но вы ведь можете дать герцогине знать, если его высочество окажется у вас? Она бы нанесла вам визит.
- Мадам де Лонгвиль? – Удивилась Атенаис. – Она никогда не бывала у меня. Но, безусловно, если это так важно, как вы говорите, я помогу принцессе встретиться с братом.
Жюли де Монтозье внимательно следила за леди Соммерсет, и это не укрылось от мадам де Пон. Анна пересекла салон госпожи де Рамбуйе в тот самый момент, когда Сент-Эвремон вознамерился прочесть свое новое произведение в стихах. По собственному признанию Шарля это была не драма и не ода, а некое размышление философского склада об общих событиях, происходящих ныне. Гости маркизы приготовились слушать без большого энтузиазма, некоторые и вовсе продолжали стоять спиной к Сент-Эвремону, делясь новостями с другими приглашенными.
- Жюли говорила только что принцу Конти, - зашептала госпожа де Пон, - что ей достоверно известно о готовящемся свидании Марты с Конде. И знаешь, что на это ответил омерзительный горбатый Арман?
- А ведь ты мне прочила его в любовники. – С укором заметила Атенаис.
- Я была не права. Сто раз не права, моя дорогая! Так вот, Арман ответил ей: «Как бы леди Соммерсет, растеряв своих поклонников, не пришлось вернуться в Англию».
- Вот как? – Воскликнула Атенаис, чувствуя, что начинает закипать от гнева. Ее зеленые глаза засверкали так ярко, а губы так побелели, что Анна сама слегка испугалась подруги.
- Тише, прошу тебя! – Де Пон огляделась, но никто не заметил возгласа Атенаис, и она успокоилась.
- Значит, - металлическим голосом произнесла леди Соммерсет, - он встречается с Мартой? Великолепно. В таком случае, мне нужно позаботиться о себе.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1175
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:01. Заголовок: Глава 2 (продолжение)


- Ты просто злишься. Пожалуйста, подумай спокойно. Эта встреча – простая формальность. Наверняка моя сестрица будет просить его о чем-то, может быть, ей даже нужны деньги.
- А если ты ошибаешься?
- Мы найдем выход.
- Я уже нашла, кажется. Я неплохо изучила характер принца Конде, и мне известно, что раздражает его больше всего на свете – когда он оказывается на вторых ролях.
Мстительный тон, которым была произнесена эта фраза, заставил Анну вздрогнуть.
- Ты еще не поняла, Анна? Луи ненавидит проигрывать. Он приходит в бешенство от мысли, что кто-то опередил его. Надо заставить его ревновать. И немедленно!
- О! – Только и смогла сказать Анна де Пон. – По-моему, моя дорогая, ты лишилась рассудка. Наставить рога Конде? Да он задушит тебя.
- Ни в коем случае. Гнев его силен, но Луи никогда не теряет разума. И, поверь, идея просто блестящая! Ты скажешь – в ней нет оригинальности. Ну и пусть! Этот способ древен, как мир, зато действует безотказно. И потом, не собираюсь я наставлять рога Конде!… Я ограничусь флиртом, а уж он пускай думает, что хочет.
Мадам де Пон улыбнулась. Будучи натурой увлекающейся, она и сама знала – что такое власть гнева, и как сладка месть.
- Дело за малым. Найти того, кто бы подошел на роль твоего якобы возлюбленного… Давай начнем с того, что поищем здесь. Сент-Эвремона я отметаю сразу, прости, но выше моих сил будет общаться с ним где-то кроме дома маркизы де Рамбуйе. Армана Конти гоним прочь! Как тебе Франсуа де Ларошфуко?
Атенаис внимательно и серьезно посмотрела на подругу.
- Мне не хватало еще вражды с госпожой де Лонгвиль! Мы не там ищем, Анна… Не там… - Леди Соммерсет замолчала. Госпожа де Пон по выражению ее лица поняла, что в голову подруги пришла какая-то интересная идея, потому что по губам Атенаис пробежала ироничная улыбка, а бледность стала проходить.
- Рассказывай! – Коротко приказала мадам де Пон. – Иначе я умру от любопытства.
- Маркиз де Грийе.
- Что-о? – Воскликнула Анна, не веря своим ушам.
- Жозеф де Лувиньи, маркиз де Грийе. Тебе он не нравится? – Пожала плечами Атенаис. – А мне так даже очень. Он хорош собой, ему, кажется, двадцать семь, как принцу Конде, и он… любовник Жюли де Монтозье.
- Клянусь, что для тебя как раз это самое главное. – Простонала мадам де Пон. – Монтозье захочет тебя испепелить. А ведь герцогиня и без того ненавидит тебя.
- Зато как замечательно будет представлять ее перекошенное от ярости лицо! О, Анна, мы задумали с тобой отличную шутку! Считай, что мы сделаем два дела сразу: заставим Конде ревновать, и отомстим Монтозье. Я никогда не понимала, что маркиз де Грийе нашел в этой увядающей Жюли.
- Она не единственное его увлечение, - махнула рукой де Пон, - ты ведь знаешь, что они общаются с принцем Тарентским, и я кое-что слышала от моего любимого Анри-Шарля про маркиза. Но твое замечание о Монтозье поддерживаю. Правда, у меня возникает сразу другой вопрос: а ты не боишься, что гнев Конде обрушится на голову господина де Грийе? Они много лет дружат с принцем, а теперь ты навлекаешь на него такие бедствия.
- Анна, весь гнев Конде будет истрачен на меня, я это знаю наверняка! Маркиз де Грийе может быть спокоен за свое будущее.
Анна де Пон отвела взгляд, она сомневалась. Атенаис выжидающе смотрела на подругу, хотя видно было, что для себя эта молодая женщина все уже решила.
- А ты за себя не беспокоишься? – Мягко спросила де Пон. – Все-таки Людовик де Конде – принц, и ему многое подвластно. Главное, моя дорогая, помни, что увлечься маркизом требуется ровно настолько, чтобы вызвать ревность его высочества. При всей моей симпатии к Жозефу, опасайся по-настоящему влюбиться в господина де Грийе.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1176
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:02. Заголовок: Глава 3


Глава 3.
«Война кормит войну» .

Луиза. Это имя из трех, какие она носила, казалось самым нежным. До момента их близости Франсуа предпочитал никак не называть ее, считая слишком помпезно звучащим титул герцогини де Монпансье.
На портрете в медальоне, хранившемся у графа де Жарси, художник запечатлел Луизу очень скромно одетой: в белом платье (так она казалась еще моложе), без всяких драгоценностей, с распущенными пепельными волосами. Кто бы мог узнать в ней самую богатую европейскую принцессу, кузину короля Франции? Под силу ли кому было разглядеть за этим кротким выражением голубых глаз темперамент подлинно флорентийский ?
Франсуа хорошо помнил одну из последних встреч в Люксембургском дворце, вернее, одну из ссор, каковые случались между ними все чаще и чаще.
- Вы приехали только вчера, и провели весь день у Немуров, неужели и сегодня вам требовалось столько времени уделять им? – Воскликнула мадмуазель де Монпансье, не заботясь о том, чтобы ее никто не услышал.
Отец – герцог Орлеанский – наверняка был в курсе их отношений, и это обстоятельство, поначалу смущавшее Франсуа, наконец, стало его раздражать. Если он знает – то почему не предпринимает никаких действий? Не объяснится с ним, не предложит как-то разрешить довольно абсурдную ситуацию?
«Завидное хладнокровие», - размышлял граф де Жарси, все же не стремясь лишний раз попадаться на глаза герцогу Орлеанскому. Но выходило иначе, и они сталкивались в коридорах дворца. Франсуа не мог отделаться от ощущения, будто отец Луизы провожает его насмешливым взглядом, смысл которого было очень трудно понять.
«Знатная девушка на выданье заводит любовника – герцогу есть от чего гневаться. Однако он спокоен. По правде говоря, - тут же оговаривался Франсуа, - я далеко не первый. Очевидно, и отцу Луизы об этом известно. Но в таком случае… Разве он не желает как можно скорее выдать ее замуж?»
- К герцогу Немурскому вчера меня посылал принц Конде. – Миролюбиво отозвался граф де Жарси.
- А к герцогине Немурской? – Металлическим голосом осведомилась Монпансье. – Весь вечер у королевы вы не отходили от нее! Очаровательная Элизабет де Немур в тот злосчастный вечер предложила Франсуа составить ей партию в карты, и игра затянулась. Он видел – Луиза рассержена, но не мог и представить, что это выльется в столь бурную сцену.
Им удалось помириться, как бывало и раньше. Но Франсуа не покидало чувство, что всякое новое примирение все труднее дается и ему, и Луизе. Она была слишком вспыльчива и юна – на десять лет младше, а он, ждущий развязки этой двусмыслицы (ведь могла же, в самом деле, мадмуазель де Монпансье стать его женой), злился, что разговоры о браке повисают в воздухе.
Рядом с портретом Мадмуазель лежало четвертое письмо к ней. На три предыдущих Франсуа не ответили.
В дверь постучали. Спустя мгновение в очень скромно обставленную комнату вошел мужчина в синем плаще. Его темные волосы мелкими колечками рассыпались из-под шляпы по плечам.
- Пора. – Коротко сказал он, покусывая полные, как у женщины, губы.
- Я буду через минуту, Анри. – Быстро отозвался Франсуа и граф де Мей, понимающе кивнув, сразу вышел.
Это было неуместное тщеславие, отметил граф де Жарси, но перед уходом он все-таки взглянул на себя в зеркало. Над левой бровью совсем недавно появился небольшой, плохо затянувшийся рубец, на висках добавилось еще несколько серебряных нитей. Карие глаза смотрели строго, даже осуждающе.
- Не может быть, чтобы письма не дошли? – Тихо произнес Франсуа.
Он перетянул вьющиеся каштановые волосы шелковой лентой и надел шляпу. Иногда ему говорили, что он похож на испанца, из-за сильно загорелого лица и аккуратно подстриженных усов и бородки, которые он носил на манер придворных короля Филиппа.
Ранним утром было еще холоднее, чем ночью, но по полкам уже трубили построение, и не хватало времени думать о чем-то еще, кроме предстоящего сражения. Люди метались между шатрами, одеваясь на ходу. Оглушительно гремели полковые барабаны. После ночного военного совета командиры французских полков разъехались по позициям.
Издалека Франсуа заметил маркиза де Грийе – Жозеф резко отчитывал одного из своих подчиненных, и не видел друга. Затем ему подвели лошадь, он легко прыгнул в седло и через пару мгновений граф де Жарси потерял его из виду.
- Я тоже не верю, что это де Грийе. – Услышал Франсуа голос графа де Мей и обернулся. Анри хмурился и перебирал в руках поводья. – Да и никто не верит. Продать нас испанцам! С чего бы это?
- Как себя чувствует Ламуссэ? – Поинтересовался граф де Жарси.
- Чудовищно.
Разговор скоро прервался. Рота графа де Жарси присоединилась к отрядам Тюренна, выступившим в числе первых. Они заняли позицию во второй линии по центру. В свете занимающейся зари особенно зловеще сверкала сталь, и было очевидно, что днем на поле навсегда останутся многие.
Франсуа старался сконцентрироваться на происходящем, но впервые за годы военной службы у него не получалось. Он не мог забыть про эти письма, отправленные Луизе, породившие в его душе зыбкое чувство неуверенности. Что это может значить? Неужели два года можно так просто вычеркнуть из памяти?
- Франсуа! – Громко заорал кто-то за спиной.
По чистой случайности удалось избежать удара саблей – возглас Жана де Колиньи, младшего брата герцога де Шатийона, спас Франсуа жизнь. Это позволило ему очнуться от своих дум, и быстро собраться с мыслями.
Испанцы демонстрировали невероятное усердие – за эту ночь они прорыли длинные подкопы – и теперь нападали неожиданно и яростно. Их армия выстроилась в две линии: в центре находилась пехота, состоящая главным образом из наемников и прикрытая орудиями, а по флангам нервно переминалась кавалерия.
Рота Франсуа состояла из людей многократно проверенных в бою, и за них можно было не волноваться. Каждый знал свое дело блестяще. Но именно по той причине, что все они не единожды сражались бок о бок, рассеянность командира многие заметили сразу. Солдаты недоуменно переглядывались. Впрочем, в эти мгновения над войском взметнулась орифламма , вызвав восторженный шепот. Теперь с ними был Святой Дени.
- У них меньше орудий. – Прошептал Франсуа, глядя на ряды испанцев и припоминая ночной военный совет. – И у нас есть Конде.
Принц Людовик одержал в этой войне уже две серьезные победы: при Рокруа (когда ему было всего двадцать два года) и при Нердлингене. В том сражении испанцам сильно не повезло, ибо погиб последний выдающийся военачальник Габсбургов, граф фон Мерси. Дон Франсиско Мело , командующий вражеским войском ныне, едва ли мог стать его заменой.
Взрывы мин и артиллерийский обстрел проделали несколько брешей в линиях обороны Ланса. Артиллерийская канонада продолжалась полтора часа, а когда пороховой дым рассеялся, граф де Жарси увидел, как вперед выдвинулся конный авангард маршала де Гассиона и батальон мушкетеров, которые отбросили противника назад. Этот удачный маневр омрачился смертельным ранением Гассиона и смятением в рядах кавалеристов, оставшихся без командира.
Конде, взяв полторы тысячи всадников, поспешил на помощь авангарду. Между тем, главным силам под прикрытием выдвинутой кавалерии и мушкетеров было приказано перестраиваться в боевой порядок. Тюренн скомандовал наступление. Знамя устремилось ввысь. Продвигаясь вперед, Франсуа видел, как после контратаки испанской кавалерии конница Конде отступила. Пехота противника мастерски опрокинула первую линию французского центра и захватила орудия. Чтобы закрепить свой успех, испанцы решительно двинулись дальше.
- Да сколько можно! – Гневно воскликнул Франсуа. Он и сам сейчас не мог понять толком, что именно злит его больше – упорство врага или молчание Луизы. Все это вместе подняло бурю в его душе, и на какой-то миг граф де Жарси почувствовал, словно задыхается от гнева.
Он приказал своим рядам сомкнуться, но уже знал, что ему придется отступить. Дон Франсиско Мело немедля приказал развернуть захваченные пушки в сторону Ланса. Орудия французов грозили в любой момент выстрелить по своим.
Известие, что пушки захвачены противником, Тюренну привез граф де Мей. Чертыхаясь про себя, маршал приказал поднять знамя Ла Тремуя. Таким образом, когда конница принца Конде пробила левый фланг испанской пехоты, и ее строй нарушился, в образовавшуюся прореху устремились кавалеристы Ла Тремуя, которые и рассеяли солдат противника. Схватка у пушек закипела с новой силой.
- Куда? – Не удержавшись, воскликнул Франсуа, когда увидел, что люди Гассиона пятятся назад.
Он ринулся к упавшему знамени раненого маршала, рискуя в любую секунду расстаться с жизнью.
- Назад! – Закричал граф де Жарси, поднимая знамя высоко над головой. – Назад!
Отступление людей Гассиона удалось остановить. Вид командира, столь отважно устремившегося к противнику, вдохновил даже самых нерешительных. Тем временем, Ла Тремуй не только заставил испанскую пехоту делать шаги назад, но и захватил все их орудия.
Конде с кавалерией, взъерошенный, потерявший где-то шляпу, мчался на правый фланг, добивать остатки испанской пехоты. Однако в тот момент, когда он приблизился к противнику, навстречу уже ехал испанский парламентер. Военачальники короля Филиппа признали победу при Лансе за французами.
Первый принц крови, Людовик де Бурбон-Конде, еще никогда не бодрствовал так долго. Казалось, день длится бесконечно, и его события так перемешались, что когда в сумерках его высочество знакомился с документами от испанцев, ему чудилось порой, что сражение состоялось не теперь, а накануне. Однако прежде чем удалиться в шатер и заняться составлением мирного договора, Конде выслушал несколько докладов от своих военачальников. Число убитых и раненых перевалило за девятую сотню.
С мрачным видом принц отдал приказ собрать тела всех погибших. Радоваться победе у него просто не было сил, и поэтому, когда с формальностями было покончено, испанцы откланялись и умчались прочь, он, наконец, смог вздохнуть спокойно и растянуться на походной кушетке. Надо было сделать только одно усилие, вертелось в голове у принца, еще одно маленькое распоряжение, и потом он немного отдохнет.
- Отправляйтесь в Париж, герцог. – Сказал Конде вызванному к нему Гаспару де Колиньи герцогу де Шатийону. – Сообщите королю весть о победе. Benedicite !
- Это большая честь для меня, ваше высочество. – Шатийон с рассеченной бровью низко поклонился. – Я немедленно еду.
Франсуа де Бове-Шантераку, конюшему принца Конде, было велено подать герцогу одного из лучших скакунов – гнедого жеребца, недавно приобретенного его высочеством. Шатийон не задержался в лагере ни на минуту, и когда он вскочил в седло, граф де Жарси и маркиз де Грийе встретились возле шатра принца.
Оба были настолько вымотаны, что просто молча обнялись и пожали друг другу руки.
- Я к Конде. – Коротко сообщил Жозеф, кивая на палатку. – Ты со мной?
Его высочество, не снимая грязных сапог, лежал на кушетке, полузакрыв глаза. Принц не спал. К своему удивлению он обнаружил, что в нем развилась привычка бодрствовать сутки и более.
- Проходите, господа, - произнес Конде, не оборачиваясь. Он услышал, что к нему вошли.
- Ваше высочество, - произнес Жозеф де Грийе, - теперь, когда битва завершена, намного проще выяснить, почему провалилась ночная атака Ламуссэ. Могу я заняться этим вопросом?
Конде предпринял попытку встать, но резкая боль в бедре не позволила ему этого. Принц поморщился и сел на кушетке. Он пытался понять причину боли, и не сразу увидел, что на обивке отчетливо отпечаталось большое кровавое пятно. Конде был ранен, но в горячке боя даже не заметил этого.
- Какое, к черту, выяснение, маркиз? – Конде снова поморщился. – Сейчас это заботит меня в самую последнюю очередь. У испанцев нет сил воевать. Сегодня или завтра они совершенно уверятся в этом, и тогда королева подпишет мир. Всё, наше дело сделано! Самое позднее через два месяца мы вернемся в Париж…
«Так скоро? – Не поверил граф де Жарси. – К лучшему. Надо вернуться и во всем разобраться».
- Кто-нибудь слышал о Гассионе? – Хрипло спросил принц.
Франсуа и Жозеф переглянулись.
- Маршал погиб, ваше высочество. – Тихо ответил граф де Жарси.
- Вот как? – Сквозь зубы промолвил Конде, протянув руку к колокольчику.
Принц позвонил, ему требовалась помощь врача.
- Ваше высочество, - удивленный небрежным ответом Конде, произнес Франсуа, - маршал Гассион сражался до самого последнего вздоха…
- Да нет же. – Раздраженно отозвался принц. – Вы не поняли меня… Где же он? – Пробормотал Конде, чувствуя, что боль усиливается. Слуга так и не подошел, а кровавое пятно тем временем становилось все обширней. Ни маркизу, ни графу, при этом не было видно, отчего так стремительно бледнеет его высочество. – Нет, - повторил принц, ведь разговор они не завершили, - мне все понятно…
Монтерей вбежал в шатер с крайне обеспокоенным видом. Он приблизился к принцу и зрачки его глаз от ужаса расширились.
- Позовите мне медика. – Выдавил из себя Людовик Конде и покачнулся.
С перекошенным лицом секретарь подхватил принца.
- Медика! – Закричал он, что есть мочи.
Франсуа не успел даже моргнуть, как Жозеф выскочил из шатра. Принц тяжело повис на руках своего секретаря, и графу де Жарси пришлось броситься ему на помощь. Конде лишился чувств, по-видимому, от потери крови. Лицо его быстро приобрело восковой оттенок, какой бывает у мертвецов.
Не позднее чем через минуту в шатер вернулся Жозеф. За ним спешил личный врач принца, Пьер де Бурдело, который сразу всех успокоил: ранение серьезное, но Конде будет жить. Медик запретил кому-либо беспокоить принца в ближайшие два или три дня, и выразительно взглянув на Монтерея, дал понять секретарю, что распоряжение касается и его тоже.
Франсуа и Жозеф решили вернуться на постоялый двор, но на выходе из шатра принца столкнулись с Ла Рош Гальяром.
- Меня подставили, Франсуа. – Жестко сказал маркиз де Грийе. – И я хочу понять, кому пришло это в голову.
Граф де Жарси не сразу понял, о чем идет речь. Он все еще был занят мыслями о мадмуазель де Монпансье, погибшем Гассионе и ранении принца Конде.
- Это будет правильно, Жозеф. – Согласно кивнул Франсуа. – На твоем месте я поступил бы так же.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1177
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:03. Заголовок: Глава 4


Глава 4.
Как успешно потерять и приобрести сторонников.

В ленивый послеполуденный час 20 августа 1648 года, просунув, по привычке, тонкую ладонь в алый бархатный кошелек для раздачи милостыни, коадъютор архиепископа парижского Поль де Гонди с удивлением обнаружил, что тот пуст. Не сказать, что открытие сильно взволновало прелата – с марта по август Гонди потратил на милостыню почти тридцать шесть тысяч экю – но заставило хорошенько задуматься. Финансовые дела духовного лица обстояли не лучшим образом, но зато его любили парижские бедняки.
- Цезарь в мои годы должен был в шесть раз больше меня. – Хмыкнул Поль де Гонди, отшвырнул кошелек на каминную полку и приказал закладывать карету.
Два последних месяца на улицах Парижа только и говорили, что-де как можно скорее нужно изгнать за пределы королевства кардинала Мазарини и генерального контролера финансов Паттичели Д`Эмери. Коадъютор сначала посмеивался – он и сам считал, что два итальянца переусердствовали с введением новых налогов. Затем, когда перешептывания сменились на гневные выкрики, стоило только карете Мазарини или Анны Австрийской покинуть пределы дворца, Гонди стал хмуриться. В воздухе запахло бунтом, да так отчетливо, что коадъютор забеспокоился, и решил во что бы то ни стало поговорить с королевой.
Прогрохотав по парижской мостовой, экипаж добрался до Пале-Рояля. Во дворце, еще недавно называвшемся Кардинальским (Жак Лемерьсе построил его для Ришелье два десятка лет назад), теперь проживала королевская семья. Этот переезд вызвал в столице неоднозначные суждения: была некая двусмыслица в проживании кардинала под одной крышей с вдовствующей королевой. Анна Австрийская и без того демонстрировала слишком большую привязанность к своему первому министру, а этот новый шаг не добавил ей популярности.
Невысокий, крепкого телосложения с лицом сластолюбца (в свои тридцать семь лет Поль де Гонди был не чужд плотским наслаждениям), коадъютор, рассматривая арки дворца из окна кареты, многозначительно хмыкнул. Он тоже считал, что королева поторопилась с переездом.
- И вам сюда, господин коадъютор?
Первым, кого встретил Гонди возле дворца, оказался Франсуа де Ларошфуко. Подслеповатым взглядом прелат отметил, что этот рослый темноволосый человек, носящий столько званий и титулов сразу – губернатор Пуату, принц де Марсийяк, маркиз де Гершевиль, граф де Ларошгюйон, барон де Вертей, Монтиньяк и Каюзак, сегодня одет не с той вызывающей роскошью, которая обычно была ему присуща. Марсийяк, прославившийся в столице не столько благодаря своим литературным талантам, сколько благосклонностью ослепительной герцогини де Лонгвиль, приехал к Пале-Роялю в обычном черном камзоле, из-под которого видна была белоснежная рубашка с пышным жабо, и в таких же черных шелковых панталонах.
«Так одевается проситель, - подумал про себя Гонди, мысленно оценивая наряд Франсуа де Ларошфуко, - интересно, что он тут делает?»
- Значит, вы меня опередили, ваше высочество? – Отозвался коадъютор с самой ласковой улыбкой.
Тонкие губы принца де Марсийяка изогнулись в улыбке.
- Увы, нет. От ее величества королевы мне передали, что вы просили об аудиенции четыре дня назад.
- Не спешите записывать себя в проигравшие… Что по этому поводу может сказать завсегдатай литературных салонов?
- Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна. – Улыбнулся Франсуа де Ларошфуко, который, как всякий обиженный человек, был падок до лести. Обида этого дворянина проистекала по причине, что он до сих пор не получил привилегий, полагавшихся ему как принцу. То были особые знаки отличия, включая право сидеть в присутствии короля.
- Вам ли сетовать на враждебность мира? – Покачал головой коадъютор. – По мне, так вы баловень судьбы, месье: молоды, талантливы, знатны, богаты и любимы. Да-да. Amor tussisque non celantur ! Но довольствуйтесь малым, и любое излишество покажется вам даром небес. Умеренность! Вот что должно отличать настоящего католика.
Эти слова человека, постоянно тратившего на милостыню солидные суммы, заставили Франсуа де Ларошфуко иронично усмехнуться. Гонди, понявший смысл улыбки, тем не менее, сохранял спокойствие.
- Все зависит от того, что считать даром небес. Для одних – это подаяние, другим требуется кусок посытнее.
- Ах, принц, - Гонди улыбнулся так учтиво, словно принц де Марсийяк только что сделал ему самый приятный комплимент, - сытость – это тоже один из пороков нашего времени. Мы так много потребляем, не замечая, что рядом с нами умирают от голода… Вот ваш костюм…
- Он скромен.
- Человек неискушенный наверняка так бы и решил. Но я-то знаю цену этому великолепному шелку. А ваши кружева? Ручаюсь, что их стоимость могла бы обеспечить прекрасное существование семьи из четырех-пяти человек на целый месяц. Мой друг, умеренность, это то, чего французский Двор не знает.
- Уж не собираетесь ли вы обратиться к ее величеству с предложением ввести эдикты, умеряющие роскошь?
- О, что вы. Да и ее величество не склонна прислушиваться к моим советам. Кто нынче может похвастать влиянием на королеву, кроме его высокопреосвященства?
- Подумать только! – Воскликнул Франсуа де Ларошфуко со смешком. – А ведь двадцать лет назад ее величество не переносила вид человека в алой сутане! Уж я-то могу судить об этом!
«Так-так, - думал Марсийяк, разглядывая коадъютора, - ты-то сюда явился тоже не для выражения своего почтения. Значит, с просьбой. Хотелось бы знать, с какой!»
- Было приятно видеть вас, ваше высочество, - промолвил Гонди, дав понять Франсуа де Ларошфуко, что более не может задерживаться. Принц де Марсийяк учтиво поклонился коадъютору, и Гонди продолжил свой путь в Пале-Рояль.
Чудесный барочный дворец с огромным садом на улице Сент-Оноре, всего в двух шагах от Лувра, по завещанию Ришелье перешел королевской семье. Родственники кардинала недовольно морщили лбы: здесь была собрана превосходная коллекция живописи. По описи, опубликованной после смерти кардинала, короне перешли 262 картины, среди которых значились работы Леонардо да Винчи, Рафаэля, Тициана, Рубенса и Дюрера. Коадъютор, проходя через залы дворца, смог увидеть некоторые из этих живописных жемчужин. Через четверть часа после прибытия в Пале-Рояль ему разрешили пройти к королеве.
Гонди считался хорошим физиономистом, и его трудно было обмануть благосклонной улыбкой. К тому же он знал, что Анна Австрийская не расположена к нему. Но королева улыбалась, и как показалось коадъютору, улыбалась сегодня искренне.
Анна Австрийская и во всем блеске молодости не считалась первой красавицей Двора. Теперь же краски и вовсе поблекли. С годами черты ее лица стали резче, мясистый габсбургский нос как будто увеличился, и отчетливо проступил второй подбородок. Как всякая женщина, желающая нравиться, королева предпринимала ухищрения, чтобы казаться моложе: но румяна, помада, массивные драгоценности на шее, не уменьшали ее лет, а скорее, прибавляли. Да и переживания не могли не сказаться: коадъютор ручался, что с момента последней встречи у Анны Австрийской прибавилось морщин.
- Ваша просьба о встрече меня, признаюсь, удивила. – Молвила королева, занимая место на невысоком пуфике.
Коадъютор огляделся – он ожидал увидеть кардинала, и нашел его в самом углу кабинета. Джулио Мазарини словно собирался остаться незамеченным, но при всем желании у него, с головы до ног в алом, не получилось бы слиться с бледно-бежевой обстановкой этой залы.
- Ваше величество оказали мне честь, - поклонился прелат, ожидая реплики и от Мазарини. Но кардинал по-прежнему молчал. – И я уверяю вас, что воспользуюсь ею во благо Франции.
Анна Австрийская словно не замечала кардинала, и если бы Гонди не был полностью уверен, что у нее за спиной стоит Джулио Мазарини, то посчитал бы его образ обманом зрения.
- Вероятно, вы знаете, господин коадъютор, - продолжала королева, сидящая так прямо, будто у нее в корсете находились железные прутья, - что благополучие Франции ныне зависит не только от монархов.
- Именно поэтому я здесь. Мой первейший долг, как духовного лица, и как человека, чье положение в парижском парламенте можно считать прочным, обеспокоиться сложившейся ситуацией и предложить из нее самый достойный выход.
- Только бы этот выход не заставил нас снова поменять дворец, - усмехнулась королева.
- Уверяю вас, я приложу все усилия, чтобы подобного более не повторилось.
- Вы слишком во многом уверяете ее величество, - раздался голос кардинала с легким акцентом – он чуть растягивал гласные.
Мазарини приблизился к королеве и Гонди, теперь его можно было рассмотреть лучше. Кардиналу в ту пору было сорок шесть лет. Алая сутана очень шла к его смуглому лицу с тонкими изящными чертами. При всей кажущейся изнеженности этого лица, наблюдателя не мог ввести в заблуждение решительный подбородок и резкий изгиб тонких губ.
- Ваше преосвященство неверно расценили мои слова, - ничуть не смутился коадъютор, - я всего лишь пытался сказать…
- Вы слишком многое обещаете. – Оборвал его Мазарини, и вышло это довольно грубо. – Для человека в вашем положении.
- Судите сами. – Улыбнулся Гонди, разводя руками. Внутри у него похолодело от такого приема, но он сразу решил для себя, что виду не подаст, будто напуган. – Вам судить, имею я на это право или нет. Если говорить прямо, а, по-видимому, вы ожидаете этого от меня, я пришел сюда, чтобы предложить вашему величеству и вашему преосвященству пойти навстречу парламенту и потушить огонь раздоров. Сейчас для этого самое время.
- О! – Воскликнула королева, и по ее лицу стало понятно, что Анна Австрийская почувствовала себя оскорбленной.
- Не кажется ли вам, - произнес Мазарини, не меняя жесткого тона, - что поступки парижского парламента представляют угрозу для французской монархии? И не находите ли вы, господин коадъютор, что парламент давно переступил через все мыслимые границы в оскорблениях и обвинениях против ее величества?
- Угрозу, да еще какую! – Поддержала кардинала королева. –«Неприкосновенность личности и имущества; заключение без следствия не более, чем на 24 часа, сокращение на четверть тальи , освобождение из тюрем всех заключенных, попавших туда за неуплату налогов, запрещение без согласия парламента учреждать новые должности и вводить новые налоги», - Анна Австрийская без запинки перечислила требования членов палаты Святого Людовика, с которыми ее вынудили согласиться 31 июля, и напоминание об этом поражении до сих пор приводило в бешенство гордую королеву. – Дать им волю, они захотят утверждать на трон самого короля!
- Не могу судить об оскорблениях, - поклонился Гонди, отвечая на слова Мазарини - ибо считаю, что мерзости не достойны ушей священнослужителя, но ситуация так критична, что, пожалуй, возможно позабыть на время о взаимных обидах. Ведь ее величество не станет отрицать, что и у парижского парламента есть поводы для раздражения?
- Вы слышите, ваше преосвященство? – Воскликнула Анна Австрийская, поворачиваясь к кардиналу, стоящему все еще у нее за спиной. – Вас назвали «поводом для раздражения»! Господин коадъютор, что бы ни сделал кардинал, любой его шаг будет вызывать недовольство. Здесь дело только в подогреваемой, и довольно умело, слепой ненависти.
- У членов парламента и мысли не было разжигать народное недовольство. – Мягко возразил Гонди. – Оно растет само, по мере того как война с испанцами исчерпывает ресурсы Франции. Д’Эмери уже повысил земельную ренту, обложил налогами королевских чиновников и столичных буржуа. Я не берусь говорить за тех, кто бунтовал в Лангедоке и Анжу, но мне понятно, отчего восемь месяцев назад в Париже восстали рантье.
- Которых поддержал парламент! – Зло воскликнула королева. – Эти ваши Бламениль и Бруссель!
Коадъютор отвел взор.
- Если вы согласны увидеть в моем лице дипломата, стремящегося уладить конфликт между двумя сторонами, я буду признателен вам за оказанную честь. – Вымолвил он.
На дряблых щеках Анны Австрийской проступили красные пятна – признак тщательно подавляемого ею раздражения. Она бросила выразительный взгляд на кардинала, который можно было расценить не иначе, как мольбу о помощи. Джулио Мазарини ответил ей таким же говорящим взглядом, и смысл коадъютор Гонди легко распознал: «Если мы позволим ему выступить этаким миротворцем, мы будем обязаны ему. Еще неизвестно, что потребует этот мерзавец взамен. А кроме того, шаг навстречу парламенту – это явное унижение!».
- Нынче европейские парламенты позволяют себе слишком многое, - с досадой молвила королева, - они даже возомнили, что имеют право решать судьбы божьих помазанников. Боюсь, что парламент Парижа перенял все дурные начинания своих коллег по другую сторону пролива. Я не слишком доверяю бунтовщикам, господин де Гонди.
- Вашему величеству не стоит опасаться…
- Кто говорит о страхе? – Резко перебила коадъютора Анна Австрийская. – Я? Вы позволяете себе это замечание по причине, что я покинула Лувр и укрылась здесь? Так вы ошиблись, господин де Гонди! Мой переезд был продиктован только заботой о сыне. Как вы знаете, королю Людовику всего десять лет, и у него нет сил и возможностей для противодействия всяким недовольным.
- Я уже позволил себе заметить вашему величеству, - сказал коадъютор, и сам начиная выходить из себя, - что для недовольства есть причины, и устранив их…
- По-моему диктовать условия королеве не может даже парижский коадъютор, - бесцеремонно заметил Мазарини. – Вы забываетесь, господин де Гонди.
- Ваше высокопреосвященство снова неправильно расценили мои слова. Я пришел сюда вестником мира, и очень хочу восстановить в Париже покой и порядок. Ни для вас, ни для ее величества не секрет, что для того требуется предпринять ряд шагов. Как человек в высшей мере разумный, вы согласитесь со мной, что это даже не компромисс. Это выход из нынешнего непростого положения. Это никоим образом не заденет и не унизит ее величество. Все, что требуется, это снизить налоги, помириться с парламентом…
- И выслать из страны кардинала. – Закончила Анна Австрийская, с усмешкой на устах.
«Глупая упрямая стареющая женщина. – Подумал коадъютор, стараясь изо всех сил скрыть свое негодование. Он смотрел на королеву, и в нем росло отвращение к ней. – Ради своей страсти к Мазарини она готова пожертвовать Францией!»
- Я вас правильно поняла? – Надменно осведомилась Анна Австрийская. – Среди необходимых условий мира – кардинал должен покинуть страну?
- Ваше величество, - поклонился Гонди, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось развернуться и уйти, настолько бессмысленной оказалась его миссия, - вам достаточно принять у себя членов парламента и поговорить с ними откровенно. Возможно, такая крайняя мера и не потребуется. Хотя не скрою, что присутствие его высокопреосвященства в королевстве многие считают неприемлемым.
- Принять членов парламента! – Воскликнула Анна Австрийская и в величайшем возбуждении поднялась с пуфика. Теперь она стояла рядом с кардиналом, и в ее глазах было столько негодования, что случись де Гонди сказать еще что-то неприятное, складывалось впечатление, будто королева готова расцарапать ему лицо. – Ну, это уже слишком даже для меня! Спросите-ка Анриетту де Бурбон, изгнанную из страны королеву Англии, к чему приводит такая снисходительность к парламенту! Сначала эти люди готовы идти на мировую, потом они задирают нос и считают себя стоящими превыше государя, а потом они гонят из королевства своих монархов!
- Ваше величество, - вмешался Мазарини, - вы как раз просили меня напомнить, что со дня на день в Париж приедет изгнанная королева Англии.
«Никто ее не гнал, - мрачно и зло размышлял де Гонди, - убежала, боясь расправы»
- Пример ее величества, вашей кузины, - вздохнул коадъютор, - ясно показывает, как не должно вести себя в подобной ситуации. При финансовых затруднениях и политическом кризисе, самое последнее дело обострять ситуацию арестами. Напротив, было бы правильнее попытаться завоевать расположение парламента, а равно и народа.
- Если народ не любит своего короля – этот народ пропал. – Анна Австрийская снова опустилась на пуфик. Эту фразу она произнесла с таким лицом, словно за нею записывали. – Короли – помазанники божьи, и претендовать на их власть, все равно, что оскорбить бога. Как духовное лицо вы должны бы это знать.
- Я знаю, что парижане жалуются на голод.
- Увы, господин коадъютор, - с нехорошей улыбкой возразил Мазарини, - у нас в распоряжении нет таких средств, как у вас, чтобы раздавать милостыню направо и налево. Времена нынче трудные, не спорю, но Франция знавала и похуже. Если королева ограничивает себя во всем, парижане могут последовать ее примеру. Что же касаемо вашего предложения пообщаться с членами парламента, то, вероятно, я бы мог его рассмотреть. Конечно, не ее величество должна идти к депутатам. Здесь скорее работа для первого министра. И я обещаю вам, что как следует поразмыслю над ситуацией. Погасить этот огонь – наша общая задача. Но вот каким образом – мы должны подумать.
- Ваше высокопреосвященство, вероятно, представляет себе, что времени у нас в запасе немного? – Сдержанно молвил де Гонди.
- На этот счет у меня свои соображения, господин коадъютор.
«Все ясно, - Гонди понял, что пора уходить, - они боятся использовать меня как посредника и надеются обойтись собственными силами. Тогда, в случае победы, им никого не придется благодарить. Затея понятная, но политически неправильная. Появление Мазарини в парламенте вызовет вовсе не тот эффект, на который они оба рассчитывают. Ну а королеве самой решать такой вопрос и вовсе не под силу. Она затвердила себе одно: «я королева», позабыв, что нынче быть королевой не такой уж приятный жребий. Нужна ловкость и хитрость, да вот Анна Австрийская, кажется, эти качества подрастеряла».
Коадъютор еще раз заверил королеву и первого министра в своем стремлении помочь Франции, и его милостиво отпустили. По ступеням вниз де Гонди спускался, вытирая пот на лбу большим белым батистовым платком. Он отлично сознавал в эту минуту, что пробудь он в кабинете королевы на четверть часа больше, его арестовали бы за дерзость.
Поль де Гонди так разволновался, что не сразу заметил, как его окликнули. Повернувшись, он заметил на выходе из дворца Франсуа де Ларошфуко.
- Все прошло удачно? – Спросил дворянин, хотя выражение лица коадъютора убеждало его в обратном.
- Более чем, мой принц. Теперь ваша очередь. Имейте в виду: королева не одна. Вам придется беседовать с ней в присутствии кардинала Мазарини.
Франсуа де Ларошфуко закусил губу.
- Желаю вам успеха, - коадъютор произнес это без тени иронии, но Марсийяк внимательно посмотрел на него, будто ожидая подвоха, - нет же, в самом деле. Я желаю, чтобы ваше дело было также быстро рассмотрено, как мое!
«Все понятно, он идет снова говорить о своем титуле принца, - подумал Гонди, продолжая вытирать пот со лба, - учитывая, как разозлилась королева при встрече со мной, могу спорить, что Марсийяк уйдет ни с чем».
Оба просителя тепло распрощались, и Гонди вышел на воздух. Экипаж подали тотчас, но к себе коадъютор решил пока не возвращаться. У него появилась новая идея, и потому, высунувшись из окошка кареты, Гонди коротко приказал кучеру:
- В Люксембургский дворец!
Из всех королевских резиденций Парижа трехэтажный Люксембургский дворец, более других был похож на итальянские палаццо, хотя подражали их стилю архитекторы многих зданий. Даже руст, покрывающий стены дворца, и массивные витые колонны напоминали Дворец Питти. Центральный павильон фасада увенчали куполом и соединили галереями два боковых павильона. Нынешний владелец, герцог Гастон Орлеанский, получил этот роскошный дом в наследство от матери, покойной королевы Марии Медичи.
Коадъютор де Гонди прежде лишь раз или два бывал в резиденции Гастона Орлеанского, и потому с большим вниманием принялся разглядывать из окошка кареты овальный пруд перед фасадом, и парк, в котором белели скульптуры. Прибыв к парадному входу, Гонди подивился отсутствию людей возле дворца. Это было тем удивительно, что Гастон Орлеанский, как принц крови, имел право содержать собственный Двор, и как было известно коадъютору, на службе королевского дяди состояли около сотни дворян, не считая тех, кто прислуживал дочери Гастона, мадмуазель де Монпансье. В этот же час возле Люксембургского дворца пробегала разве что кошка, а на встречу коадъютору попались камердинер принца и еще двое слуг.
- Его королевское высочество принимает? – С тревогой спросил коадъютор.
- Да, господин де Гонди, - камердинер в зеленом камзоле сделал кислую гримасу, - они вчера снова крепко поругались с дочерью, и герцогиня с утра уехала.
- Как? – Воскликнул Гонди, пораженный до глубины души
- Нет ни ее высочества, ни придворных дам, ни кавалеров свиты. Все вместе сели в экипажи и были таковы.
- А что же отец?
- Пребывают в ярости. Прикажете доложить о вас?
- Да, пожалуй… - Пробормотал коадъютор. Сегодня ему решительно не везло – застать в недобром расположении сначала королеву и Мазарини, а затем и принца крови!
Коадъютора со всеми подобающими почестями провели внутрь и предложили ему подождать в передней личных покоев герцога Орлеанского. Де Гонди снова неприятно поразили тишина и безлюдье.
Трепет прелата можно было понять: ему предстояло встретиться с принцем, чей вздорный и неуживчивый нрав давно стали притчей во языцех. Ему недавно исполнилось сорок лет, и хотя некоторые дамы называли его привлекательным, а положение Гастона после смерти брата упрочилось, он не заслужил во французской столице ни уважения, ни славы. Осадой Ла-Рошели в 1628 году он командовал номинально, много раз пытался поднять мятеж против Ришелье, но всегда неудачно. Последний заговор, душой которого стал дворянин де Сен-Мар, особенно дорого стоил принцу – за мятеж он поплатился регентством, и после смерти Людовика Тринадцатого при малолетнем наследнике правительницей провозгласили Анну Австрийскую. Этот факт последние шесть лет вызывал особенное негодование Гастона Орлеанского, но даже у собственной дочери принц не находил поддержки. Мадмуазель де Монпансье требовала от него права самостоятельно распоряжаться огромным состоянием своей покойной матери, что естественно, не нравилось его высочеству.
- Вы можете сесть, господин де Гонди, - раздался властный холодный голос, и коадъютор обернулся. Двери были распахнуты, и на пороге появился Гастон Орлеанский. Одетый по последней моде – в золотисто-бежевый камзол с разрезанными рукавами, сквозь которые была видна тончайшая белоснежная рубашка, в короткие панталоны, завершавшиеся кружевными манжетами, принц прошел по комнате, встал, небрежно опираясь о каминную полку, и принялся разглядывать многочисленные перстни на своих длинных белых пальцах.
- Благодарю, ваше высочество. – Коадъютор воспользовался любезностью герцога Орлеанского и присел на высокий стул с мягкой спинкой, оказавшись прямо напротив Гастона.
- Вы были у королевы? – Спросил дядя короля, и у коадъютора удивленно поползли брови на лоб. – Ничего странного в этом вопросе нет. Судя по тому, что происходит в Париже, вы должны были поехать в королеве. И раз вы у меня, я представляю, что ваш визит оказался неудачным.
- Ваше высочество демонстрирует такую прозорливость, что у меня просто нет слов.
- Будучи сыном короля, братом короля и дядей короля, господин коадъютор, я научился распознавать многие вещи.
- Тогда ваше высочество должны знать, что ситуация в столице скверная.
Гастон кивнул. Хотя многие парижские модники предпочитали теперь носить парики, у герцога была своя отличная шевелюра.
- И вы пришли ко мне?...
- Чтобы предложить вам союз, ваше высочество.
- С кем? Против кого? Как вы знаете, первый ответ предполагает наличие второго. Поэтому я сразу задаю вам два вопроса.
- С парламентом, безусловно.
- Значит, против королевы?
- Ваше высочество, - серьезно молвил коадъютор, с этой минуты решивший разыгрывать из себя простака, раз уж герцог взял на себя труд казаться философом, - ни в коей мере, ни в малейшей степени! Как лицо духовное, я доведен до отчаянья положением дел. И если ее величество не может, или не хочет прилагать усилий для усмирения народа, значит, это необходимо сделать кому-то другому. Ведь мы стоим на пороге гражданской войны, ваше высочество! И стоит только предпринять один неосторожный шаг, как в Париже начнут строить баррикады.
- Да в Париже уже постреливают. – Заметил Гастон. – Мне давеча жаловался один из моих придворных… Итак, вы говорите про союз. Вы пришли ко мне только за этим?
- Подтверждаю это еще раз, ваше высочество.
- Я лишь хотел убедиться, что вы не намерены просить у меня каких-либо благ для себя или для ваших друзей и близких.
«Еще бы, - с усмешкой подумал де Гонди, - ты настолько скуп, что не протянешь мне и кружки воды на берегу озера».
«Значит, королева не просто отвергла, она еще и оскорбила этого коадъютора, - сделал вывод Гастон Орлеанский, соизволив, наконец, поднять глаза на гостя, - а может быть, пригрозила арестом. Он бы не пришел просто так. Как интересно складывается все в Париже нынче».
- И все-таки я не могу не выразить своего изумления, господин де Гонди, - продолжал Гастон, сделав два шага по зале. Он оказался теперь за спиной коадъютора, но мог видеть выражение лица своего гостя при помощи зеркала. – Видите ли, в наше время союз кого-либо с кем-либо налагает на обе стороны очень большие обязательства. Это не только попахивает смутой, это похоже на государственную измену.
«Кто бы говорил! – Чуть не воскликнул де Гонди, искренне поражаясь морализаторскому тону принца. – Из-за его интриг погибли Шале, де Ту и красавец де Сен-Мар, а он рассуждает о предательстве! Удивительно, но у принцев свои законы совести, и свои десять заповедей!»
- Ваше высочество, - коадъютор не снимал маску простака и теперь, - рассудите сами: а что мне еще остается делать? Ее величество отказывается мириться с парламентом, а его высокопреосвященство выражает сомнение в успехе этого дела. Я же вижу ситуацию изнутри, и я ручаюсь вам, что парламент остро нуждается в королевской поддержке! Настало время идти друг к другу навстречу. Но если Пале-Рояль не сделает этого, то пускай флаг примирения поднимет Люксембургский дворец! Ваше участие в этом деле придаст вам такого политического веса, что отказываться от него в высшей мере неразумно. Вы сделаете благое дело для парламента, и вас парижане провозгласят своим заступником!
- Парижане переменчивы, господин коадъютор. Они легко забывают чужие заслуги.
- Не в делах такого рода. Будьте их главарем, выслушайте требования парламента, и вы уже поможете нам.
- Вам? А ваша заинтересованность господин де Гонди? Вы что будете иметь с этого примирения?
- Consumor aliis inserviendo . – Потупил взор коадъютор. – Я не жду для себя никакой выгоды. Я действую только как духовное лицо, заботящееся о благе своей паствы.
«Скажи лучше – как ловкий интриган, намеревающийся объявить себя спасителем Франции! – Улыбаясь, думал Гастон Орлеанский. – Я пойду с тобой, а потом ты будешь рассказывать всем, как принц крови внял твоим мольбам. Если ты так легко меняешь союзников за один день, как же я могу тебе верить?».
Поль де Гонди подозревал, о чем размышляет дядя короля. Именно поэтому поспешил добавить:
- Ваше высочество окажет честь парижскому парламенту своей поддержкой. Таким политическим урокам, я уверен, с восторгом внимал бы юный король Людовик Четырнадцатый, случись вам быть при нем регентом.
- О, мой друг, вы перегибаете палку! Уж не хотите ли вы соблазнить меня регентством? – Презрительно молвил Гастон, снова делая несколько шагов по залу, и оказавшись снова возле каминной полки. – Успехи ее величества королевы в делах политики, конечно, невелики, но ведь существует закон. Нет-нет, не касайтесь более этой темы. Поддержка парламента – это еще куда ни шло. Но вот регентство…
- Так вы согласны, ваше высочество?
- Посмотрим. – Быстро и как будто сквозь зубы ответил Гастон Орлеанский. – Я должен все взвесить. Парламенту, нет сомнений, было бы лестно получить одобрение пэра Франции и члена Большого королевского совета, но…
Коадъютор встал и поклонился:
- Я буду ждать вашего ответа с большим нетерпением. Вокруг все так стремительно меняется, что я вынужден просить вас немного поторопиться.
- Я сам найду вас, не сомневайтесь.
Принц и прелат распрощались. Гастон Орлеанский удалился в свои покои и потребовал, чтобы его беспокоили лишь в крайнем случае, а Поль де Гонди вышел на улицу. Пале-Рояль он покидал, задыхаясь от жары, теперь его почти что бил озноб.
Коадъютор уже хотел было сесть в экипаж, как вдруг заметил, что в ворота Люксембургского дворца въезжает еще одна карета. Сначала он решил, что возвращается мадмуазель де Монпансье, и собрался выразить ей свое почтение, но, приглядевшись получше, едва не расхохотался: экипаж, мчащийся к дому Гастона Орлеанского, был украшен гербами Ларошфуко и Марсийяк.
«Этот принц также успешно поговорил с королевой, как и я, - де Гонди, изо всех сил пытаясь сохранить серьезность, проследил, как Франсуа де Ларошфуко вылезает из кареты, - выходит, он тоже решил поискать справедливости у Гастона.»
- Его высочество совсем один! – Прокричал коадъютор вместо приветствия. – Никогошеньки поблизости! Вы как раз вовремя!
Франсуа де Ларошфуко выглядел раздосадованным.
- Благодарю, это очень кстати! – Сдержанно отозвался принц, поравнявшись с коадъютором. – Мне как раз нужно сказать ему несколько слов.
«Итак, королева сегодня потеряла по крайней мере, двух союзников, - подытожил де Гонди, - правда, отвергнув притязания принца де Марсийяка, она закрепила еще и вражду с госпожой де Лонгвиль. Довольно глупо. А вот герцог Орлеанский может обзавестись новыми сторонниками. Если Анна Австрийская продолжит с такой же настойчивостью разбрасываться своими верными слугами, я недорого дам за нашу французскую монархию».


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1178
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:06. Заголовок: Глава 5


Глава 5.
Дублёр.

- Не смею задерживать вас более ни минуты, господин де Шатийон! – С поклоном молвил молодой мужчина в широкополой шляпе и коротком вишневого цвета плаще. – Вести, которые вы везете, настолько необходимы парижанам, что я не прощу себе, если они достигнут столицы с опозданием хотя бы в четверть часа!
- В таком случае вы не обидитесь на меня, граф Шаффл, если я немедленно покину вас. – Ответил, тоже с поклоном, его собеседник, и вскочил в седло. – Мне бы хотелось попасть в Париж до полуночи.
Тот, кого назвали Шатийоном, в мгновение ока скрылся в облаке пыли, вырвавшемся из-под копыт лошади. Человек в вишневом плаще прикрыл лицо рукой, чтобы в глаза не попал песок, и отвернулся. Окинув взглядом постоялый двор – унылую двухэтажную гостиницу с соломенной крышей, старую телегу под ее окнами и небольшое огороженное пространство, где разгружали экипаж без гербов, граф Шаффл не удержался от презрительной гримасы.
В этот момент две женщины осторожно спускались по шатким ступеням гостиницы. Одна из них – немолодая, очень маленького роста, вся в черном, куталась в шаль, хотя погода стояла теплая. Вторая дама, лет двадцати пяти, почтительно следовала за ней, держа в руках шелковую сумочку, в которой всегда были готовы носовые платки, кошелек и нюхательные соли. Граф Шаффл почтительно поклонился женщинам, и уже собирался что-то сказать, как немолодая особа остановила его:
- Только не называйте имен, дорогой друг! – Воскликнула она по-английски, и закуталась в шаль еще глубже. – На этом убогом дворе нас, конечно, не узнают, но могут подслушать.
- Как пожелаете, - согласился граф.
- Называйте меня просто «мадам баронесса», - предложила женщина в черном, - а наша очаровательная Каролина станет сегодня вашей сестрой, если вы не против.
Компаньонка дамы, чье слово было здесь, очевидно, решающим, взглянула на графа с усмешкой на устах.
- Мой новоявленный брат, вы уже побывали в своих комнатах? – Спросила она звучным приятным голосом.
- Не имел удовольствия.
- Вы его и не получите! – Рассмеялась Каролина. – Баронесса подтвердит, что мы еще никогда не ночевали в условиях, подобных этим. Это просто хлев!
- Да, но солнце клонится к закату, и нам просто необходимо отдохнуть. – Вздохнула «баронесса». – Дети уснули сразу же, мне даже не удалось накормить их ужином… Вы уже идете спать, Ален?
Граф Шаффл отрицательно покачал головой.
- Я отдам все необходимые распоряжения о лошадях, а потом еще немного постою на свежем воздухе. За прошедший день мы пережили столько событий, что, ручаюсь, сон не придет ко мне.
Баронесса снова вздохнула и мельком оглядела постоялый двор. В сумерках он казался ей мрачным.
- Я – и ночую здесь! – Прошептала немолодая дама, качая головой.
Каролине показалось, что в глазах ее спутницы блеснули слезы, и поспешила раскрыть шелковую сумочку, но баронесса мягко остановила ее.
- Ваша преданность мне так дорога, мой друг!
- Ваше величество, я беспокоюсь о вас, - почти беззвучно молвила Каролина, - не лучше ли поискать ночлега в другом месте?
Миниатюрная женщина в черном печально покачала головой. Никто сейчас не узнал бы в ней английскую королеву Анриетту де Бурбон (или, как ее называли по другую сторону Ла Манша – Генриетту), супругу Карла I Стюарта и сестру покойного короля Людовика Тринадцатого. С того времени, как она покинула родные берега, Анриетта Английская сильно похудела, ее глаза больше не излучали живого блеска, а на висках отчетливо проступила седина. Некогда беззаботная и прекрасная французская принцесса вернулась на землю своих предков грустной и постаревшей.
- Дорогая Каролина, - сказала королева, - постарайтесь все-таки называть меня баронессой. Мой приезд не является тайной, но здесь, коли нас обнаружат, мы можем столкнуться с неприятностями. Кто знает, вдруг мы покажемся грабителям хорошей добычей, хоть у нас и ни гроша?
- Простите. – Прошептала компаньонка Анриетты Английской.
Ален встретился взглядом с «сестрой». Глаза леди Рэдфорд цвета крепкого чая излучали спокойствие и уверенность. Каролина была хороша в простом темно-синем дорожном платье. Она оставила шляпу в комнатах наверху, но, несмотря на длительное путешествие, ни малейшего беспорядка не оказалось в ее гладкой прическе. Граф Шаффл невольно отметил, что черные волосы молодой женщины красиво переливались в последних лучах солнца, и это его пристальное внимание заставило Каролину нахмуриться.
- А вас, граф Шаффл, я не устаю благодарить. – После этих слов Ален снова поклонился. – Наше путешествие не состоялось бы, не окажи вы нам поддержку.
Ее величество и леди Каролина Рэдфорд пробыли во дворе гостиницы еще несколько минут, а потом поднялись к себе. Обе женщины смертельно устали – сначала они торопливо покинули английскую столицу, ежеминутно рискуя быть схваченными сторонниками Оливера Кромвеля, затем пережили непростое путешествие по морю, и теперь мчались по земле Франции, стремясь попасть в Париж как можно скорее. Анриетта де Бурбон более не могла находиться в пределах своих владений. Король Карл I, ее супруг, уже несколько лет пребывал в заточении, и подлинным владыкой Англии теперь был не монарх, а члены парламента. Попытки золотом обеспечить мужу свободу провалились, и Анриетта теперь не могла ручаться ни за свою жизнь, ни за жизнь своих детей, некоторые из которых остались заложниками в Англии. Королева надеялась найти приют у своих французских родственников, и пока, насколько ей было известно, Анна Австрийская не возражала против этого. В Париже их вряд ли ожидал гостеприимный кров, Анриетта уже была наслышана о беспорядках по другую сторону Ла Манша, но положение семьи Стюартов стало настолько отчаянным, что иного выхода королева Англии придумать не сумела.
Карету полностью разгрузили, лошадей отвели в стойла, граф Шаффл проследил, чтобы все распоряжения выполнили максимально точно. Он не пошел спать сразу же после этого вовсе не из опасений, что не заснет. Какое-то предчувствие заставляло его оставаться на воздухе, хотя сумерки сгущались.
«Неужели и я становлюсь сентиментальным?» – Ухмыльнулся Ален, взглянув на поблескивающий среди туч серпик луны. Граф Шаффл вдыхал французский воздух с не меньшим трепетом, чем королева Анриетта, хотя не собирался признаваться в этом даже самому себе. Он тоже впервые ступил на эту землю спустя много лет.
- Господин маркиз!
Ален вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял рослый молодой детина в дорогой ливрее и выжидающе смотрел на него.
- Господин маркиз, не подойдете ли вы к карете моей госпожи?
Граф Шаффл еле-еле сдержал улыбку. Малейшие признаки усталости мгновенно испарились. Он почувствовал приближение забавного приключения, и как всякий авантюрист упустить такую возможность не желал. Именно поэтому Ален состроил серьезную гримасу и на вопрос лакея ответил утвердительно.
Детина в ливрее проводил графа Шаффла мимо старой телеги к изгороди возле гостиницы. Ален в полумраке и не заметил, что в этом месте покосившийся забор образует еще один выход. Ничуть не изумляясь, граф Шаффл оказался возле большого и, по-видимому, дорогого экипажа. Он понятия не имел, как вести себя дальше, никаких предположений о том, к кому его привели, у него также не зародилось, но на всякий случай Ален бросил пристальный взгляд на гербы, красовавшиеся на дверцах кареты. Было бы светлее, он наверняка распознал бы, кому они принадлежат, но сейчас успел заметить только герцогскую корону.
Едва Ален поравнялся с каретой, как из окошка высунулась белокурая головка прелестной молодой женщины. В сумерках ее бирюзовые глаза сверкали не хуже алмазов, украшавших длинную шею и волосы.
- Какой мерзкий постоялый двор!.. А я уже было подумала, что вы мне померещились, господин де Грийе, - молвила путешественница, улыбаясь Алену. – Неожиданная встреча, и приятная.
- Не могу не согласиться, ваше сиятельство. А я не поверил своим глазам, увидев вас.
- Отчего же? Разве вы не знаете, что в миле отсюда, в Нуази, находится одно из моих поместий? Ах, ну вы же никогда не были у меня! Исправим это, маркиз. Сегодня у меня собирается маленькое общество, и я требую, чтобы вы к нему присоединились.
- Вы слишком великодушны.
- Я просто любопытна. Я хочу услышать обо всем первой. Вы ведь везете сообщение в Париж? Королева подождет до утра, тем более, все равно вас в ночи не примут. Скажите же пока кратко: как мой брат?
- Начну с того, что битва при Лансе выиграна, герцогиня. – Осторожно начал Ален, припоминая рассказ де Шатийона. Он боялся попасть впросак, и испортить свое приключение.
- О! Слава великому Конде! Мой брат великолепен, не так ли? – Восторг герцогини был настолько велик и искренен, что Ален усмехнулся.
«Значит, маркиз де Грийе, за которого меня принимают, - подумал он, - служит у Конде и довольно накоротке общается с герцогиней де Лонгвиль, а это, безусловно, она. Любопытно!»
Анна-Женевьева де Лонгвиль, урожденная принцесса Конде, одарила Алена благосклонной улыбкой и протянула ему руку для поцелуя.
- Итак, решено? – спросила она, впрочем, прозвучало это скорее утвердительно. – Через два часа будьте у меня. Все жаждут пообщаться с вами. Столь блестящие новости нужно достойно отметить!
- Есть и печальные, ваше сиятельство. – Ален скорбно сдвинул брови.
Герцогиня передернула плечами, и неопределенно махнула рукой.
- Увы, это война. Меня больше интересует судьба брата. Обо всем подробно, маркиз, вы слышите? Расскажете мне все-все!
Мадам де Лонгвиль поехала дальше, а Ален вернулся к гостинице. На ступенях, поджидая его и накинув на плечи мантилью, стояла Каролина Рэдфорд. Она была немного выше его, а за счет каблуков и ступеней эта разница стала еще значительней, поэтому Ален, чтобы говорить на равных, поднялся тоже.
- Я слышала шум экипажа, братец, - леди Редфорд кивком указала в ту сторону, где граф Шаффл только что беседовал с герцогиней де Лонгвиль. – Встретили еще кого-то из знакомых?
Ален кратко рассказал о своей беседе с сестрой принца Конде, а Каролина все время, пока он говорил, немного хмурилась.
- И вы поедете? – Воскликнула она. – Вы не боитесь, что вас разоблачат?
- Невозможно. Герцог де Шатийон рассказал мне столько о сражении при Лансе, что я выдержу экзамен даже перед самим принцем Конде.
- Но, - леди Рэдфорд огляделась и заговорила тише, - вы же не маркиз де Грийе! Вы разговаривали с герцогиней в сумерках, она могла бы принять вас даже за папу Римского. Но там, в Нуази, освещение будет получше!
- Видите ли, миледи, - беззвучно рассмеялся Ален Шаффл, - мне не так трудно изобразить господина маркиза по той причине, что Жозеф де Грийе – мой родной брат. У нас незначительная разница в возрасте, и так получилось, что мы похожи, почти как близнецы. В детстве нас часто путали, по-видимому, с годами ничего не изменилось. И что-то подсказывает мне, что в доме Лонгвилей я могу узнать много интересного.
- Но есть столько мелочей, столько деталей, которые вам неизвестны! В каких отношениях маркиз с госпожой де Лонгвиль? Или с ее гостями? Это чудовищная шутка, граф, и вам она может дорого стоить!
- Ни единого су. Если я и напутаю где-то, всегда можно сослаться на усталость. Я ведь еду с поля боя, без остановки, значит, я страшно устал.
Леди Рэдфорд сомневалась в успехе предприятия графа Шаффла, и это было видно по ее лицу.
- Может быть, мне поехать с вами? – Предложила она.
- И как я объясню ваше присутствие? Вы тоже возвращаетесь из Ланса? В качестве кого? И что скажет наша королева, если проснется среди ночи и не обнаружит вас на месте? Миледи лучше остаться здесь.
Ален пожелал Каролине Рэдфорд доброй ночи и приказал удивленному слуге запрягать лошадь. Одну милю он легко мог покрыть за полчаса, но решил не мешкать. На всякий случай граф Шаффл запасся не только шпагой, но и двумя пистолетами: ехать предстояло в кромешной тьме, и он не мог ручаться за полную безопасность дороги в это время.
Полночь застала Алена, когда он взбегал по ступеням дома герцогини де Лонгвиль в Нуази. Возле недавно перестроенного особняка (кое-где еще валялся строительный мусор) уже стояли пустые кареты с гербами семейств, известных далеко за пределами Франции. Благодаря свету, льющемуся из окон дома, Ален разглядел картуши герцогов Буйоннских и принца Конти. По спине графа Шаффла пробежали мурашки – только теперь он хорошо осознал, как рискует. Призвав на помощь воспоминания о брате, с которым Ален толком не виделся последние десять лет, он выпрямился, оправил широкий отложной воротник и волосы, и в этот момент двери перед ним распахнулись.
«С манерой говорить и вести себя я справлюсь, - промелькнуло в голове у графа Шаффла, - уж это я хорошо запомнил. Главное, смотреть на всех свысока… Сложнее с вопросом, кому и кем я прихожусь.… И вот чертовщина, я совершенно не помню, что сталось с супругой Жозефа. Кажется, он женился восемь лет назад на такой до тошноты набожной мадмуазель де Тальен. Но потом мать писала…. черт возьми, я всегда пропускал, что она писала про Жозефа! Он развелся с женой? Или она умерла? Или они не живут вместе? Если начнутся расспросы, придется действовать по обстоятельствам!»
Слуга, которого Ален видел возле кареты герцогини де Лонгвиль, провел его в квадратную гостиную, больше похожую на зал охотничьих трофеев, где в ожидании позднего ужина расположились пятеро совершенно незнакомых ему людей. Одна женщина и четверо мужчин сидели в креслах и на диванах, стояли, болтали, рассматривали портреты на стенах и при появлении графа Шаффла сразу же обернулись в его сторону. Ален дрогнул. На его губах появилась светская улыбка, хотя в душе он похолодел. Испытание началось, и он уже не так твердо был уверен, что справится с ним.
- Добрый вечер, господа, - промолвил граф Шаффл, стараясь говорить чуть ниже, чем обычно, и подражая интонациям маркиза де Грийе.
- Анна-Женевьева мне сказала, что вы займете место за столом между мною и принцем де Марсийяком, - сообщила привлекательная рыжеволосая женщина в голубом платье, улыбаясь лжемаркизу, - и это тем приятнее, что я смогу услышать ваш рассказ прежде остальных! Уверена, что маршал де Ла Мотт, - и женщина повернулась в сторону немолодого человека, облаченного в алый старомодный камзол и занятого беседой с юношей, чью внешность изрядно портила горбатая спина, - так вот, маршал будет так увлечен собственными рассуждениями о битве при Лансе, что на другом конце стола вас не будет слышно!
- Только не думайте, что я глух! – Прогремел маршал густым басом. – Герцогиня Буйоннская считает, что если я с кем-то говорю, то не слышу ее колких замечаний! По счастью, пушки не ослабили мои ушки. – И де Ла Мотт хохотнул.
Горбатый юноша тоже не удержался от ироничного смешка.
«Так, - улыбка не сходила с лица Алена, - значит, рыжеволосая красотка – герцогиня де Буйонн. Этот трубоголосый тугодум, ростом с пони, маршал де Ла Мотт. Кто горбатый? В нем что-то знакомое, да вот как вспомнить?.. И остальные? И еще Марсийяк, с которым я сижу?»
- Я постараюсь говорить не только громко, но и увлекательно. – Молвил Ален, усаживаясь возле герцогини Буйоннской. Косой взгляд еще одного персонажа – мужчины лет сорока пяти с сонным лицом и в светлом камзоле, расшитом серебром, заставил графа Шаффла на секунду задуматься.
«Или это муж, или это любовник, - сделал он вывод, - любовник сидел бы на том месте, которое занял я. Значит – муж? Понятно, этот в белом – герцог Буйоннский. Оставшийся, который смотрит гравюры, полагаю, герцог де Бофор. Но кто же, черт подери, горбатый?»
- Нет-нет! – Раздался веселый женский голос, и в гостиной появилась герцогиня де Лонгвиль. Она уже успела переодеться, и была невероятно хороша в светло-розовом платье, к корсажу которого приколола цветок. Единственное, что нарушало гармонию этого образа – чуть полноватый силуэт, не сочетающийся с ее точеными руками и будто высеченным из мрамора лицом. Ален пригляделся повнимательней, насколько позволяли приличия, и готов был ручаться через минуту, что герцогиня де Лонгвиль в начале беременности. – Про битву при Лансе, господин маркиз, вы начнете рассказывать, как только приедет принц де Марсийяк, и мы сядем за стол!
«Горбатый – не Марсийяк. – Ален поклонился герцогине де Лонгвиль и бросил быстрый взгляд на Бофора, все еще занятого разглядыванием гравюр, только теперь к нему присоединился супруг герцогини Буйоннской. – Но с ним маршал де Ла Мотт разговаривает очень почтительно. Стало быть, этот хлыщ – знатного рода.»
- Арман, - герцогиня де Лонгвиль неожиданно пришла на помощь графу Шаффлу, обратившись к юноше, все еще беседующему с маршалом, - вы не встретите месье де Ларошфуко? Я боюсь, что хлопоты из-за ужина не позволят мне быть радушной хозяйкой.
По лицу Армана было понятно, что предложение герцогини ему не по вкусу. Но возражать он не стал и медленно вышел из гостиной.
- Мой брат не утомил вас, маршал? – Спросила герцогиня у де Ла Мота, и тот принялся что-то бубнить ей в ответ.
«Ха, так этот, которому я никак не мог подобрать имя, Арман де Конти! – Едва не воскликнул Ален. – Младший брат герцогини и принца Конде! Но, по-моему, он хотел стать кардиналом? Как же его занесло в светское общество? Неужели Мазарини не обеспечил его кардинальской шапкой?»
- Очаровательные работы, - неожиданно громко раздался голос до сих пор молчавшего герцога де Бофор – высокого красивого молодого мужчины с длинными светлыми волосами, - над вашей гостиной, кузина, хорошо потрудился этот гренадер.
Всеобщий взрыв хохота был ответом Франсуа де Бофору. Белокурый герцог с укором обвел взглядом присутствующих и обиженно поджал губы.
- Гравер, милый Франсуа, - еле вымолвила герцогиня де Лонгвиль, вытирая выступившие слезы, - это работы хорошего гравера, вы хотели сказать!
«Ах, ну да, - Ален не смеялся вместе со всеми, он позволил себе только тонкую улыбку, - это же знаменитый неуч де Бофор, который прилюдно назвал одну даму «похотливой» вместо того, чтобы найти ее «похорошевшей»!»
Герцог продолжал дуться, хотя в смехе друзей не было ни одной злой нотки. Но так уж вышло, что младший сын герцога Сезара Вандомского болезненно воспринимал любые насмешки в свой адрес. Граф Шаффл мгновенно припомнил все, что ему доводилось слышать о Франсуа де Бофоре – человек это был отважный. Несколько лет назад он стал душой «Заговора Важных», в чьи планы входило устранить Мазарини, за что был заточен в Венсенский замок и лишен почти всего имущества. Три месяца назад герцог из замка сбежал, и с тех пор обретался то у друзей, то у многочисленных родственников.
- Вина? – Предложила герцогиня де Лонгвиль собравшимся.
Слуги разнесли бокалы, но граф Шаффл только слегка пригубил отличное бордосское вино – ему необходимо было сохранить ясность рассудка.
- Может быть, вам принести перо и бумагу? – Герцогиня Буйоннская серьезно смотрела на лжемаркиза. – Анна-Женевьева так настойчиво потребовала, чтобы вы приехали к нам (я-то ее хорошо знаю), что не подумала о ваших собственных планах. Вы наверняка спешили в Париж, и не с одной лишь целью рассказать королеве о победе… Хотите написать письмо мадам де Монтозье?
- Простите? – Вымолвил Ален, сбитый с толку.
Герцогиня Буйоннская тоже была в замешательстве. Ален понял, что близок к провалу.
- Ах, письмо! – Воскликнул он, и от волнения кровь прилила к лицу. – Благодарю, мадам, я уже отправил, из гостиницы.
- Хорошая гостиница? – Поинтересовался герцог де Бофор, глядя только на Алена, и очевидно считая, что он единственный в доме мадам де Лонгвиль, на кого можно не обижаться.
- Гадкая грязная помойка.
- Ну не гаже, чем Венсенн. – Заметил герцог. – Так оставайтесь на ночлег здесь. Все равно мы про…говорим до утра. Потом пошлем лакея за вашими вещами, и вы отъедете в Париж прямиком из Нуази.
- Я не получил приглашение от герцогини де Лонгвиль переночевать в ее доме, - постарался вывернуться граф Шаффл.
- Это пустяки! – Воскликнула Анна-Женевьева.
- И потом, я поеду в Париж сразу, как закончится ужин. – Ален постарался вложить во взгляд, обращенный к герцогу, а потом к мадам де Лонгвиль, столько благодарности, что и ему ответили самым дружелюбным образом. – Его высочество настаивал, чтобы я не медлил ни секунды.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1179
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:06. Заголовок: Глава 5 (продолжение)


В гостиной снова появился Арман де Конти. Он со значением посмотрел на сестру, и герцогиня тут же покинула залу. Арман остался и снова подошел к маршалу.
- Марсийяк приехал. – Почти беззвучно молвил герцог Буйоннский, по-видимому, рассчитывая, что его услышит только супруга. Но Ален различил эту фразу, хотя постарался сделать вид, что занят собственными мыслями.
Это, казалось бы, невинное сообщение, привело все общество в движение. Бофор сразу сел за стол, причем, не дожидаясь прочих, налил себе в бокал еще вина. Маршал де Ла Мотт приблизился к герцогу и герцогине Буйоннским, а за ним потащился и горбатый принц Арман. Ален встал, и под видом крайней заинтересованности в гравюрах, переместился к выходу из гостиной. Он встал ровно на то же место, где Франсуа де Бофор только что восхищался талантом «гренадера». Оказалось, не напрасно. До слуха Алена долетали едва различимые фразы диалога между герцогиней де Лонгвиль и только что прибывшим принцем де Марсийяк.
- … она сказала «нет». – В голосе мужчины сквозила хорошо различимая неприязнь. – Мне не дадут титул принца, а моей жене – право табурета. За этим рука не королевы, Анна-Женевьева, за этим стоит кардинал.
- Ты был у Гастона? – С волнением спросила герцогиня де Лонгвиль.
- Он обещал подумать. Гастон Орлеанский недоволен тем, что происходит. И как я понимаю, Гонди добился его поддержки.
- Гонди мне написал.
- Тебе? Что он хочет?
- Франсуа, у него есть план. Отличный план, надо сказать. И если мы будем действовать заодно с Гонди, а Гастон его поддержит с другой стороны – нас просто не победить.
- Надо соблюдать осторожность. Мазарини подозревает.
- Мне все равно, что он думает.
- Ты уже ответила Гонди?
- Пока нет.
- Не торопись. – Принц де Марсийяк, судя по звуку, обнял и поцеловал герцогиню де Лонгвиль, и Ален со значением поднял брови. Он уже начал кое-что подозревать относительно привязанностей сестры принца Конде, но теперь все стало очевидно.
- У нас посланник от Луи. – Сообщила герцогиня.
- Кто?
- Маркиз де Грийе.
- А, Жозеф! – Франсуа де Ларошфуко произнес это с таким воодушевлением, что Ален снова похолодел. Выходило, что принц де Марсийяк отлично знаком с его братом. Вспомнив, что им придется сидеть за столом рядом, граф Шаффл потер виски от напряжения. Желая скрыть замешательство, он сделал круг по гостиной, подошел к накрытому столу, где хозяйничал герцог де Бофор и вопросительно на него посмотрел.
- Вы – вон там. – Вилкой указал герцог на место напротив себя. – Во главе стола сядет Анна-Женевьева, рядом с ней Марсийяк, затем вы, потом герцогиня де Буйонн. По левую руку от себя моя кузина посадит брата, я остаюсь, где сел, а с другой стороны приготовлены места для Буйоннского и для де Ла Мотта.
Герцогиня де Лонгвиль, в сопровождении принца де Марсийяка, вошла в гостиную и предложила всем занять места за столом. Лжемаркиз очень тепло поприветствовал Ларошфуко, который тоже, казалось, был рад его видеть.
- Вижу, вы вернулись даже без царапины, Жозеф, - заметил принц де Марсийяк, - как дела у графа де Жарси?
- Когда я уезжал, все было в порядке. – Небрежно отозвался Ален, почувствовав, что теперь у него все получится – даже Марсийяк не заметил в нем никаких подозрительных перемен.
- Со своего редута сообщу, - прогремел маршал де Ла Мотт, - что много слухов про убитых и раненых.
- Их было действительно много. – Скорбно согласился граф Шаффл и наполнил бокалы себе, Марсийяку и герцогине Буйоннской. Последняя одарила его признательным взглядом, слишком выразительным, впрочем, для такого пустяка.
- Да, печально. – Бофор с шумом отхлебнул вина. – Однако скажите мне, маркиз, а что, его высочество до сих пор не стал маршалом?
- Нет, подобного приказа я не видел.
- И его даже не сделали адмиралом, хотя должность свободна после Орбителло ?
- О! – Скорбно наморщила лоб Анна-Женевьева.
- Но ведь, я понимаю, - не унимался Бофор, - теперь принц Конде сможет претендовать на какой-либо высокий военный чин?
- Действительно! – Воскликнул Арман. – Моего брата ожидает большая слава. Никто и не вспомнит ему позорную Лериду.
- За победителя при Лансе! – Воскликнула герцогиня де Лонгвиль, поднимая бокал. Гости особняка в Нуази последовали ее примеру. Бокалы зазвенели, а потом их быстро осушили.
От Алена не укрылось, что Франсуа де Ларошфуко поддержал тост как-то не слишком весело. Его сосед по столу без большого восторга наблюдал за действиями госпожи де Лонгвиль. Арман Конти, напротив, выражал восхищение братом чересчур явно, будто напоказ. А герцог Буйоннский и вовсе был настроен скептически.
«Если я правильно понимаю, - размышлял Ален Шаффл, сосредоточенно накладывая себе паштет, - Марсийяк ревнует. Ведь про мадам де Лонгвиль говорят, что она обожает своего брата слишком пылко. Никто, конечно, не может этого доказать, но помнится, в Париже был слушок, что герцогиня закатывала Конде истерики из-за его любовниц. А это даже попахивает инцестом. Конти завидует брату, это видно. А вот Буйоннский… Чего он опасается, я понимаю: что слава Конде затмит его брата, маршала де Тюренна, он ведь тоже воевал при Лансе! Ну а герцогине Буйоннской наплевать. Она равнодушна и к Конде, и к Тюренну… А к Жозефу? Ее, похоже, обрадовала моя оплошность с мадам де Монтозье».
Граф Шаффл подчеркнуто любезно обратился к герцогине Буйоннской, ответившей ему лучезарной улыбкой.
- Ну, атакуйте же нас рассказом, - басом молвил маршал де Ла Мотт, - или вы ждете, что мы будем вас расспрашивать?
- Я просто не знаю, с чего и начать, господин маршал. Сейчас, по прошествии нескольких дней, все кажется таким нереальным.
- Мой брат не ранен? – Осведомилась герцогиня.
- Если только очень легко. – Ответил граф Шаффл. – Его высочество проявил отличное знание военной тактики, так что испанцы отступили.
- Была ли перед боем рекогносцировка? – Поинтересовался де Ла Мотт.
- Дважды. Одна завершилась успехом, одна нет. Его высочество опасался, что испанцы подослали к нам шпионов, и действовал очень осторожно.
- А маршал де Тюренн? – Подал голос герцог Буйоннский.
- Блестящий воин, ваше сиятельство! – Воскликнул Ален Шаффл. – Если бы не его умелые действия… - И лжемаркиз пустился в пространные объяснения, как велась подготовка к бою, и как прошла сама битва. Он красочно описал наступление французов, вскользь упомянул собственные заслуги и закончил рассказ пышной одой принцу Конде, отметив про себя, как сияло при этом лицо герцогини де Лонгвиль.
Повествование вызвало у присутствующих самую разную реакцию. Принц Арман де Конти ерзал на месте и постоянно тер лоб, маршал де Ла Мотт вставлял короткие комментарии, герцогиня Буйоннская внимала Алену так, будто он описывал последние парижские моды, Марсийяк пил бокал за бокалом и звучно постукивал вилкой о фарфоровую тарелку. Герцог Буйоннский переводил взгляд с герцогини де Лонгвиль на Бофора, который, казалось, сохранял равнодушное спокойствие.
«Что-то тут не так, - пронеслось в голове графа Шаффл, - сдается мне, что за любопытством этого общества кроется какая-то тайна».
- И что же, - с волнением в голосе промолвила Анна-Женевьева де Лонгвиль, когда Ален закончил, - как скоро мой брат намерен вернуться в Париж?
- Едва будет возможно. – Уклончиво ответил Шаффл, боясь попасть в западню.
Герцоги Буйоннский и Бофор обменялись взглядами. Алену почудилось, будто под столом Арман де Конти слегка толкнул ногой принца де Марсийяка.
- Возможно ли, что до конца месяца? – Спросила герцогиня.
Ален снова повторил в памяти все, что ему поведал герцог де Шатийон. По счастью, настоящий посыльный принца Конде в подробностях рассказал графу Шаффл о планах его высочества, которые, по его мнению, не носили секретного характера.
- Испанская армия вряд ли оправится после этого поражения, мадам, - ответил Ален, напуская на себя серьезный вид, - с большей долей вероятности можно говорить о скором заключении мира. Остались дела дипломатического толка, ими занимается господин де Приоло , но и принц намерен принять в них участие. Его высочество вряд ли вернется в Париж раньше конца сентября.
Маршал де Ла Мотт издал странный свистящий звук, словно из него выпустили воздух. Ален ручался, что при этом герцогиня Буйоннская бросила на военачальника быстрый и выразительный взгляд, призывая его сдержаться.
- В армии, надеюсь, все спокойно? – Небрежно осведомился герцог де Бофор. – Видите ли, в Париже столько всего происходит. Обычно вести о таких событиях вызывают бред… то есть, брожение даже в самой дисциплинированной среде.
Граф Шаффл усмехнулся.
- Принц Конде одним взглядом смог бы усмирить даже отъявленных бунтовщиков, ваше сиятельство, - лжемаркиз беспечно бросил эту фразу, как пробный камень, и не ошибся – герцогиня де Лонгвиль подняла брови, Марсийяк в ответ пнул под столом Армана Конти, а де Ла Мотт, быстро покрасневший от вина, от души крякнул, - но в армии его высочества, равно как и в полках маршала де Тюренна, все спокойно. События в Париже никоим образом не повлияли на дисциплину. Принц руководит армией, и она подчиняется ему беспрекословно. Скажу более – успех при Лансе намного повысил авторитет его высочества.
- До конца сентября, - прошептала герцогиня Буйоннская еле слышно. – Как скверно.
- Я надеялась, что мой брат окажется в столице раньше, и мы сможем отпраздновать его возвращение.
- Вы сделаете это позже, только и всего, - молвил герцог Буйоннский, со значением посмотрев на хозяйку дома.
- Мой брат все равно не любит пышных торжеств, - зевая, протянул принц Арман Конти, - ему более по душе небольшие собрания, не так ли, маркиз? Вы ведь с Луи давние друзья.
- По случаю победы надобно устраивать настоящие праздники, - тоном, не терпящим возражений, произнесла Анна-Женевьева де Лонгвиль, - я берусь за организацию такого вечера и сделаю все, чтобы мой брат был доволен.
- Тогда вам придется пригласить леди Соммерсет, - напомнил Франсуа де Ларошфуко, пряча улыбку в бокале вина. – Без своей возлюбленной его высочество откажется прийти.
- Ну и что из того – пригласить Атенаис? – Пожала плечами герцогиня Буйоннская. – Принцесса Конде все равно откажется присутствовать. А теперь еще ей придется носить траур по брату.
«Бал, ну, конечно же, - иронично рассуждал про себя граф Шаффл, - они пытаются убедить меня, что это интересует их превыше всего. Именно поэтому они притащились среди ночи в Нуази – обсудить светские сплетни в компании опального герцога де Бофора, которого Мазарини разыскивает по всей Франции!»
Франсуа де Бофор, словно прочтя мысли Алена, налил себе еще вина, и промолвил:
- Наверное, излишне говорить вам, маркиз, чтобы в Париже вы не упоминали, что видели меня здесь?
- О, ваше сиятельство может не беспокоиться.
- Я побуду пока в Нуази, и если герцогиня де Лонгвиль решится устроить не просто бал, а маскарад, то, пожалуй, съезжу в Париж дня на два-три.
- Милый друг, вы можете не надевать маску, вас все равно узнают! – Рассмеялась герцогиня Буйоннская. – Достаточно вам что-либо сказать.
- Ваша супруга, герцог, - сказал Бофор, поворачиваясь к брату маршала де Тюренна, - сегодня несносна. И не будь она так хороша собой, я непременно бы обладал… то есть, обиделся.
После этих слов герцогиня расхохоталась еще веселее. Алену показалось, что мадам де Буйонн слегка пьяна, и все-таки он подлил вина в ее бокал, как того потребовала герцогиня.
- У меня к вам еще один вопрос, маркиз, - прорычал маршал де Ла Мотт, - а мой друг де Тюренн – как он себя чувствует?
- Превосходно, если за последние сутки ничего не изменилось.
- И они с принцем хорошо ладят? – Осведомился Арман Конти. Под столом, тем временем, продолжалось странное движение. Ален был уверен, что после фразы принца его опять легонько толкнул де Марсийяк. Граф Шаффл понял причину – вопрос Конти прозвучал слишком в лоб, а здесь, по-видимому, надеялись сыграть очень тонко.
- Да, ваше высочество, - простодушно отозвался лжемаркиз, - принц Конде и маршал де Тюренн отлично понимают друг друга. Они сходятся не только в делах военных, но и политических.
Ален наслаждался эффектом от последней фразы. Общество в Нуази сразу так напряглось, что он без труда почувствовал это.
«Ясно, как день, - думал он, - в Нуази рождается заговор. Вот почему здесь собралось сразу так много важных персон. А я оказался для них кстати, потому что им неясно, как поступит по возвращении принц Конде. И герцогиня де Лонгвиль со своими гостями прощупывают почву: удастся ли переманить победителя при Лансе на свою сторону, или нет. Буйоннские не уверены на счет Тюренна, оттого тоже так внимательно слушали меня. Ну что же, я их не разочаровал, и, по-моему, они поверили, что видели перед собой маркиза де Грийе. Что только мне дают эти знания? Впрочем, в Париже будет виднее».
Лжемаркиз де Грийе развлекал общество в Нуази своими рассказами еще около часа. Маршал де Ла Мотт к тому времени уже уснул за столом, закрывались глаза и у герцогини Буйоннской, которую муж, в итоге, отнес наверх в спальню. Анна-Женевьева де Лонгвиль блестяще исполняла роль хозяйки дома и перед отъездом Алена на всякий случай еще раз поинтересовалась у него, не намерен ли он переночевать в Нуази. Граф Шаффл ответил отказом, но сначала произнес длинный монолог, превознося прошедший ужин и гостеприимство дома. Герцог де Бофор тепло распрощался с Аленом, Арман де Конти удостоил его небрежным кивком, а Ларошфуко вызвался проводить лжемаркиза до дверей. Ален уже хотел было переступить через порог, как Марсийяк остановил его.
- Будь осторожен, Жозеф. – Франсуа де Ларошфуко говорил тихо и серьезно. – Не знаю, что у тебя с герцогиней Буйоннской, но ее супруг, похоже, сегодня был разозлен. Я не очень люблю Буйонна, поскольку честность его сомнительнее его дарований. Но только герцог подозрителен и довольно хитер.
- Ты напрасно беспокоишься, - ответил Ален, дружески похлопав Франсуа де Ларошфуко по плечу, - меня в Париже ждет мадам де Монтозье, и герцог Буйоннский напрасно ревнует.
- Ну, коли так… - усмехнулся принц де Марсийяк. – Доброго пути!



Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1180
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:08. Заголовок: Глава 6


Глава 6.
«Париж виноват и непокорен».

Через четыре дня после описанных событий, торжественная процессия выдвинулась к собору Нотр-Дам, чтобы присутствовать на благодарственном молебне по случаю победы французской армии в битве при Лансе. На всех улицах Парижа, по которым проходил путь королевского экипажа, были расставлены отряды гвардейцев. Горожане, доселе не видавшие сразу столько вооруженных солдат, взволновались больше обычного и поспешили к острову Ситэ.
Гражданский губернатор Парижа напрасно растрачивал красноречие, призывая горожан не препятствовать движению королевского кортежа. Простой люд отказывался уходить с улиц, подозревая, что между парламентом и защитниками Двора затевается какая-то очередная стычка.
Именно такую картину утром, 26 августа 1648 года, наблюдал в Париже восемнадцатилетний Камиль де Сен-Бар. Молодой человек въехал в город со стороны Вожирар и направил своего коня к Пон-Неф , отпустив поводья и позволив умному животному подстроиться под бурлящий поток толпы.
Зрелище, которое наблюдал младший брат Атенаис Соммерсет, повергло его в изумление: улицы были наводнены оборванными и явно изголодавшимися людьми, узкие переулки были заставлены ящиками, бочками с резко пахнущей смолой, алебардными древками, кольями и старой мебелью. Дворяне старались как можно скорее миновать эти опасные районы, где каждый ежеминутно рисковал потерять не только кошелек, но и жизнь.
Протоптавшись на месте с четверть часа, Камиль решил не следовать за толпой и свернул в переулок. Спустя мгновение там же показалась карета, и хотя движение здесь тоже было затруднено, экипаж пробирался вперед довольно шустро. Кучер то и дело подстегивал лошадей, покрикивая на прохожих, а те едва успевали отскочить на безопасное расстояние. Причина такой спешки скоро стала очевидна: толпа людей, вооружившихся пиками и палками, с громкими криками догоняла карету. Предприняв отчаянный маневр, кучер направил экипаж под арку, где успел укрыться Камиль, и в этот миг карета накренилась и опрокинулась. Лошади заржали и встали на дыбы. Несколько зевак остановились, с интересом выжидая, что же будет дальше.
Конь под Камилем дрогнул и дернулся в сторону. Молодому человеку пришлось потрудиться, чтобы его успокоить. Повернувшись назад, он увидел, что из кареты с трудом вылез хорошо одетый мужчина средних лет. Преследователи тотчас устремились к нему.
- Вот он! – Крикнул молодой человек, бежавший первым. – Держите его!
- Тебе не удастся скрыться, Шавиньи! – Послышалось из толпы, и камень ударился о колесо кареты.
Мужчина перелез на другую сторону экипажа и вынул из ножен шпагу.
- Мерзавцы, - выругался он, и его взгляд задержатся на изумленном лице Камиля.
Молодой граф де Сен-Бар спешился, представился, вынул шпагу из ножен, и заверил дворянина, что готов оказать ему помощь.
- Меня зовут Леон Бутийе, граф де Шавиньи. – Отозвался преследуемый с легким поклоном. – Но вы рискуете своей жизнью, оставаясь здесь.
Имя недавнего государственного советника по иностранным делам и члена Совета регентства поразило графа де Сен-Бар.
- Мой долг и моя честь не позволяют бросить дворянина в беде. – Звонко отозвался Камиль, явно заимствуя этот высокопарный слог из какого-то романа. – Почему вас преследуют?
- Когда власть в руках тех, кто не в состоянии совладать с нею, это часто толкает людей на преступления… - Речь Шавиньи оборвалась, поскольку он вынужден был отразить удар. Два человека вскарабкались на экипаж и попытались дотянуться до советника самодельными пиками.
Камиль сделал выпад вперед и ранил одного из нападавших, отчего тот вынужден был выронить оружие и скатиться вниз.
- Эй! – Грозно вскрикнул второй, уставившись на юношу. – Что ты... Ах… Постойте! – Он вдруг отступил и сделал решительный жест своим товарищам, которые уже приготовились напасть на дворян. – Ба! Взгляните-ка на этого парня! Да это же Камиль де Сен-Бар, лопни мои глаза!
Камиль, услышав свое имя, поднял голову и внимательно посмотрел на того, из чьих уст прозвучало его имя.
- Фабьенн? Фабьенн де Куберон? – С сомнением пробормотал он, и тоже сделал шаг назад.
- Он самый, - улыбнулся молодой человек, спрыгивая на свободное пространство перед Камилем. – Друзья, - со значением обратился вожак ватаги к своим товарищам, - даже пальцем не смейте тронуть этого человека. Камиль де Сен-Бар – мой давнишний приятель.
Пока происходил этот диалог, и нападавшие были отвлечены, Шавиньи не терял времени даром – он медленно отполз от кареты и бросился бежать прочь по улице. Следом за ним припустил возница.
- Эгей! – Прокричал вслед длинноволосый парень в синем разорванном кафтане. – Они уходят!
- Брось, Мартэн. – Небрежно бросил Фабьенн. – Час расплаты уже близок. И они знают это. Скоро мы расквитаемся с ним и со всеми прочими за лишения, выпавшие на нашу долю.
Мартэн неторопливо подобрал оружие, которое в спешке обронил кучер Шавиньи. Две подоспевшие женщины помогли встать раненому Камилем мужчине. Подхватив с обеих сторон бедолагу, они увели его куда-то в переулок. Остальные, смекнув, что в ближайшее время их предводитель будет занят, стали расходиться.
Два приятеля с интересом всматривались в лица друг друга. Молодой граф де Сен-Бар мысленно отметил, что смуглое лицо Фабьенна сильно похудело, а длинные каштановые волосы в страшном беспорядке, да и одет Куберон был с вызывающей небрежностью. Фабьенну показалось, что друг его заметно вырос и стал шире в плечах, а еще Камиль отрастил небольшую светлую бородку и взял придворную привычку завивать белокурые волосы.
- Сколько же мы не виделись, Камиль? – Ностальгически протянул Куберон, продолжая разглядывать лицо товарища.
- С тех пор, как ты покинул семинарию святого Иринея в Лионе, прошло два года. – Камиль взял под уздцы своего коня, который послушно ждал хозяина в переулке.
- А ты, стало быть, продолжаешь обучение?
По лицу Камиля пробежала тень.
- Нет, с семинарией покончено. Мой старший брат Бенуа внезапно скончался, так что я наследовал ему месяц назад.
Фабьенн по-дружески похлопал товарища по плечу.
- Прими мои соболезнования. – Участливо сказал он. - Жизнь подкидывает порой странные штуки. Глянь на меня: думал ли я в Лионе, что стану жить в Париже и служить у своего дяди? Моя судьба переменилась к лучшему, когда я оставил семинарию. Я нашел свое место здесь.
- Надеюсь, что и я не разочаруюсь. – Ответил Камиль. – Но, скажу тебе, то, что я увидел сегодня, мне не больно понравилось. Вы гнали Шавиньи, словно шелудивого пса. А это не то обращение, на которое может рассчитывать столь высокопоставленный господин.
Фабьенн де Куберон сразу нахмурился.
- Ты еще убедишься, Камиль, что люди, вроде него, погрязли в интригах. Они обворовывают народ и при этом еще грызут друг друга, в надежде оторвать кусок пожирнее. Каждый день то один, то другой, призывает к войне против кардинала Мазарини, которого здесь все называют лжецом. Только не советую им всем сразу верить – они ничем не лучше нашего первого министра. А еще война пожрала все наши запасы: скот увели, дворы пустуют, в домах не хватает рабочих рук, а голодных ртов хоть отбавляй. Тут говорят: идите в город. А я тебе скажу, что в Париже нынче работы не так уж и много. Должности выкуплены теми, кто побогаче, а таким как я – без родителей и связей – остается прислуживать за пять су в доме у состоятельных горожан или в поместьях. Шавиньи ничуть не лучше прочих, что бы там не говорил коадъютор де Гонди, которого я безмерно уважаю…
Камиль молча выслушивал тираду товарища, в глазах которого так и сверкали молнии гнева. Ему стало не по себе, ведь и он сам был тем богатым наследником, для которого война и нищета существовали только в теории.
- Идем! – Фабьенн стиснул кулаки, а его щеки пылали. – Действия лучше всяких слов, и я докажу тебе, что в моих – всё правда!
Оба молодых человека устремились к Ситэ. По мере того, как они приближались к сердцу Парижа, то и дело со всех сторон слышались радостные возгласы горожан. Победа при Лансе внесла некоторую стабильность в жизнь волнующейся столицы. И хотя стычки на улицах до сих пор случались частенько, народ, по крайней мере, опасался поднимать оружие на солдат. Двадцать человек из профессиональной армии могли в считанные минуты раскидать две сотни мятежников, не имеющих ни организованного командования, ни хорошего вооружения.
Новость, которую привез герцог де Шатийон, воодушевила регентшу. В надежде поднять авторитет Двора, Анна Австрийская велела сообщить во все концы города о славной победе французской армии во Фландрии. Если бы маршалы проиграли сражение, Двор, нуждаясь в финансах и солдатах для продолжения войны, вынужден был бы уступить парламенту и пойти на переговоры. Но теперь королева переменила тон, и, вместо того, чтобы принять коадъютора Поля де Гонди, решила действовать по-другому.
- Объединить непокорных в радости проще, - резонно заметил ей Мазарини, - вы выиграете в глазах французов, если покажете, что торжествуете вместе с ними. Съездите с его величеством в бунтующие провинции.
Но Анна Австрийская сочла неосмотрительным и даже опасным такое предложение первого министра. Не скрывая своего раздражения, королева отвернулась от окна кареты.
Вид бросающихся под колеса орущих женщин, просящих милостыню, пробуждал в ней отнюдь не сострадание. Она мысленно проклинала их всех и желала только одного: чтобы они замолчали и разошлись по домам. Людовик Четырнадцатый также недружелюбно поглядывал в окно. Мазарини же, напротив, пребывал в прекрасном расположении духа. Он сыпал остроумными замечаниями и старался приободрить королеву, убеждая ее, что победа над испанцами во Фландрии обязательно побудит парламент к смирению.
- Вчера я получила одно известие. – Неохотно промолвила королева
- Позвольте полюбопытствовать. – Оживился Мазарини, придав своему лицу самое участливое выражение.
- Герцог Орлеанский вступил в опасные переговоры с прихвостнем архиепископа парижского де Гонди. И, что хуже всего, Гастон полностью уверен в искренности этого интригана, который не только предоставил ему свои услуги, но и заверил в безграничной преданности. – С возмущением произнесла Анна Австрийская, в упор глядя на кардинала своими синими глазами.
- Откуда вам стало известно об этом?
- Мне сообщил об этом господин Белуа, который состоит секретарем при герцоге Орлеанском.
- Видно, де Гонди не собирается отступать от намерения привлечь на свою сторону первых лиц королевства… - Протянул Мазарини. - Впрочем, зная Гастона, могу предположить, что наш дорогой герцог не сказал ему ни да, ни нет. А вот что касается остальных смутьянов, то они охотно прибегнут к помощи коадъютора. Что же…надо помешать ему. И вы сразу же, после молебна, сделаете все, о чем мы с вами условились накануне.
Анна Австрийская решительно кивнула и сложила руки на библии, покоившейся на ее коленях. Король-ребенок поинтересовался, скоро ли они прибудут в собор, и, получив утвердительный ответ, стал готовиться к выходу, придвинувшись ближе к двери.
Вскоре королевская процессия миновала Пон-Нёф, и экипажи остановились у ступеней собора Нотр-Дам. Монарших особ здесь встречали красавец маркиз де Жарзе и граф де Комменж – капитаны гвардейцев короля и королевы (последний был также начальником личной охраны Анны Австрийской). Оба дворянина почтительно поклонились и приготовились сопровождать их величества на молебен. Кардинал с королевой переглянулись. Их безмолвный диалог оба капитана прекрасно поняли, а потому, когда Анна Австрийская перевела взгляд поочередно на Жарзе и Комменжа, те тихонько кивнули ей. Это означало, что отданный накануне приказ выполнен, и они ждут дальнейших указаний.
Королева сразу же сделалась веселой и обернулась, чтобы поприветствовать собравшийся у входа народ. Те, кто не поместился под просторными сводами величественного храма, пожелали присутствовать снаружи, дабы оказаться ближе к своему королю в этот знаменательный для всей Франции день. Людовик с улыбкой обвел взглядом собравшихся и затем медленно вошел внутрь. Анна Австрийская, прежде чем последовать за сыном, немного задержалась, поискав глазами племянницу. Та не заставила себя ждать - экипажи герцога Орлеанского и мадмуазель де Монпансье подъехали тотчас же. Ее величество в последнее время особенно пристально следила за всеми перемещениями дочери Гастона Орлеанского. С тех пор как французский Двор всполошило известие о ее намерении бежать к посватавшемуся австрийскому эрцгерцогу Леопольду-Вильгельму (по воле случая – тому самому, что на днях проиграл Конде и Тюренну сражение при Лансе), Анна Австрийская запретила племяннице покидать апартаменты Люксембургского дворца без ее личного на то распоряжения. К великой своей досаде, мадмуазель де Монпансье вынуждена была подчиниться, ведь в противном случае ей было обещано, что разговор о замужестве не состоится вовсе. Потому-то своенравная девица теперь так покорно предстала перед очами своей правящей тетки. В последние годы у Анны Австрийской складывалось впечатление, что семья Орлеанских живет в этом мире только к ее досаде, так много других хлопот доставляли королеве брат покойного короля Людовика XIII и его юная дочь.
Гастон Орлеанский и мадмуазель де Монпансье прошли за королевой. В соборе уже присутствовали представители всех знатных фамилий Франции, а также королевские чиновники, депутаты парламента, члены торговой гильдии и ремесленники. Когда архиепископ парижский Жан-Франсуа де Гонди приступил к служению молебна, шум с улицы немного утих, горожане обратили свои взоры на открытые двери, и зазвучали первые строки величественного Te Deum.
В то время как монаршие особы и принцы королевской крови проследовали в церковь, три роты мушкетеров покинули площадь перед храмом, чтобы построится на Пон-Нёф, площади Дофина и перед Пале-Роялем. Эти маневры не укрылись от зоркого взгляда людей Гонди, и несколько человек отделились от толпы, чтобы проследить за перемещениями солдат.
Лейтенант гвардейцев королевы, Гийом де Комменж, не замедлил сообщить об этом своему дяде, Франсуа Гито, графу де Комменжу. Но тот уже и сам заметил, что маневр мушкетеров привлек любопытствующие взгляды. Нужно было действовать, да так, чтобы рассеять подозрения, и граф де Комменж нарочито громко принялся отдавать приказы:
- Лейтенант, - подозвал Гито племянника, - возьмите отряд гвардейцев и сопровождайте королеву в Пале-Рояль вместе с ротой господина де Жарзе. Потом выставьте усиленную охрану и ждите меня.
- Я в точности исполню ваше приказание, будьте уверены. – Отозвался Гийом де Комменж, и быстро сбежал по ступеням собора к гвардейцам королевы.
- Капитан де Лассаль, - а вот теперь Гито заговорил, едва разжимая губы, - возьмите один из королевских экипажей, одного из моих пажей и четверых гвардейцев. Езжайте сначала к дому президента Матье Моле, постойте у его ворот, а как только появятся люди коадъютора, мчитесь в сторону Венсенна.
Капитан королевских гвардейцев де Лассаль кивнул и удалился в сторону экипажей.
- Капитан де Тилльяде, - граф де Комменж последний приказ произнес также почти беззвучно, - на вас возлагается самая ответственная задача. От того насколько точно вы все исполните, зависит успех вверенного нам дела. Отошлите еще раз человека на улицу Сент-Оноре, она должна быть свободна для передвижения. Возьмите экипаж и десять гвардейцев, и ждите меня здесь через четверть часа.
Только после этого, сохраняя на лице самое невозмутимое выражение, Гито де Комменж прошел внутрь собора и занял место позади королевы и короля.
Камиль и Фабьенн пробрались в собор как раз в то самое время, когда граф де Комменж принялся внимать словам молитвы. Молодые люди сумели протиснуться ближе к скамейкам королевских чиновников и свиты, и заняли наблюдательный пост за купелью. Камиль внимательно разглядывал присутствующих, время от времени прося Фабьенна назвать по именам тех, кто его заинтересовал. К несчастью, его товарищ был знаком далеко не со всеми, и графу де Сен-Бар приходилось додумывать, кто это стоит справа от ее величества, кто так усердно молится, а кто зевает, даже не потрудившись прикрыть рот. Скамейки, возле которых стоял Камиль, занимала свита Гастона Орлеанского. Фабьенн улыбнулся, заметив, как смущенно поглядывал его друг на молодых девушек из окружения дочери Гастона Орлеанского.
- Кто они? – Тихо спросил Камиль, наклоняясь к Фабьенну.
- Вон та белокурая красавица, что дальше от тебя, Анна-Мария де Кампе, дочь господина де Сожона. Пару раз мне посчастливилось попасть в Люксембургский дворец, когда я носил письма коадъютора к монсеньору герцогу Орлеанскому. До сих пор помню аромат ее волос…
Камиль смутился, не ожидая, что де Куберон станет с ним так откровенничать.
- Ты влюблен в нее? – Спросил он.
- Nihil humani ! Какая разница. – Вздохнул Фабьенн. – Посмотри, кто я и кто она. Никогда не взглянет в мою сторону.
- А рядом с ней кто? – Сменил тему Камиль.
Фабьенн вытянул шею, чтобы понять, о ком он спрашивает. Справа от мадмуазель де Сожон сидела девушка с волосами цвета шоколада. Она убрала локоны под капюшон шелковой накидки и склонила голову.
- Беатрис де Шанталь, наперсница Мадмуазель. Принцесса ни дня без нее не обходится. Поговаривают, что Монпансье специально расстроила брак свой подруги, лишь бы никогда не расставаться с ней.
- А что стало с женихом мадмуазель де Шанталь?
- По-моему, он сгинул на войне. – Пожал плечами Фабьенн.
Камиль поежился, сочувственно глядя на Беатрис, и перевел взгляд на другую скамью. На этот раз он был заинтересован по-настоящему.
- Не прощу тебе, если ты мне не скажешь, кто она, и как ее найти! – Произнес Камиль, заворожено глядя на молодую особу, сидевшую у самого края.
- Да пожалуйста, - пожал плечами Куберон, - это ведь Адель д’Иври, она давно состоит при Мадмуазель.
Адель д’Иври, словно почувствовав на себе взгляд, обернулась, и молодому де Сен-Бару представилась возможность в полной мере насладиться очарованием ее кроткой улыбки и сиянием серо-голубых глаз.
- Тише, ты ее напугаешь, - прошептал Фабьенн другу, - ну не пялься же так на мадмуазель д`Иври, умоляю. Ты преспокойно найдешь ее в Люксембургском дворце, раз ты теперь граф. Уверяю, двери всех особняков в Париже открыты перед таким завидным женихом.
- Но я пока не представлен при Дворе. – Задумчиво произнес Камиль, боясь и одновременно страстно желая снова поднять взор на девушку.
Фабьенн отвлек приятеля от возвышенных мечтаний бесцеремонным толчком в бок.
- Смотри-ка, - сказал де Куберон, кивая в сторону королевы и кардинала.
Королева сделала знак Комменжу подойти. Кардинал повернулся боком.
- Все готово, ваше величество. – Произнес Гито самым тихим шепотом.
- Ступайте, - также негромко ответила Анна Австрийская. – И да поможет вам Бог!
Гито сразу же развернулся и быстро прошел вдоль скамеек к выходу.
- Кажется, началось. Меня предупреждали об этом. Бежим! – Де Куберон крепко схватил Камиля за рукав и потащил на улицу.
Гито вышел из собора раньше молодых людей, угнаться за ним было невозможно, тем более что на улице он сразу вскочил на коня, которого держал наготове его паж. Через минуту начальник королевской охраны поскакал в сторону Пон-Нёф.
- Что происходит? Куда ты меня ведешь? – Возмутился Камиль, вырывая рукав из ладоней Куберона. – Служба не закончилась, я бы мог остаться и предложить святой воды мадмуазель д`Иври.
- Предложишь. – Холодно отозвался молодой человек. – Только позже. Сейчас нам не время просиживать в храме! – Фабьенн рванулся к толпе и сделал другу знак следовать за ним. – Эх, ты не понимаешь! Коменжу был отдан приказ кого-то арестовать, не иначе!
- Кого, по-твоему?
- Ах, если бы я знал! Может быть, готовят ловушку для самого господина де Гонди. А может для господина Матье Моле – два дня назад он имел неосторожность напомнить, что королева не может единолично принимать и отменять законы, а также распускать парламент. И это заявление вызвало у королевы такой приступ ярости, что во дворце стекла дрожали от ее крика. Понятно, что она не никогда не простит ему такого унижения. И вот теперь… Да я отдам последнюю рубашку в споре, что Комменж поехал его арестовывать!
На удаляющегося Гито никто из толпы не обратил внимания, как и на одинокий отъехавший от собора экипаж несколькими минутами позже. Однако последний маневр не укрылся от глаз Камиля и Фабьенна. Они бегом припустили за Коменжем, значительно отставая, но хотя бы не теряя его из виду.
Тем временем, экипаж де Лассаля нарочито медленно подъехал к дому президента Моле. Четверо солдат, сопровождавших карету, остановились у ворот, держа наготове оружие. Теперь уже люди Комменжа не таились: арест был произведен быстро и без лишнего шума. Парижане, которые стали свидетелями этого, бросились к дому коадъютора де Гонди, по пути громко оповещая всех, что в столице творится беззаконие.
Расчет оказался верным – на возмущенные возгласы в Париже нынче реагировали очень остро, и довольно скоро на улице собралась целая толпа. Помешать аресту, правда, эти люди не успели, и посовещавшись, решили отправиться к Пале-Роялю.
В другой же части города, граф де Комменж, не встретив никаких препятствий, свободно проследовал к дому старого советника Брусселя. Через минуту там же показался экипаж и десять гвардейцев капитана де Тилльяде. Семейство Брусселя тихо трапезничало, не ожидая гостей.
- Господин советник, - Гито не поздоровался, хмурил брови и от того казался значительней, - я имею предписание арестовать вас и препроводить в Пале-Рояль.
С этими словами капитан гвардейцев королевы протянул пожилому человеку бумаги, подтверждающие арест. Бруссель даже не взглянул на них.
- Добрый день, господин де Комменж, - спокойно отозвался советник, тем самым, дав понять капитану, что уж он-то не забывает про правила приличия. – Позвольте узнать у вас: по какому праву, и за какие преступления меня арестовывают?
- Если бы я отвечал на такие вопросы, то был бы судьей, а не капитаном, господин Бруссель. – Гито старался не замечать ненавидящие взгляды со всех сторон, но они заставляли его чувствовать себя неуютно. – Каждый должен заниматься своим делом. Не так ли?
- Уж не хотите ли вы, господин де Комменж, намекнуть мне, что это я занимаюсь не своим делом, защищая интересы выбравших меня? – Насмешливо отозвался Бруссель, все еще сидя за столом.
Гито бросил взгляд на дымящиеся тарелки и бокалы с красным вином. Он сам завтракал много часов назад, и к этому моменту успел проголодаться, оттого вид спокойного и сытого Брусселя вызвал у него сейчас раздражение. Комменж нахмурился еще больше и приказал двум солдатам, вошедшим вместе с ним, взять под стражу советника. Равнодушные ко всему, молодцы подошли к Брусселю и взяли его за руки с двух сторон, вынуждая подняться.
- Мне велено, - отчеканил Гито деревянным голосом, - взять вас под арест без всяких околичностей. Лично мне нет никакого дела до того, виновны вы в чем-то или нет. Именем короля, вы арестованы!
Де Комменж развернулся на каблуках, дав понять советнику, что прения закончены, а любое сопротивление будет подавлено, и вышел из обеденной залы на улицу, где его ждал экипаж. Следом за ним, под плач домашних (как только советника взяли за руки они как будто вышли из оцепенения), солдаты вывели Брусселя. Арестант, несмотря на свой преклонный возраст, пытался оказать отчаянное сопротивление, но силы были неравны. Советника втолкнули в карету, и процессия незамедлительно направилась в Пале-Рояль, где королева намеревалась переговорить с Брусселем, прежде чем отправить его в Венсенский замок. Фабьенн и Камиль успели как раз к этому моменту – когда советника усаживали в экипаж.
Миновав заставу Сент-Оноре, Гито де Комменж вынужден был повернуть в переулок. Он знал, что делает – вести в Париже распространялись быстро, и горожане спустя четверть часа были оповещены о тайном задержании Брусселя, а также об арестах Бламениля и Шартона. Народ начал стекаться к домам советников, из Нотр-Дама неуправляемая толпа хлынула по улицам, и Гито около часа пришлось колесить по переулкам французской столицы в надежде оторваться от разъяренных людей. Парижане бросались на карету, и особенно на солдат, с камнями и палками, сыпали оскорблениями и взывали о помощи. Наконец, подъезжая к Тюильри, Гито оказался в западне. С двух сторон его экипаж окружили горожане. Они, безусловно, боялись воспользоваться имеющимися у них алебардами, и грозили расправой только на расстоянии, но Комменж не мог точно знать их намерений.
- Прочь! – Прокричал Гито из кареты. – Я везу государственного преступника.
Племянник подоспел на помощь, приведя отряд вооруженных солдат. Они разогнали толпу и сопроводили экипаж до Пале-Рояля. Камиль и Фабьенн с досадой наблюдали, как арестованного Брусселя везут на допрос, и никто не может этому помешать. От собственного бессилия Куберон до крови кусал губы и поминутно клялся, что Комменж за все ему ответит, а Мазарини и королева подавно. Он был не единственным в это время на улицах Парижа, кто испытывал подобные чувства – несколько сотен человек грозили небесам.
Но скоро Куберону пришлось стыдливо замолчать – он так увлекся, исторгая проклятия, что не заметил подошедшего коадъютора де Гонди.
- Арестовали…
- Я уже знаю, мой мальчик. – Мягко ответил коадъютор. - Кто это с тобой?
- Граф де Сен-Бар, мой друг. Камиль помогал мне, мы хотели помешать аресту Брусселя, но у нас ничего не получилось.
- Кажется, вы ранены? – Озабоченно спросил коадъютор, разглядывая Камиля, чей рукав был порван, и на ткани отчетливо проступили пятна крови
- Случайно задело пулей, когда солдаты Комменжа прокладывали себе путь. – Граф де Сен-Бар здоровой рукой прикоснулся к ране на предплечье, немного саднившей, но, в общем, не доставлявшей ему больших хлопот.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1181
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:08. Заголовок: Глава 6 (продолжение)


По ступеням Пале-Рояля, растерянно оглядываясь по сторонам, к ним спустился Шарль де Ла Порт маршал Ла Мейере. Об этом человеке Камиль прежде слышал от сестры – Ла Мейере на протяжении многих лет принадлежал к числу самых преданных слуг королевы. Маршал был один, отряд солдат поджидал его на некотором расстоянии.
- Ничего нельзя сделать, господин де Гонди, - развел руками Ла Мейере, - ее величество не желает принимать вас. Это тот случай, когда я бессилен. – По лицу маршала пробежало едва заметное облачко. Он подал знак коадъютору приблизиться, и Гонди медленно сделал один шаг навстречу Ла Мейере. После этого маршал наклонился к самому уху коадъютора, и что-то горячо зашептал ему. Гонди скрестил руки на пояснице и в ответ несколько раз кивнул.
- Ну что же, благодарю вас, господин Ла Мейере, - проговорил Гонди своим обычным тоном. – Но мы не оставим надежд, господа! – Повернулся он к собирающейся толпе с видом самым решительным.
В ответ коадъютору несколько человек радостно потрясли алебардами над головами, выражая полную готовность не только питать надежды, но и действовать, коли потребуется.
- Завтра я снова приду сюда, просить ее величество освободить советника Брусселя и президентов Бламениля и Шартона. – Заключил Гонди, а в толпе тем временем раздались одобрительные выкрики. – Я буду молиться за них, - Гонди молитвенно сложил руки, выражая полнейшее смирение, - равно как и за нашего короля и королеву. Да пошлет им Господь сил принять верное решение!
Анна Австрийская наблюдала эту сцену из окна малого кабинета. Она была крайне раздражена. Уже третий раз за день королева возвращала секретарю неподписанным прошение Гонди об аудиенции. Маркиз де Берни всякий раз невозмутимо складывал бумаги в обшитую голубым бархатом папку и, почтительно кланяясь, выходил из комнаты. Новое прошение Анна Австрийская снова отвергла, и когда де Берни удалился, повернулась к своей посетительнице, английской королеве Анриетте, с тревогой наблюдавшей эту сцену.
Обе монархини сели на диваны возле небольшого круглого стола, где уже накрыли чай, и принялись обсуждать новости. Придворные дамы французской королевы поспешили наполнить чашки. Каролина Рэдфорд, приехавшая вместе с Анриеттой де Бурбон, подала вазу со сладостями, и казалась совершенно равнодушной к происходящему. Весь ее кроткий вид говорил: «Мне нет никакого дела до вашей политики, я и без того пострадала от нее у себя на родине. Самое большее, что меня теперь может интересовать – достаточно ли хорошо я исполняю свои обязанности фрейлины». На деле Каролина с превеликим вниманием следила за всеми, и когда госпожа де Моттвиль обратилась к ней, постаралась разыграть все такое же смирение.
- Ее величество и минуты не спит по ночам. – Сообщила де Моттвиль, ожидая от леди Рэдфорд ответной откровенности.
- В последние дни она выглядит удрученной. – Добавила камеристка королевы, одноглазая госпожа де Бове, в большей степени не для поддержания разговора, а чтобы продемонстрировать свою осведомленность.
- Вероятно, ее величество сильно обеспокоена событиями в Париже? - Предположила Каролина, не отрывая пристального взгляда от двух королев. -
– Однако уверяю вас, во Франции безопаснее, чем в Англии, откуда мы только что прибыли.
- Страшно даже представить, что было бы с мадам Анриеттой, если…. – госпожа де Бове покачала головой и хотела что-то добавить, но осеклась под тяжелым взглядом англичанки.
- Мы гоним эти мысли прочь. Надежда – это единственное, что поддерживает в ее величестве жизнь. Надежда на лучшее, и дети.
- О! – Воскликнула госпожа де Шатийон, сидевшая в кресле напротив. Единственное, о чем сейчас могла говорить эта молодая дама, были дети, ибо Анжелика де Монморанси-Бутвиль готовилась стать матерью. – Мы все живем ради наших детей. Вот и наша королева серьезно опасается, что у нее захотят отнять опеку над сыновьями. Как представлю, что случилось бы со мной, кабы моего малютку…
- Как это возможно? – Перебила ее Каролина, изящно взяв чашку двумя пальцами и сделав пару глотков ароматного напитка.
- Ах, мадам, это же так просто! – Воскликнула госпожа де Моттвиль, бросив на герцогиню де Шатийон недовольный взгляд. – Когда герцог Орлеанский постоянно напоминает о себе, когда его приспешники практически открыто призывают его заявить притязания на регентство, любая потеряла бы покой.
- Мне казалось, что герцог должен поддерживать свою ближайшую родственницу в такой трудный для страны час? – Притворно изумилась Каролина, хотя уже успела разузнать, в каких натянутых отношениях находилась Анна Австрийская с братом ее покойного супруга.
- Да он первый, кто подтолкнет ее к краю пропасти! – С горячностью возразила госпожа де Моттвиль.
Женщины, незаметно для себя, стали говорить громче, и Анна Австрийская недовольно обернулась к ним. Королева приказала де Бове закрыть окно, после чего вернулась к беседе с английской монархиней.
- Я восхищаюсь вашим мужеством, мадам. – Глядя в глаза Анне Австрийской, сказала Анриетта де Бурбон. – На ваши хрупкие плечи легли заботы, каковые под силу не каждому мужчине.
Анна Австрийская тягостно вздохнула.
- Именно поэтому я вам так благодарна. – Продолжала английская королева. – Что в такой трудный момент вы не оставили меня, и пригласили с детьми во Францию.
- Предоставить кров – это единственное, чем я могла вам помочь. – Регентша сразу поменяла тон, опасаясь, как бы Анриетта не начала просить денег. - Вы видите каково мое нынешнее положение. Мы живем очень скромно.
Анриетта закусила губу. Она, действительно, рассчитывала получить небольшое содержание, но просить было унизительно. В следующее мгновение разговор и вовсе пришлось прервать – Берни сообщил о прибытии герцога Орлеанского, и королева велела немедленно его пригласить. Придворные дамы и английская монархиня поднялись со своих мест, чтобы покинуть зал.
Каролина Рэдфорд, выходя последней, рассчитывала взглянуть на знаменитого Гастона Орлеанского. Герцог был одним их двух французских дворян, в отношении которых она теперь проявляла большую заинтересованность. По прибытию в Париж Каролина начала собирать сведения о принце Конде, который был пока далеко, и о дяде короля, находившемся сейчас от нее на расстоянии вытянутой руки.
Герцог не обращал на англичанку никакого внимания, и только изредка бросал реплики двум мужчинам, сопровождавшим его. Поравнявшись с Гастоном, который стоял к ней вполоборота, Каролина Рэдфорд оступилась, зацепившись подолом платья о ножку кресла.
Королевский дядя, обернувшийся на шорох, инстинктивно вытянул руки вперед.
- О! Благодарю вас, ваше высочество! – Воскликнула подхваченная герцогом Каролина, вложив в улыбку все свое очарование.
- К вашим услугам, мадам. – Пробормотал Гастон.
Леди Рэдфорд выпрямилась, красиво расправив плечи, и присела в глубоком реверансе. Окинув долгим взглядом герцога, она опустила глаза, прикрыв их предательский блеск длинными пушистыми ресницами. Переигрывать было нельзя, она знала это, и, не дав моложавому мужчине добавить ни слова, проплыла к выходу. Никто из присутствовавших не догадывался, что за портьерами она задержалась.
- Не знаю ее, никогда не видел. – Сказал Гастон своим дворянам. – Де Лег?
- Точно также, - пожал плечами Жоффруа де Лег.
Клод де Монтрезор, второй сопровождающий герцога Орлеанского, тоже подтвердил, что с дамой не знаком.
- Ну, так выясни, - раздраженно молвил Гастон. – Или тебе это не под силу?
- Я все сделаю. – Пообещал Монтрезор.
- Это мы обсудим после… А пока отправляйтесь-ка к нашему коадъютору. Передайте Гонди, что я принимаю его предложение.
Де Лег поморщился.
- Ваше высочество уверены?
- Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности, так, кажется, говорит этот Марсийяк?.. Ваша задача, господин де Лег, убедить Гонди поднять завтра народ Парижа. Пусть они устроят погром в кварталах по обеим сторонам Сены. И главное, постреляйте завтра под окнами Пале-Рояля, для пущей убедительности. Королева должна поверить, что костер гражданской войны лижет ей пятки. – Гастон усмехнулся. – На этот раз, господа, я намерен довести дело до конца!
С этими словами герцог Орлеанский прошел в малый кабинет королевы.



Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1182
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:09. Заголовок: Глава 7


Глава 7.
Цена ошибки.

Вечер застал Камиля де Сен-Бара и его товарища в таверне «Монета и колесо» у заставы Сент-Оноре.
- Так где ты живешь? – спросил Фабьенн, ломая хлеб.
- Сестра писала, что мне в наследство достался особняк на улице Бобур. – Беззаботно ответил Камиль, разливая вино по кубкам.
- Могу я просить пристанища у своего друга? – Фабьенн внимательно посмотрел на Сен-Бара. – Моего дядю, в доме которого я служу, арестовали несколько дней назад, а сегодня я узнал, что его приговорили к заточению, и все его имущество конфисковали. Признаться, мне некуда идти.
- О, если я могу чем-то помочь, то буду рад. – Совершенно искренне отозвался Камиль.
Друзья приступили к ужину. Только теперь Камиль понял, насколько же он проголодался. День выдался насыщенным: за год жизни в провинции с графом де Сен-Бар не случалось и половины того, что пришлось пережить сегодня, и он предвкушал еще большие приключения. «Вот где настоящая жизнь!» - Улыбаясь, думал он, с удовольствием закусывая хорошо прожаренной куриной ножкой.
- Я все собирался спросить, - Камиль сосредоточенно жевал, - как ты попал к Гонди?
- Познакомился через моего дядю, президента Никола Вильтена. – Куберон зевнул и плеснул себе в стакан немного вина. - Когда я бросил занятия в семинарии, ты помнишь, как это было, то недолго раздумывал, ехать в Париж или нет. Дядя – мой единственный родственник, и живет он здесь. Не скажу, что он больно рад был меня видеть, все-таки ему казалось, что лучше бы я стал священником, но он дал мне работу в своем доме. А когда понял, что я не такой идиот, как его собственные дети, попросил для меня место у своего давнего знакомого, коадъютора де Гонди. В семинарии, Камиль, молитвы – последнее, что меня интересовало.
- Я помню. – Усмехнулся де Сен-Бар. – Ты в основном читал романы из библиотеки.
- Да, и в итоге я узнал жизнь лучше, чем многие… В общем, коадъютор меня принял, и я ездил для него с разными поручениями.
- Как ты думаешь, кто те двое, что приехали к господину де Гонди, когда мы уходили?
- Посланники герцога Орлеанского, насколько я понял.
- И зачем они приезжали?
Фабьенн некоторое время молчал, словно раздумывая, стоит ли посвящать Камиля в то, что ему было известно. Но друг предоставлял ему крышу над головой, и не собирался выказывать особое почтение королеве.
- Недавно между господином де Гонди и герцогом Орлеанским, - несколько неохотно сказал молодой человек, - состоялся разговор. Коадъютор предлагал ему объединить усилия парламента и его высочества. Видимо, Монтрезор и де Лег теперь привезли его окончательный ответ.
- Ты думаешь, герцог Орлеанский согласится помочь нам? – Осторожно спросил Камиль, и Фабьенн обратил внимание, что приятель впервые назвал себя сторонником парламента и господина де Гонди. Конечно, они целый день вместе мотались по Парижу, но де Сен-Бара он воспринимал не иначе, как простого наблюдателя, которому интересно оказаться в гуще событий. Тем более что Камиль, в начале их встречи, бросился на защиту Шавиньи.
- Да вот уж не знаю. В последнее время герцог Орлеанский стал часто появляться на заседаниях в парижском парламенте. По крайне мере, ни одно прошение в его канцелярию не осталось без ответа. Насколько точно выполняются просьбы, я не могу знать, но сам факт, что Месье проявляет внимание к государственным делам, да еще принимает представителей парламента в своем Люксембургском дворце, здорово поднимает его авторитет среди парижан. Он-то, конечно, только этого и добивается.
- Расскажешь почему? – Спросил Камиль, все еще плохо представлявший, кто и на чьей стороне здесь играет.
- Хочет, чтобы его любили больше, чем испанку.
- Ну, так ведь это понятно. – Согласился Камиль.– И он рассчитывает, что в случае победы парламента получит власти побольше?
- В целом, верно.
С улицы раздались ружейные выстрелы. Камиль и Фабьенн одновременно вздрогнули и бросились к окну. В свете факелов взад-вперед бегали горожане, каждый из которых что-то тащил: ящик, мешок, деревянную лестницу, снятую с петель дверь. Кто стрелял и откуда, молодые люди не поняли. Побросав ложки, приятели выскочили наружу, не позабыв оставить на столе пару монет.
Преодолев бегом квартал, они остановились. За весь богатый событиями день такого они еще не видели. В мгновение ока на их глазах выросла странная пирамида из хлама, высотой никак не меньше чем в два этажа. Это зыбкое сооружение преградило улицу, ведущую к заставе Сент-Оноре. Точно такие же «постройки» парижане бойко возводили на всех улицах по соседству. К возведенным баррикадам подтаскивали оружие и простые средства обороны: камни и бревна. На булыжных мостовых уже горели костры, и число их множилось. В ряд выстраивались бочки водовозов – это предусмотрительные надзиратели кварталов запасались водой, на случай пожаров. Все происходило так быстро и слаженно, словно кто-то отдал приказ.
Первое, что пришло на ум Камилю – рассказы об обороне замков времен столетней войны. Но тогда, по крайней мере, было ясно, от кого обороняться. Ради чего строили баррикады теперь?
Выстрелы раздались снова. Это в конце квартала, судя по звукам, отряд королевских мушкетеров пытался защищать запертые ворота заставы, на которые наседали горожане. Число парижан, устремляющихся к Сент-Оноре, множилось, и Камиль с Фабьенном не успели оглянуться, как оказались среди бурлящей, будто горная река, огромной толпы, несущей их прямо к воротам заставы.
- Расходитесь! – Прокричал солдат, высунувшись из бойницы одной из башен Сент-Оноре.
Ему в ответ полетела увесистая дубинка и пара камней. Мушкетеру не проломило голову только благодаря частой решетке.
- Завтра же вы лишитесь своей должности надзирателя квартала, если не усмирите мятежников. – Громко сказал мушкетер, высунувшись из башни. – Вы слышите?
- Мой вам совет, граф де Вард, не надрывайте так горло, иначе вы не сможете петь серенады под балконом госпожи де Бове, пока ее муженек воюет! – Прокричал в ответ худой высокий мужчина с пышными усами, обхватив руками древко алебарды и повиснув на нем. В отполированном до блеска шлеме на его голове и кирасе, поверх коричневого суконного кафтана, отразилось красно-желтое пламя костра.
Толпа взорвалась от дружного хохота.
Пока отвлекали капитана королевских мушкетеров, люди подтащили длинную деревянную лестницу, которая аккурат достигла края стены башни. От толпы отделился человек, проворно взобравшийся по лестнице, и, достигнув верха, он снял с руки веревку, которую привязал к зубцам стены. Следом за ним по лестнице стали забираться и другие вооруженные горожане.
Камиль и Фабьенн при всем желании не смогли бы даже пошевелиться в этой толчее. Со всех сторон они были окружены кричащими, беспрестанно жестикулирующими людьми. Молодой граф де Сен-Бар cделал попытку протиснуться вперед, но толпа сама понесла его. Он барахтался в людском море, начиная ощущать, что всеобщее возбуждение захватило и его. Наконец, когда вокруг стало чуть просторнее, Камиль сумел обнажить шпагу, и устремился вслед за другом – Фабьенн рванулся куда-то в сторону, как выяснилось, он нашел вход в одну из башен.
От напора людской массы деревянные ворота заставы Сент-Оноре затрещали и проломились. В брешь моментально просочились горожане, и десять мушкетеров при всей своей стойкости и выдержке, не смогли бы долго обороняться. Через час де Вард вынужден был скомандовать отступление.
- Ура! – Пронеслось над мостовой. – Да здравствует Гонди!
- Да здравствует Бруссель! – Ревом отозвались с заставы Сен-Дени, где за четверть часа до этого зажглись сигнальные огни.
Камиль уже успел побывать и в башне заставы Сент-Оноре, и спуститься вниз, присоединиться к общему ликующему крику и даже залихватски свистнуть, как это делали уличные мальчишки. Он был так взбудоражен, что вскочил на телегу и принялся бессмысленно размахивать шпагой – ему казалось почему-то, что так он выглядит еще более смелым и грозным. Фабьенн исчез из поля его зрения, очевидно, приятель тоже где-то бегал и кричал, и когда Камиль еще раз взмахнул шпагой, он услышал за спиной испуганный голос:
- Месье! Месье! Пригнитесь!
Камиль обернулся. Неподалеку какая-то девушка отчаянно махала ему руками, показывая на что-то. Он не сразу узнал в ней мадмуазель д’Иври, c которой виделся утром на молебне в Норт-Дам, но видение это было настолько прелестным, что у него перехватило дыхание. В желтом свете уличных огней она показалась ему ангелом. Капюшон длинного плаща из голубого шелка, воздушно обволакивающего ее хрупкую фигуру, упал на плечи. Белокурые вьющиеся волосы растрепались, а глаза м-ль д`Иври ярко горели.
- Что вы здесь делаете, мадмуазель? – Прокричал Камиль, не расслышав ни слова из того, что молодая особа пыталась ему сказать.
Резкая боль в плече заставила его дернуться и пригнуться. Сначала Камиль подумал, что его задело одним из камней, свистевших над головой (парижане вышибали стекла из окон дорогих особняков). Но спустя мгновение, отняв руку от плеча, он увидел следы крови. Граф де Сен-Бар пошатнулся и упал с телеги.
Адель в ужасе подбежала к раненому. Перед тем как потерять сознание, Камиль успел почувствовать теплоту нежных рук девушки. Мадмуазель д’Иври боялась, что упавшего де Сен-Бара растопчут в толчее, и попыталась сдвинуть его с места, чтобы он оказался с краю дороги. Но ее сил на это не хватило, и тогда не оставалось ничего иного, кроме как остановить проходившего мимо мужчину.
- Прошу вас, помогите отвезти этого молодого человека до дома. Он ранен. – Обратилась она к первому встретившемуся ей парижанину.
- Мне жаль, мадмуазель! – Покачал головой мужчина, и его лицо озарилось светом факелов, которые несли за ним двое людей из городской милиции. – Но я еду в Пале-Рояль. Попросите, кого-нибудь другого.
Гражданский губернатор Дре д’Обре при всей своей доброте не мог позволить пожертвовать сотнями жизней, ради спасения одной. По счастью, Камиль открыл глаза. Его обморок был вовсе не следствием тяжелого ранения, в большей степени он лишился чувств из-за усталости и потрясений. Так что де Сен-Бар с помощью Адели поднялся на ноги, и как раз в это время к ним подоспел Фабьенн.
Губернатора д`Обре, в недавнем прошлом военного человека, не могло напугать происходящее в то время на улицах. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда к ногам упало бесчувственное тело женщины с ребенком на руках. Гражданский губернатор двигался вперед, ибо только это сейчас имело значение, и если бывало необходимо, перелезал через баррикады, пробирался через трупы по мостовой, залитой кровью. Люди погибали здесь в большинстве своем не от столкновения с вооруженными солдатами, разгонявшими мятежников, гораздо чаще они гибли от давки, образованной ими же самими. Многие не представляли, зачем они вообще вышли на улицу – в лихорадке бунта они просто повыскакивали из домов и бежали, поддавшись всеобщему возбуждению. Стоило зазеваться, и человек уже падал на землю, и сотни ног мчались по нему, не обращая внимания на стоны. Д’Обре покинул свой дом в предместье, как только узнал о вооруженном восстании в Париже, его намерением было просить королеву пощадить арестованных Брусселя и Бламениля. В этом он видел теперь единственный способ остановить кровопролитие.
Пале-Рояль был окружен таким плотным кольцом стражи, что даже мышь не смогла бы незамеченной пробраться во дворец. Опасаясь, что мятежники все-таки прорвутся через сады, Гито де Комменж лично разговаривал со всеми, кто просил аудиенции, не открывая при этом наглухо запертых ворот. Канцелярия королевы не работала уже три дня. Анна Австрийская опасалась проникновения бунтовщиков в ее покои, и общалась с очень ограниченным кругом лиц. Она и не знала, что, отказывая во встрече своим сторонникам или даже противникам, невольно направляет их по другому адресу, в Люксембургский дворец.
В отличие от прочих, губернатору д`Обре недолго пришлось дожидаться аудиенции. К моменту его появления королева была напугана не на шутку, так что гражданского губернатора, в мятой одежде, с залитыми кровью сапогами, без промедления пропустили к ее величеству. Д`Обре, уже немолодой человек, с трудом переводил дыхание, пока его вели по пустым неосвещенным коридорам королевского дворца. Он промокнул широким льняным платком выступивший на седых висках пот, прежде чем войти к регентше, и только потом, в покоях королевы, обнаружил, что неплохо было бы привести в порядок свой туалет – на камзоле он не досчитался пуговиц, а его парик некрасиво съехал.
Анна Австрийская находилась в состоянии такой паники, что поминутно вскакивала с места, лихорадочно рвала платки, и время от времени кидалась к письменному столу, набрасывая на бумаге возможные варианты указов об аресте. Ее величество даже кардиналу не рассказала, что составила для себя список людей, которых она считала виновными в сегодняшних беспорядках. На всякий случай королева подготовила приказы об аресте Поля и Жана-Франсуа де Гонди, Шавиньи (который, как она знала, неожиданно провел успешные переговоры с коадъютором), маркиза Шатонефа, герцога Орлеанского и всей его семьи. Последние этим вечером находились у Анны Австрийской, и вошедший губернатор д`Обре отлично видел мадмуазель де Монпансье вместе с отцом. Кроме них возле монархини стояла английская королева Анриетта (д`Обре нашел ее сильно постаревшей и очень встревоженной), камердинер Бретен, держащий в руках подсвечник из пяти свечей (на паркет стекал растопленный воск, но кого это волновало в такой момент?), а также две принцессы Конде: мать Людовика де Бурбона, Шарлотта-Маргарита, и его супруга, Клер-Клеманс.
На губернатора обратили взоры, как на вестника чьей-то гибели, и д`Обре, почувствовавший это, поспешил убедить всех, что пока ничего особенно страшного не произошло.
- Ваше величество, - обратился д’Обре к королеве, держась на допустимом этикетом расстоянии, - я беру на себя смелость просить у вас за арестованных.
- В разуме ли вы, господин д’Обре, раз обращаетесь ко мне с такой просьбой?! – вскликнула Анна Австрийская.
Губернатор склонился ниже.
- Должно быть, до вас не долетели звуки выстрелов и стоны, раздающиеся с улиц Парижа. Город окружен баррикадами. Сотни, тысячи парижан в эту минуту убивают друг друга. Стража не в силах пресечь начавшийся бунт. Люди идут сюда.
Королева Анриетта Английская ахнула и лишилась чувств. Анна Австрийская, с шумом отодвинув кресло, бросилась к окну. Дама, прислуживавшая за столом, поспешно подняла плотные гардины. Выпуклые стекла с трудом позволяли разглядеть желаемое, но вереницу движущихся в сторону дворца огней, королева смогла различить.
- А я говорил вам, - раздался холодный голос Гастона Орлеанского, - что этот выскочка Гонди найдет способ заставить вас плясать под свою дудку. Вы же не послушали меня.
- Я прикажу немедленно арестовать его! – На щеках Анны Австрийской мгновенно выступили красные пятна. – Какой-то коадъютор возомнил себя вершителем судеб, он смеет поднимать руку на королевскую власть! Это уже не бунт, ваше высочество, это пахнет революцией! Но я не Карл Стюарт, я этого не допущу. Я прикажу арестовать всех глав судебных ведомств и президентов, и распустить парламент.
Она металась от окна к окну, пытаясь понять, сколько людей окружают в эту минуту дворец, и в движениях королевы не было ничего величественного.
- Не горячитесь, тетушка. – Мягко молвила Анна-Мария-Луиза де Монпансье, призывая королеву к спокойствию. Стареющая регентша, хотя и не пользовалась любовью племянницы, сейчас выглядела жалкой, и девица была готова посочувствовать ей. – Может быть, есть иной выход? – Она тряхнула объемными локонами пепельных волос и коснулась кистью подбородка.
Гастон Орлеанский едва заметно кивнул дочери.
- Замолчите, герцогиня, вы говорите глупости. – Резко ответила Анна Австрийская. – Вы еще слишком юны и не понимаете, что, дав свободу этим бунтовщикам, мы позволим им затянуть петлю на нашей шее.
«На вашей шее, дорогая сестра. На вашей». – Про себя уточнил Гастон Орлеанский.
Принцессы дома Конде не участвовали в разговоре, поскольку обе были охвачены ужасом. Ни Шарлотте-Маргарите, ни супруге Людовика Конде еще никогда не доводилось видеть Анну Австрийскую в таком состоянии, близком к помешательству. Она сразу стала выглядеть безобразной, обрюзглой и старой. Принцессы обменялись взглядами, поморщились и отвернулись.
Королева Анриетта, которую даже никто и не думал приводить в чувство, очнулась сама. Она смочила платок в бокале воды и приложила его к виску. Анна Австрийская уже вернулась к столу и упала в кресло. С минуту она молчала, и все вокруг не нарушали тишины, пока королева не встрепенулась и не послала за Мазарини.
Кардинал появился спустя несколько минут. Он вошел в столовую неспешно, словно происходящее нисколько его не пугало. Внутреннее волнение выдавали только воспаленные от бессонницы бегающие глаза, и то, что он постоянно одергивал манжеты алых перчаток. Он поприветствовал присутствующих несколькими кивками, и сразу же подошел к королеве.
- Возьмите себя в руки, ваше величество, – Мягко произнес первый министр, почтительно поклонившись.
- Вашему высокопреосвященству, верно, уже доложили о беспорядках. – В голосе королевы появились стальные нотки. – Париж виноват и непокорен. Отчего же вы не сообщили мне раньше?
- Уверяю, я сам только что узнал об этом, от вашего камердинера. – Мазарини обернулся в сторону губернатора, который застыл в поклоне и стойко ожидал позволения подняться с колена. - Позвольте же ему встать, - шепнул кардинал, наклонившись к королеве, и та поспешно согласилась. – У него, наверно, как и у вас, болят ноги по вечерам.
- Лучше бы вы подумали о том, как мне плохо сейчас. – Прошипела королева так тихо, что слышать ее мог лишь первый министр. - Орлеанские еще смеют издеваться надо мной. Посмотрите на эту Монпансье. А Гастон? Он, кажется, усмехается!
- Тише, прошу вас.
- Господин д’Обре, подойдите. – Королева повысила голос. – Вы все видели своими глазами, не понимаю, как у вас хватило мужества все это перенести… Так скажите же нам, что следует предпринять?
Кардинал внимательно изучал лицо губернатора, пытаясь отыскать на нем хотя бы тень фальши.
- Не смею указывать вам, ваше величество. – Гражданский губернатор был изумлен.
- Ах, не верю, что у военного человека нет никакого плана. – Прервал его Мазарини.
- Бунтовщики выдвинули требования освободить арестованных днем Брусселя и Бламениля.
- И это все?
- Во всяком случае, об иных требованиях мне ничего не известно. – Пожал плечами д`Обре.
- Пошлите за Гонди, - Мазарини говорил с королевой так, будто он во Франции отдавал приказы, и это не преминули заметить присутствовавшие принцессы Конде и Орлеанские. – Да-да, и побыстрее! Так мы все узнаем из первых рук.
Анна Австрийская с сомнением посмотрела на кардинала. Но Мазарини настаивал, хотя уже не так напористо, почувствовав на себе заинтересованные взгляды окружающих. Королева медлила только из стремления показать, будто она раздумывает, и, наконец, выполнила просьбу его высокопреосвященства. За Гонди послали через четверть часа, и пока ждали коадъютора, Анриетта Английская и принцессы Конде, хранившие молчание до сей поры, решили вмешаться. Все три женщины, обступив Анну Австрийскую, принялись умолять ее отпустить арестованных. Доводы английской королевы были серьезны: она напомнила вдове своего брата, что однажды Карл Стюарт совершил похожую ошибку, и поплатился за нее. Шарлотта-Маргарита Конде, еще красивая в свои почти шестьдесят лет, строго заметила, что Париж вышел из повиновения, а войска, могущие его усмирить, находятся далеко. И, наконец, маленькая, точно подросток, принцесса Клер-Клеманс, племянница покойного кардинала Ришелье, воззвала к здравому смыслу регентши – лучше уступить в малом, чем проиграть в большом. Однако все эти попытки оказались тщетными, Анна Австрийская молча выслушала каждую, но в ответ ничего не сказала.
Ждать пришлось недолго. По счастью, Гонди всю ночь провел на улицах города, общаясь с паствой. И в то время как гражданский губернатор французской столицы делился своими опасениями с Двором, коадъютор трудился с усердием пчелы, поднимая народ на сопротивление. Появление Поля де Гонди у королевы вызвало вздох облегчения у Анриетты де Бурбон. Она-то переживала мятеж во второй раз, и воспоминания о бегстве из Англии были еще очень свежи.
- Господин де Гонди, - начала Анна Австрийская без всяких предисловий, - вы берете на себя ответственность за бунт?
- Ваше величество, - склонился прелат, которому еще недавно так упорно отказывали в аудиенции, - вам должно быть известно, что я ни в коей мере не желаю для Франции зла. Узнав, что парижане возводят баррикады, я тотчас попытался остановить их. Но моим словам не внемлет парижский народ. Они требуют к ответу вас, ваше величество.
Гастон Орлеанский подавил смешок, но следующий вопрос заставил его насторожиться.
- Вы можете говорить от имени мятежников? – Мазарини был не так прост, чтобы опустить руки даже после заявления де Гонди. – Вы уверяли нас, что ваше положение в парижском парламенте прочно, и вы уполномочены решить вопрос взаимоотношений парламента и Двора.
Поль де Гонди никогда не считал себя безупречным человеком. Иногда он даже находил удовольствие в покаянии, и на исповеди признавался во многих своих проступках: нарушал пост, молился без должного рвения, не уделил внимания своей пастве, забыл выполнить поручение архиепископа, а на днях слишком долго смотрел в сторону мадмуазель де Шеврез. Но был грех, в котором коадъютор не мог признаться, ибо он так тесно сросся с его натурой, что стал ее неотъемлемой частью. Тщеславие де Гонди видели все, кроме самого коадъютора, и как раз этой слабостью воспользовался Мазарини, когда задавал свой вопрос. Гонди улыбнулся и произнес так кротко, как только умел:
- Уверяю вас, ваше величество, и вас, ваше высокопреосвященство, что сделаю все возможное, дабы примирить обе стороны.
- И это значит…? – Королева выжидающе поглядела на коадъютора.
- Необходимо освободить господ Брусселя и Бламениля. – Де Гонди по-прежнему разыгрывал кротость. – Это верный путь к налаживанию отношений.
Анна Австрийская молчала. Все вокруг говорили одно и то же, и это раздражало ее. Принцесса Шарлотта-Маргарита де Конде выступила вперед и склонилась в реверансе перед монархиней.
- Простите меня, ваше величество, что я снова вмешиваюсь, но в словах господина де Гонди самое разумное предложение. Армия моего сына далеко…
- Я это уже слышала, мадам. – Перебила ее королева. – Вот видите, ваше преосвященство, - кивнула она кардиналу, - до чего довела нас эта кампания? Мы загнаны в угол, пока ваши военачальники отбирают у испанцев кусочек земли возле Рейна.
- Это ваши военачальники. – Хмуро отозвался кардинал.
- Ваше величество, - позволил себе снова подать голос коадъютор де Гонди, - на улицах продолжаются убийства. И если мы не остановим сейчас этих людей, то они могут попробовать взять приступом Пале-Рояль. Подумайте о вашем сыне.
- О, да. – Поддакнул Гастон Орлеанский, а дочь смерила его презрительным взглядом.
- Будет ли предложенный вами мир достаточно прочен? – Осведомилась королева и жестом приказала подать ей перо и бумагу.
- Это зависит не только от парламента, ваше величество.
- Я прошу вас! – Слабым голосом произнесла Анриетта де Бурбон.
Королева Франции даже не обернулась. Она смотрела в глаза коадъютора и не верила ему. Гонди – выскочка, добившийся в Париже невероятного влияния, человек, в буквальном смысле купивший себе популярность, был в каком-то смысле порождением ее политики. И Анна Австрийская, не любящая признавать своих ошибок, чувствовала себя теперь абсолютно дискомфортно.
- Я подпишу приказ об освобождении. – Королева быстрым росчерком пера поставила свою подпись под пока еще пустым документом, который начали немедленно составлять по всей форме. – Но и вы помните о своем обещании, господин коадъютор. – Сухо добавила она.
Коадъютор с нескрываемым ликованием в глазах принял документ и откланялся. Никто не смотрел ему вслед.
- Вы все сделали правильно. – Заверил удрученную Анну Австрийскую кардинал. – В данной ситуации у вас не было иного выхода.
Его поддержали принцессы, окружившие королеву. Регентша выдержала насмешливый взгляд Гастона Орлеанского и после этого объявила, что никого более не задерживает.
Поль де Гонди не просто торжествовал в этот вечер. Еще никогда он не испытывал подобного чувства – ощущения, что весь Париж, даже вся Франция сегодня принадлежит ему. Он умело загнал в ловушку королеву, и регентша выполнила то, что было ему угодно, вопреки собственным желаниям и советам кардинала Мазарини. Неужели это возможно – возвыситься до такого положения? Не грезится ли ему этот успех? Не ждать ли ему подвоха? Тщеславие коадъютора получило отличную пищу, и Гонди возвращался в парламент с видом победителя.
По дороге к нему присоединился Гастон Орлеанский. Его высочество получил свою порцию триумфа, ибо Гонди в самых высокопарных выражениях выразил ему признательность, отметив в герцоге талант стратега и блестящего политика. Гастону нечасто приходилось выслушивать подобные комплименты, оттого и на его челе расцвела широкая тщеславная улыбка. В парламенте герцога и коадъютора встречали аплодисментами, а кроме криков «Да здравствует Гонди!» зазвучали и другие – «Да здравствует герцог Орлеанский!».
В Пале-Рояле настроения были другими, и почему-то, утром возвращаясь к себе домой, Поль де Гонди с тревогой заметил, что окна дворца до сих пор горят. Королева не спала, и только наивный человек (каким коадъютор вовсе не являлся), мог бы допустить мысль, что Анна Австрийская в это время не строила планы для ответного удара.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1183
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:11. Заголовок: Глава 8


Глава 8.
Рюэй.

Тяжелый булыжник просвистел над головой Камиля на расстоянии вытянутой руки и с грохотом влетел в чьё-то окно на втором этаже. Послышался звон разбитого стекла. Камиль пригнулся и отпрыгнул в сторону – осколки его даже не задели. Раздался хохот.
- Я точно знаю, что там живет один из лакеев Мазарини! Лакей лакея! – Громко и самодовольно заявил коренастый бородатый буржуа, размахивая руками. Он стоял совсем рядом с Камилем, и его, казалось, ничуть не занимает, что брошенный булыжник мог причинить вред молодому человеку.
Все, находящиеся поблизости, повернулись на звук разбитого стекла. Но за ним не произошло никакого движения, словно квартиру покинули, и это обстоятельство, по-видимому, сильно разочаровало собравшихся.
- Ладно, я знаю, где еще они живут! – Крикнул буржуа, направляясь далее по улице Сент-Оноре, и его радостно поддержали еще пятеро или шестеро прохожих.
Камиль де Сен-Бар остался стоять на месте. За последние несколько дней он уже не раз становился свидетелем подобных сцен, и понемногу привык к тому, что Париж превратился в поле брани.
- Давно ждешь меня? – Тяжело дыша от быстрой ходьбы, из-за угла соседнего дома появился Фабьенн. – Задержался, потому что встретил коадъютора де Гонди, мы все обсуждали освобождение Брусселя. Ты ведь знаешь, как это случилось?
- В общих чертах. – Уклончиво ответил Камиль, которому неловко было признаться, что на самом деле он знал лишь о факте освобождения, но ничего более этого.
На губах Фабьенна заиграла довольная улыбка.
- Ты помнишь, как все было, когда Брусселя арестовали, - начал он, кивая в сторону Пале-Рояля, - думаю, парижане в святом негодовании разнесли бы дворец на кусочки. По счастью для испанки и Мазарини, господин Гонди смог убедить их, что нашего Брусселя нужно немедленно отпустить на свободу. Он уже занял место в парламенте, Камиль! И это настоящая победа!
- А что за слух, будто бы из Арсенала в Пале-Рояль перевезли порох? – Спросил Камиль и не смог подавить желания дотронуться до руки – рана напоминала о себе, хотя накануне ее обработала и перевязала Адель.
Брови Фабьенна изогнулись от удивления.
- Порох? Ты уверен?
- Я просто слышал об этом на улице, - ответил Камиль, - но ты ведь понимаешь, одно дело слухи, другое – как дела обстоят на самом деле.
- Порох… - Пробормотал Фабьенн. – Надо бы рассказать об этом господину коадъютору. Вдруг ты прав, и королева решила теперь поквитаться с горожанами за свое унижение?
Два приятеля шли по улице Сент-Оноре. На мостовой еще валялись гнилые доски и какие-то черепки – память о недавних баррикадах. Прохожие торопливо переступали через эти препятствия, испуганно озирались по сторонам, словно боясь случайного выстрела, и прятались в своих домах. Передвигаться по городу со скоростью преследуемой лани стало в Париже обычным делом. На всякий случай, горожане вооружились до зубов: даже миловидная цветочница с полной корзинкой, и пожилая дама с молитвенником в руках, имели при себе нож или заряженный пистолет. Камиль в этот день прихватил с собой только шпагу, на боку Фабьенна висел угрожающего вида кинжал, но вместе они чувствовали себя в полной безопасности.
- А ты слышал, что теперь поют на улицах? – Воскликнул Фабьенн и покатился со смеху. – Я сам лично был свидетелем – перед Пале-Роялем стоит нищий и громко распевает, да еще в самых неприличных выражениях, про любовь некой дамы Анны к кавалеру Мазарини! А Ноде, говорят, получил от кардинала приказ написать опровержение на те пасквили, что сейчас расклеивают по Парижу…
- Я видел несколько. – Улыбнулся Камиль.
Молодым людям пришлось посторониться – на мостовую въехала красивая карета, запряженная двумя лошадьми. Фабьенн бросил недовольный взгляд на экипаж, и тут с удивлением заметил, что он остановился, из окошка показалось лицо молодой женщины, которая негромко, но требовательно подозвала к себе Камиля. Приятель Фабьенна неохотно повиновался.
- Как вы выглядите! Что это на вас, Камиль? – С ужасом спросила женщина, разглядывая наряд молодого человека.
Камиль и правда был похож сейчас на нищего дворянчика: в простой коричневой куртке и шляпе, вытертых панталонах и сапогах очень грубой работы.
- Не нужно, Атенаис, - поморщился Камиль, - не сейчас.
- Хорошо. – Холодно согласилась леди Соммерсет, бросив подозрительный взгляд на Фабьенна, стоящего чуть поодаль. – Садитесь в карету.
- Зачем? – искренне удивился Камиль.
- Мы уезжаем. Немедленно. Становится слишком опасно. Садитесь без лишних слов, Камиль.
- Я не поеду никуда, сестра, - продолжая удивляться, отвечал молодой человек, и леди Соммерсет начала хмуриться.
- Так-то ведет себя единственный сын графа де Сен-Бар? Неужели вы не понимаете? В Париже мятеж, в Париже могут убить! А у вас, дорогой брат, еще есть обязательства не только перед самим собой, но и перед нашей семьей.
- Я не желал себе никаких обязательств! – Неожиданно зло отозвался Камиль. – Вы слышите? Я учился бы и дальше в семинарии! Это ваша идея была забрать меня оттуда и сделать графом.
- После смерти Бенуа… - Леди Соммерсет выглядела оскорбленной, но брат только отмахнулся.
- Не нужно заново про смерть Бенуа. Я все знаю. Теперь я должен стать продолжателем нашего славного рода, и испытывать чувство невероятной гордости за принадлежность к семейству де Сен-Бар. Раз вы меня лишили возможности жить так, как мне хотелось, не лишайте хотя бы ощущения, что я на свободе. Иначе мне начинает казаться, что я заперт в тюрьме и живу по чьему-то строгому уставу.
- Вы незаслуженно обижаете меня, Камиль. – Голос Атенаис зазвучал еще холоднее прежнего. – Я делала то, что должна была сделать в моем положении. Нам всем часто не нравится наш долг, но так уж сложилось. Все, что я прошу от вас теперь – это уехать в безопасное место, подальше от свистящих пуль. Мне бы не хотелось за один год похоронить еще одного брата.
- Мадам, вы можете не сомневаться – вашему брату ничего не угрожает! – воскликнул Фабьенн, приближаясь к карете, хотя его никто не звал, в большей степени из желания поближе рассмотреть сестру Камиля, чем из стремления переубедить молодую женщину. Наткнувшись на презрительный взгляд Атенаис, он, тем не менее, продолжал. – Камиль и я дорого ценим свои жизни, и понапрасну не станем рисковать.
Леди Соммерсет оставила комментарий Фабьенна без внимания, словно ничего не слышала. На лице брата появилось уже знакомое ей выражение упрямства, сломить которое было крайне сложно. Атенаис почувствовала раздражение и усталость, но признавать поражение не спешила.
- Камиль, - заговорила она неожиданно мягко, - вы ведь готовитесь к придворной карьере. А королева и весь Двор уезжают. Странно и недальновидно оставаться в городе в такой момент.
- Я никуда не поеду, Атенаис, это решено окончательно.
- Злой упрямец! – С гневом воскликнула леди Соммерсет. – Впрочем, таким вы были с самого детства. Делайте, что хотите! Только потом не прибегайте в Рюэй с видом побитой собаки.
Карета Атенаис тронулась.
- В Рюэй? – Переспросил Камиль. – Вы будете там?
Леди Соммерсет не удостоила брата ответом.
- Я не успел сказать ей, что мог бы присмотреть за домом. – Развел руками Камиль и вздохнул.
- Это ведь была леди Соммерсет? – Уточнил Фабьенн.
- Да, у меня нет других сестер.
- А, так это она – любовница принца Конде?
- Тебе какое дело? – Буркнул Камиль, глядя, как удаляется карета.
- Просто принц Конде еще не вернулся, а тут такие дела в Париже… Я подумал, Камиль: леди Соммерсет уезжает вместе с Двором. Значит ли это, что принц, как приедет, тоже направится в Рюэй? И прихватит с собой армию?
Дорога, ведущая на запад, в этот день была настолько загруженной, что карета леди Соммерсет ползла по ней, как черепаха. Ранним утром в Рюэй выехала королевская семья вместе с кардиналом Мазарини. К обеду в бывший загородный дворец Ришелье начали съезжаться придворные. Атенаис старалась сохранять присутствие духа, в конечном счете, говорила она самой себе, этот импровизированный побег можно обставить как прогулку в красивый замок, над которым основательно потрудился великий Вуэ, и сады которого (а в особенности искусственные гроты) прославились на весь Иль-де-Франс.
Экипаж леди Соммерсет обогнала карета герцогини де Лонгвиль. Анна-Женевьева высунула голову, чтобы подышать свежим воздухом, и в этот момент заметила Атенаис. Молодые женщины обменялись приветственными кивками, герцогиня даже махнула рукой леди Соммерсет, и после этого скрылась в глубине кареты. Атенаис озадаченно поглядела ей вслед. Герцогиня де Лонгвиль показалась ей слишком бледной и как будто даже измученной. Но долго размышлять над этой загадкой она не стала – закутавшись в теплую накидку, Атенаис удобно расположилась в карете и задремала.
Пробуждение оказалось не самым приятным – дверцу кареты бесцеремонно распахнули, и в экипаж хлынул холодный сентябрьский воздух. Атенаис открыла глаза, намереваясь высказать свое негодование, но когда разглядела лицо человека, потревожившего ее сон, закусила губу и подала ему руку.
- Добро пожаловать в замок! – Услышала она знакомый голос. – Вас утомила дорога, миледи?
- Нисколько. – Леди Соммерсет вышла из экипажа и сделала знак кучеру и служанке разобрать вещи. Спрыгнув с козел, прислуга сразу засуетилась вокруг кареты, впрочем, действовать им пришлось в жуткой толчее: повсюду во дворе замка можно было наблюдать точно такую же картину. Двор перекочевал в Рюэй почти что в полном составе.
Атенаис и ее спутник подошли к ступеням дворца. Леди Соммерсет каждую минуту с кем-нибудь здоровалась, так что у нее не было ни малейшей возможности сказать хотя бы несколько слов человеку, встретившему ее. Лишь один из придворных, попавшихся навстречу, принц де Марсийяк, приветствуя новую гостью, поинтересовался с улыбкой на устах:
- Вы уже здесь, мадам? Не представите меня вашему сопровождающему?
- Франсуа де Ларошфуко. – Атенаис повернулась к Марсийяку, а потом перевела взгляд на своего спутника. – Мой муж, - она сделала паузу, - Энтони Карр, граф Соммерсет.
Двое мужчин раскланялись, причем возлюбленный мадам де Лонгвиль был явно удивлен этой встречей. Знакомство, таким образом, состоялось, поэтому лорд и леди Соммерсет проследовали внутрь дворца Рюэй, продолжая по дороге приветствовать знакомых. Ступив под своды бывшего загородного дома Ришелье, Атенаис сделала было шаг в сторону, но муж удержал ее за руку.
- Куда вы хотите пойти? – Спросил он.
- Я должна найти себе место, Энтони. Неизвестно, сколько мы пробудем в Рюэе. Здесь собрались полторы сотни человек, и только богу известно, остались ли в замке свободные комнаты.
- Следуйте за мной. – Лорд Соммерсет повернулся спиной к Атенаис. Она не шелохнулась поначалу, недоумевая, но иного выбора не было, и леди Соммерсет послушно пошла вслед за мужем.
Они поднялись по большой лестнице на второй этаж, затем свернули в какой-то коридор, пересекли бальную залу, где в креслах, а местами и прямо на полу, расположились придворные. Затем прошли еще вдоль широкой галереи и остановились возле покрытых лаком дверей, украшенных резьбой. Мелом, на уровне глаз, там было написано прыгающим почерком: «Оставлено для лорда и леди Соммерсет».
Атенаис непонимающе посмотрела на мужа. Она вошла внутрь и оказалась в чудесной просторной опочивальне, с видом на сад. Энтони зашел следом, закрыл двери, повернул в скважине ключ, и произнес по-английски:
- У вас отличные соседи, дорогая. Справа комнаты мадмуазель де Монпансье, слева апартаменты дяди короля. Мы между Орлеанскими, чуть дальше по коридору – родственники Тюренна. В гораздо худшем положении, замечу вам, супруги де Лонгвиль и только что встретившийся нам господин де Марсийяк.
Леди Соммерсет присела на край кровати. Энтони небрежно развалился в кресле напротив.
- Как вам это удалось? И почему вы здесь?
Энтони Соммерсету только исполнилось тридцать три года, и в Англии его единодушно считали красивым мужчиной: роста чуть выше среднего, с очень прямой осанкой, пропорциональным телом. У него были светло-серые, чуть навыкате, глаза, нос с небольшой горбинкой, аккуратно подстриженные усы и бородка. Волосы цвета древесной коры обрамляли лицо ровными слегка вьющимися волнами. Француженки же отмечали его слишком тяжелую нижнюю челюсть, типичную для англосаксов, и чрезмерно бледный, едва ли не землистый цвет лица. Несколько портили образ лорда Соммерсета только-только образовавшиеся залысины у лба, грозящие в дальнейшем полной потерей шевелюры этому аристократу. С женой он предпочитал говорить на родном языке, и когда Атенаис задала ему вопрос по-французски, так естественно для себя, отвечал ей, не изменяя своему правилу:
- С позавчерашнего дня, миледи, я целиком в распоряжении его высокопреосвященства кардинала Мазарини. Не буду докучать вам подробностями, но у меня нашлись рекомендательные письма из Италии, которые и позволили мне занять здесь неплохое положение. Одному из своих верных слуг его высокопреосвященство мог выделить покои в замке, разве не так?
- Вы теперь при Дворе?
- А вы даже не спрашиваете, как я оказался в Италии? Неужели за два года, что мы не виделись, вы ни разу не вспомнили человека, имя которого носите? – Искренне удивился лорд Соммерсет.
- Италия или что другое – это ваша забота. Я бы только хотела знать, для чего вы приехали, Энтони. Вы ведь помните наш с вами прошлый уговор?
- Атенаис, вы боитесь чего-то, признайтесь? – Лорд Соммерсет говорил спокойно и без всякой попытки задеть жену, хотя Атенаис, по-видимому, этого и ждала. – Вы посчитали, что я приехал во Францию, чтобы нарушить заключенное с вами соглашение? Какие у вас причины так думать? Вы ведь слышали, что я сказал: я с позавчерашнего дня в Париже. Вы видели меня там? Кто-либо приносил вам от меня послания, или уведомлял о моем стремлении увидеться с вами?
- Конечно же, нет, - нетерпеливо молвила Атенаис, - но я хотела удостовериться, и только. Вы ведете меня сюда, на этой двери надпись… - она замолчала.
- И – что?
- Я не могу оставаться здесь вместе с вами, Энтони. Или хотя бы сотрите мел. Если кто-либо увидит… Могут подумать… - Леди Соммерсет снова была вынуждена остановиться.
Энтони испытующе смотрел на жену, и, по-видимому, все прекрасно понимал, хотя и не подавал виду.
- Я нашел для вас место для ночлега, - молвил лорд Соммерсет, обводя невинным взглядом комнату, - очень удобное, между прочим. Сейчас явится ваша камеристка, распакует ваши вещи, затем вы устроитесь возле камина… Что вас смущает, Атенаис?
Леди Соммерсет молчала.
- Нет, я понимаю, - со вздохом вынужден был признаться Энтони, - что если кто-нибудь сейчас прогуляется по этой галерее и прочитает надпись, то он поймет, что в этой комнате остановились лорд и леди Соммерсет. Наверняка такое открытие взбудоражит приближенных принца Конде, да и его самого, думаю, тоже, когда он вернется. Его высочество не намерен делиться вами ни с кем, Атенаис, не правда ли? Даже с законным мужем?
Атенаис ничего не ответила и теперь. Поглядев на замочную скважину, и не найдя в ней ключа, она поняла, что отпереть дверь может только Энтони. Его странный тон и само его появление, несмотря на увещевания, вызвали у леди Соммерсет чувство беспокойства.
- Я ведь прав? – Энтони вдруг заговорил по-французски, причем без малейшего признака акцента.
- Только не делайте вид, словно вы только что для себя открыли, что ваша жена пользуется своей свободой! – Воскликнула Атенаис. – Я еще раз напомню вам наш давний уговор, коли вы изволили позабыть.
- Не нужно, - ответил лорд Соммерсет, - по вашей реакции понятно, что вы меня боитесь. Это напрасно, Атенаис. Никто не намерен посягать на ваше право жить так, как вам заблагорассудится. Мы уже однажды установили с вами границы отношений. Никто не планирует их переступить.
- И цену мы тоже назначили. – Холодно ответила Атенаис. – Я свою заплатила.
- Опять-таки, подтверждаю это и еще раз успокаиваю вас: не следует бояться ни меня, ни моего появления. В данный момент я просто пришел вам на помощь, и если бы вы не приехали в Рюэй, то не увидели бы меня. Во Франции я устраиваю свои дела независимо от вас. С тех пор, как у себя на родине я могу рассчитывать только на арест, я уехал из Англии. Насколько можно судить, нынче в столице образовался целый кружок эмиграции, правда, в основном в него входят люди, надеющиеся на скорое возвращение. Я же не питаю иллюзий. Да, Атенаис, я уверен, что Карлу Стюарту скоро придет конец. Поэтому я и останусь в Париже настолько, насколько мне понадобится. Может быть, навсегда. Вы продолжайте жить, как и жили, не подумайте, что я хочу вселиться в ваш дом. Мне сняли очаровательный особняк недалеко от Люксембургского дворца. Ну а в Рюэе, простите, нам все-таки придется провести ночь вместе. – Энтони сделал паузу, и с улыбкой наблюдал, как изменилось лицо жены. Когда молчание затянулось, он продолжил так же спокойно, как и до этого. – Нам хватит места в этой комнате, вы не находите? Здесь есть и кровать, и кушетка.
С этими словами, лорд Соммерсет поднялся с кресла и отворил дверь. Ключ он торжественно положил на столик.
- Меловую надпись сотрет ваша камеристка. – Энтони ухмыльнулся. – Я бы не стал тревожить принца Конде, ни в коем разе! – И лорд Соммерсет покинул комнату.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1184
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:12. Заголовок: Глава 8 (продолжение)


Этажом ниже, в небольшой зале с плотно занавешенными окнами, тем временем, тоже говорили о принце Конде. На пуфе, диване, на подоконнике и прямо на письменном столе во временных апартаментах герцогини Анны-Женевьевы, расположились ее супруг, пятидесятитрехлетний Анри II де Лонгвиль, муж и жена де Буйонн, принц де Марсийяк (выражение какой-то озабоченности не сходило с его лица), маршал де Ла Мотт и принц Арман де Конти. И хотя ничего предосудительного и странного в подобном сборище никто бы не усмотрел, присутствующие обменивались нервными, напряженными взглядами. Герцогиня де Лонгвиль, казалось, едва сдерживает приступы дурноты – она единственная из всех лежала на диване, окруженная подушками. Ее подруга Элеонора Буйоннская сидела у изголовья, озабоченно качала головой и поминутно предлагала сестре принца Конде то воды, то нюхательных солей. Герцог де Лонгвиль на дамском пуфике бесконечно что-то жевал и казался абсолютно равнодушным, и только временами поглядывал на двери, словно боялся, что войдут посторонние. На письменном столе сидел Франсуа де Ларошфуко – в Рюэе он более не мог найти себе никакого пристанища, и со смешком рассказывал уже в пятый раз, что попросил на конюшнях соломы. Арман де Конти ходил взад-вперед по комнате, чрезмерно раздражая этим свою сестру, о чем она не уставала ему сообщать. На него периодически шикал и герцог де Буйонн, но горбатый принц не обращал никакого внимания на это, пока замечание не сделал маршал де Ла Мотт.
- Шавиньи арестован, вы уверены? - Уточнил герцог де Лонгвиль, глядя на принца де Марсийяка.
- Он на пути в Венсенский замок, - как будто со злорадством ответил Ларошфуко. На самом деле радоваться никто не собирался, и тональность реплики принца объяснялась лишь плохо скрываемой им неприязнью к мужу Анны-Женевьевы.
Де Шавиньи при Ришелье занимал должность государственного секретаря по иностранным делам, и сообразно политике Великого кардинала (это новое прозвище Армана-Жана дю Плесси родилось с отчаянья – сравнивая его с новым кардиналом даже самые непримиримые противники Ришелье признавали гений покойного первого министра), де Шавиньи поддерживал позицию невмешательства в длящуюся уже тридцать лет войну. Мазарини уволил государственного секретаря в 1644 году, и назначил вместо него послушного де Бриена. Ситуация с иностранными делами, впрочем, через некоторое время так ухудшилась, что Шавиньи пришлось вернуть. Но Мазарини не терпел подле себя непокорных, поэтому новая отставка не заставила себя ждать. К кардиналу и королеве с тех самых пор Шавиньи питал глубокую и вполне объяснимую неприязнь, и хотя никто не смог бы утверждать это наверняка, ходили слухи, что к беспорядкам в Париже бывший госсекретарь тоже приложил свою руку. Поговаривали, что Шавиньи деньгами помогал Полю де Гонди. Не случайно в первые дни мятежа парламент предлагал полностью сменить французское правительство и назначить именно де Шавиньи первым министром королевства. К слову сказать, эту должность опальный госсекретарь чуть не занял в 1643 году, и возможно, поэтому Мазарини с первых дней своего пребывания в сане кардинала так сильно проникся ненавистью к бывшему соратнику Ришелье. Теперь же Шавиньи был арестован и направлен в тот самый замок Венсенн, где по иронии судьбы родилась герцогиня де Лонгвиль, и где герцог де Бофор провел четыре не самых приятных для себя года жизни.
- Есть еще новости. – Сквозь зубы процедил герцог Буйоннский. – Королева намерена снарядить новый отряд для поисков Франсуа де Бофора.
- Надо предупредить герцога? – Предложила Элеонора де Буйонн, сосредоточенно глядя на мужа. – Как вы считаете?
- Кому придет в голову разыскивать его в Нуази? – Слабым голосом спросила герцогиня де Лонгвиль.
Арман де Конти, наконец, остановился.
- Если нашего кузена найдут там… - С испугом молвил принц. – Вы можете себе представить, Анна-Женевьева, какие будут последствия?
Герцог де Лонгвиль серьезно взглянул на шурина. Слова Армана, по-видимому, произвели на него большое впечатление, и старый герцог поднес руку к горлу, чтобы ослабить кружевной воротник, душивший его.
- Вы снова получили письмо от Гонди, герцогиня? – Вмешался де Марсийяк. – Что сообщает коадъютор?
- Погодите, принц, - герцог де Лонгвиль отмахнулся от Ларошфуко, встал с пуфика и приблизился к жене. Неловко он опустился на плохо гнущиеся ноги подле дивана, совершенно не замечая презрительного взгляда красивого и молодого Марсийяка. Анна-Женевьева стала еще бледнее, и герцогиня Буйоннская, приподняв голову подруги, поднесла соли к ее носу, но герцогиня решительно замотала головой.
- Ей хуже? – Спросил де Лонгвиль у Элеоноры Буйоннской.
- Боюсь, что да. – Лицо молодой женщины было встревоженным.
- Нет, - Анна-Женевьева произнесла это как капризное дитя, и лицо ее некрасиво исказилось, - оставьте меня, все в порядке! Не сейчас!
Маршал де Ла Мотт грыз ногти, герцог Буйоннский встал возле окна и осторожно рассматривал через штору, что происходило на улице, по-видимому, он заметил какую-то забавную сценку, и потому улыбался.
Герцогиня де Лонгвиль села на диване, подложив под спину подушки. Решительным жестом она отвергла все дальнейшие попытки Элеоноры и супруга оказать ей какую-либо помощь.
- Раз уж мы собрались, - снова начал Марсийяк с видом превосходства, - не нужно терять времени.
- Какое безрассудство, мадам! – Воскликнул герцог де Лонгвиль Анне-Женевьеве, словно не слыша принца. – Мы в таких неловких условиях, хотя могли преспокойно удалиться к себе в Нуази. Отчего вы решили непременно следовать за королевой?
- Гонди действительно написал мне, - подтвердила герцогиня де Лонгвиль, снова отмахиваясь от мужа. Она обвела своими бирюзовыми глазами присутствующих, и впервые в чертах ее проскользнуло что-то похожее на принца Конде, по крайней мере, Анна-Женевьева выглядела такой же воинственной теперь. – Маршал, - обратилась она к де Ла Мотту, - вы можете подойти ближе, чтобы мне не пришлось говорить слишком громко?
Маршал согласно кивнул и тихо позвал герцога Буйоннского. Тот отпрянул от окна, и оба аристократа приблизились к герцогине де Лонгвиль.
- Мадам, - вдруг промолвил принц Арман, хотя от него никто не ждал реплики, - вы уже можете не беспокоиться о ночлеге, но я до сих пор не устроен. Мне бы хотелось поскорее знать, ради чего мы пришли сюда, и потом отправиться на поиски свободной комнаты.
- Скорее, пучка соломы. – Усмехнулся герцог Буйоннский, одаряя Конти презрительным взглядом. – Вы же слышали Марсийяка? Он ночует прямо в коридоре.
- Принц вряд ли останется без покоев, - хохотнул герцог де Лонгвиль, ударяя себя по ляжке, - в этом дворце столько очаровательных обитательниц, расположившихся с комфортом!
Анна-Женевьева подавила вздох, а Элеонора с сочувствием посмотрела на подругу. Герцогиня де Лонгвиль никогда особо не скрывала, что не испытывает даже почтения к мужу, но теперь герцог демонстрировал настолько нелепое поведение, что у нее иссякало терпение.
- Коадъютор де Гонди предлагает нам объединиться и вернуться в Париж. – Молвила мадам де Лонгвиль. – Он предлагает нам выступить на стороне парламента.
Гробовое молчание воцарилось в покоях Анны-Женевьевы. Все смотрели на нее, и на лицах собравшихся отчетливо читалось недоумение. Единственным, кто лишь изображал удивление, был, конечно же, принц де Марсийяк.
- Если это шутка, сестра, - начал Арман де Конти, - то весьма скверная.
- Это здравое и вполне заманчивое предложение. – Холодно отозвалась герцогиня де Лонгвиль. – Или вы собираетесь и в дальнейшем делать вид, что без ума от Мазарини? Вы еще не забыли, Арман, что вас жестоко обманули и не дали вам обещанной кардинальской шапки?
- Отлично помню, - скривился принц Конти, для которого напоминание о неудавшейся карьере прелата до сих пор было болезненным.
- Может быть, ваша память настолько коротка, что вы забыли, как был казнен наш дядя де Монморанси, и ее величество королева Анна Австрийская ничего не сумела сделать? – Продолжала герцогиня.
- Душенька, - осторожно начал герцог де Лонгвиль, - понять сомнения вашего младшего брата возможно – вы предлагаете нам присоединиться к сборищу каких-то головорезов, не почитающих ни суд, ни Шатле , ни королевскую власть!
- Вам-то что мешает, герцог? – Колко заметил де Марсийяк, и Анна-Женевьева бросила на него умоляющий взгляд. – Вы и вовсе из Лотарингского дома, а он никогда не жаловал Бурбонов.
- Я лишь потому говорю так, принц, что не желаю проливания крови, ни своей, не супруги, ни этого молодого человека, задавшего вполне разумный вопрос. Выступить на стороне парламента – довольно хитрая затея, кабы не одно «но».
- Какое же? – Полюбопытствовал герцог Буйоннский.
- Мы слабы! – Взмахнул руками де Лонгвиль. – Или вы сами готовы обнажить шпагу за господина де Гонди? А у ее величества королевы есть армия.
- Которая находится далеко от границ Франции. – Напомнил де Ла Мотт.
- Мой брат будет в Париже со дня на день. – Сообщила герцогиня де Лонгвиль с той особой торжественностью, которая обычно сопровождает известия чрезвычайной важности. – Его высочество принц Конде вступит в столицу самое позднее через неделю.
- Вы хотите предложить принцу союз, о котором говорил де Гонди? Вы доверяете коадъютору? – Воскликнул Арман. – Сестра, какое безумие!
Элеонора Буйоннская, до того молчавшая, негромко произнесла:
- Никто лучше герцогини де Лонгвиль не знает принца, никто не имеет на него большего влияния. Полагаю, что брат прислушается к сестре. И если принц, в чем я почти не сомневаюсь, будет с нами, то сильны станем мы, а не господин де Гонди. Присовокупим к этому поддержку парижского парламента – и это означает безоговорочную победу.
- Я добавлю к этому, - подал голос принц де Марсийяк, - полное сочувствие его высочества Гастона Орлеанского.
- Вот это да! – Арман казался пораженным до глубины души. – Вы ничего не перепутали, принц?
- Я лично разговаривал с его высочеством. – Подтвердил Франсуа де Ларошфуко.
- Хм-м, - протянул герцог де Лонгвиль, опасливо косясь на занавешенное окошко, - всякий знает, какая дурная репутация у герцога Орлеанского. Заговорщики, которые с ним начинали, почти все убиты.
- Вам ничего не грозит, - насмешливо ответила Анна-Женевьева и прислонила к губам платок: тошнота не оставляла ее, и теперь уже бесполезно было скрывать то, что давно, на самом деле, все знали – герцогиня де Лонгвиль была на исходе четвертого месяца беременности. – Герцог Орлеанский прекрасно показал себя в этой истории с мятежом после ареста Брусселя. Парижане восхищаются им, он имеет влияние в столице, и глупо отказываться от такого союзника.
- А что хочет получить от этого Орлеанский? – Спросил герцог де Буйонн. – Я понимаю вашу нелюбовь к Мазарини, я помню, что вы до сих пор оскорблены историей с госпожой де Монбазон и должным образом не отомщены, я допускаю, что ваш муж поддержит вас в любом случае, а принц де Марсийяк не добился до сих пор официального признания своих прав. Франсуа де Бофор хочет вернуть утраченное имущество и все титулы, но Орлеанский? И ваш брат? Ради чего будут сражаться они?
- Интересы герцога Орлеанского разноплановы, - ответила мадам де Лонгвиль, - но лучше вы можете расспросить у него самого. Он в Рюэе уже, как мне доложили.
- Неужели герцог хочет добиться регентства? – Удивился маршал де Ла Мотт.
- А ваш брат? – Не унимался герцог Буйоннский. – Вы ведь должны пообещать что-то принцу Конде, мадам.
- Я никому и ничего не обещаю. – Отозвалась герцогиня с видом оскорбленным. – Мое стремление – убедить моего брата отказаться от дальнейшей поддержки Мазарини и королевы. Вы видите, что происходит вокруг нас. Париж продолжает бунтовать, парламент вот-вот поднимет новый мятеж. Никто не хочет идти на уступки, герцог. Но парижане сильны, и они это доказали. Сначала они изгнали королеву из Лувра, потом из столицы. У вас есть твердая уверенность, что во Франции не повторится того же, что случилось со Стюартами? Чем более проходит времени, тем сильнее я убеждаюсь, что Анна Австрийская недолго останется монархиней. Французы не желают видеть ее королевой, они этого не скрывают. Мазарини же попросту ненавидят. Моя тетушка и первый министр проигрывают, а Гонди, напротив, набирает очки с большим перевесом. Его высочество герцог Орлеанский первый имеет права на регентство, и возможно, он рассчитывает править от лица малолетнего короля Людовика. Сейчас герцог в силе, и мы можем присоединиться к нему. Согласитесь, что поддерживать победителей гораздо выгоднее, чем сочувствовать побежденным. Особенно в нашей ситуации, когда никто из нас не питает любви и уважения к королеве и кардиналу. Ради чего нам рисковать своими жизнями, своим благополучием? Мы видели, как ее величество поступила с нашим кузеном де Бофором, где гарантия, что в минуту помутнения разума, она не отдаст подобного приказа в отношении вас, де Буйонн? Или вас, супруг мой, коли посчитает вас опасным? Доверять королеве и Мазарини наивно. Арест де Шавиньи сегодня лишний раз это подтвердил. Мы можем получить многое, присоединившись к герцогу Орлеанскому и парламенту.
- Людовик оценил бы страстность вашей речи, сестра, но и у него остался бы вопрос – а какая выгода для него?
- Герцог Орлеанский, - с улыбкой молвила Элеонора Буйоннская, - только формально имеет право быть регентом. На деле же мы все помним, что покойный король Людовик Тринадцатый лишил его этой привилегии. Конечно, герцог может попробовать оспорить решение 1642 года. Но мне кажется, что когда встанет вопрос: «Кто будет править от имени малолетнего короля?» только принц Конде имеет право выйти вперед и сказать: «Я!». У Людовика Четырнадцатого нет родственника ближе.
- Принц Конде, - вмешался маршал де Ла Мотт, - насколько я могу судить о нем, человек отважный и резкий. Убедить его поменять знамена будет непросто.
- Одно знамя, - елейным голоском заметила герцогиня Буйоннская, - с красной чертой на знамя без черты .
Герцог Буйоннский издал звук, похожий на шипение, призывая жену не торопиться с выводами, а Арман Конти продолжал с сомнением качать головой. Герцог де Лонгвиль тоже не слишком-то хотел ввязываться в заговор, но решимость жены не оставляла ему выбора.
- Я напишу брату письмо, - Анна-Женевьева снова приложила платок к губам, - мы отправим его прямо сейчас. Я попрошу Людовика поторопиться, и постараюсь первой встретиться с ним, когда он вернется. – Герцогиня повернулась к Ларошфуко. – Вы видели леди Соммерсет?
- Она сообщит вам. – Кивнул де Марсийяк.
Герцогиня де Лонгвиль удовлетворенно кивнула. Заговорщики разошлись по своим комнатам и углам, договорившись, что если кому-то потребуется срочно что-то передать другому, воспользоваться для общения комнатой Анны-Женевьевы. Старый герцог, возмечтавший о двух-трех часах спокойного сна, хотел было возразить, но ему сказали, что в столь важном деле некрасиво поддаваться слабостям.
В том же Рюэе, пока созревал этот заговор, и пока Париж был в полной власти парламента и коадъютора де Гонди, Анна Австрийская также не могла ни на минуту сомкнуть глаз. Она понимала, что отъезд в Рюэй вызовет в столице протест, и от нее потребуют вернуть короля Людовика Четырнадцатого. Вместе с тем, регентша была исполнена решимости не возвращаться в Париж до полного повиновения взбунтовавшегося города. Королева приказала всем слугам оставить ее, она ожидала только Мазарини, и пока мучительно тянулось время, Анна Австрийская бесцельно ходила по комнатам.
«И я снова во дворце Ришелье! – Кривая усмешка скользнула по бледным обветренным губам. – Сначала Пале-Рояль, теперь вот Рюэй. Не хотелось бы бежать до самого Плесси».
Королева гнала от себя тревожные мысли, но они приходили снова. Да, она подписала приказ об аресте мятежного Шавиньи, да, она выслала маркиза Шатонефа. И хотя это давало ей хоть какое-то ощущение реванша за унижение в Париже, Анна Австрийская мечтала о настоящей мести. Тем более что прибывавшие в Рюэй придворные рассказывали о новых выходках парламентариев: они-де вспомнили старинный, от 1617 года указ, согласно которому иностранцы не имеют права занимать во Франции посты министров . Намек был сделан на Мазарини и Д`Эмери, и королева понимала, что парижский парламент теперь не остановится.
Внезапно лицо Анны Австрийской озарила улыбка. Впервые за весь этот суетный день она вдруг почувствовала умиротворение. Да, Париж не желает принимать ее обратно, и будет счастлив избавиться навсегда и от Мазарини. Но недалеко от столицы, а теперь, верно, и совсем-совсем близко, армия принца Людовика Конде. Победитель при Лансе сумеет усмирить бунтовщиков, упоенно рассуждала про себя королева. Очутившись у стола, Анна Австрийская принялась быстро-быстро писать. Она решила, что немедленно отправит письмо своему племяннику. И в тот самый миг, когда королева давала распоряжения гонцу, аналогичное послание Анны-Женевьевы де Лонгвиль уже запечатали и послали адресату.



Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1185
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:14. Заголовок: Глава 9


Глава 9.
Перед выбором.

В то время как в Париже разгоралась война гражданская, в Вестфалии гасили последние огни затянувшегося конфликта, на три десятка лет поглотившего всю Европу. Получив согласие Анны Австрийской на ведение переговоров с послами Фердинанда Третьего, из Рюэя отбыл Гастон Орлеанский. В иных обстоятельствах ее величество предпочла бы другую кандидатуру на роль посланника, к тому же во Франции имелись люди, гораздо более сведущие в международных интригах... Но поскольку герцог, который еще при жизни короля Людовика Тринадцатого приобрел репутацию человека неблагонадежного во всех отношениях, в последнее время стал восстанавливать потерянный авторитет, он представлял угрозу для королевы. Так что Анна Австрийская сочла наименьшим злом для королевства спровадить его подальше из Парижа – в Германию. Ко всему прочему, герцог Орлеанский являлся наместником Франции, что давало ему полномочия заверять своей подписью ряд документов.
Конгресс в Мюнстере начал свою работу еще в 1646 году, когда франко-шведские война вторглись в Баварию. На протяжении двух лет в деятельности конгресса не наблюдалось никаких серьезных подвижек. Имперские послы намеренно тянули время: Фердинанд III понимал, что Франция на последнем издыхании, и требовалось выиграть немного времени, чтобы она, обессиленная, заключила выгодный Габсбургам мир. Но теперь испанская армия проиграла важное сражение при Лансе.
Габсбурги уже не имели былой мощи, чтобы диктовать свои условия. Германские князья, получившие в ходе этой войны долгожданную независимость своих владений, выступали на конгрессах самостоятельно. Герцог Орлеанский вез проект мирного договора, и французский Двор не сомневался, что документ будет подписан без существенных оговорок. Гастон намеревался совершить путешествие в самое короткое время, но в Аррасе он все-таки задержался на день, чтобы переговорить с глазу на глаз с принцем Конде.
- Ваш совет очень нужен мне, дорогой племянник, - серьезно сказал герцог Орлеанский при личной встрече с Людовиком Конде. – Вы принимали такое деятельное участие, чтобы эта война завершилась, и теперь мне просто необходимо узнать ваше мнение относительно этого мирного договора.
Принц хотя и был очень утомлен дорогой, отнесся к этому визиту с подозрением. Прежде в Париже «дядюшка» не очень-то стремился с ним пообщаться, а герцогиню де Лонгвиль и вовсе терпеть не мог, так что пробудившиеся в герцоге родственные чувства заставили Людовика Конде задуматься. Он внимательно выслушал Гастона Орлеанского, и решил, что даст ему пару советов, а там видно будет.
- Настаивайте на своем, дядя. – Ответил принц так, будто раскрывал перед герцогом тайну мироздания. – Франция все эти годы занимала прочные позиции, не нужно их терять. Союз с германскими князьями нам и правда крайне необходим, особенно учитывая, что Испания не собирается прекращать войну… Увы, я заблуждался – мы не сможем также легко добиться мира с испанцами.
- На самом деле? – Воскликнул герцог Орлеанский.
- Судите сами. Армия Филиппа IV продвигается к Праге, и Габсбурги вовсе не желают потерять Чехию или Польшу.
- Однако вы, кажется, не намерены воевать дальше.
- Я возвращаюсь, потому что мы достигли перемирия. Насколько оно будет прочным, в том числе зависит от вас, дядюшка. Нет, прежней войны не будет. Но испанцы наверняка еще поборятся за наши территории на севере. Я практически уверен, что во Фландрию мы еще вернемся, и довольно скоро.
Гастон Орлеанский в ответ поделился с молодым полководцем своими соображениями о событиях во Франции. Герцог красочно живописал картины народного бунта, обвиняя во всем глупость Анны Австрийской и жадность Мазарини с одной стороны, и упрямство парламента с другой. Он предупредил принца, что им не преминут воспользоваться, как средством усмирения бунтовщиков, и предложил действовать сообща.
«Вот мы и добрались до сути, - подумал принц Конде, стараясь не смотреть в глаза дядюшке, - ради этого ты сюда и приехал!»
- Что вы имеете в виду под словом «сообща»? Вы предлагаете мне выступить против королевы? Против законного французского короля?
- Ах, дорогой племянник, как вы любите все усложнять!
- Всего лишь уточняю.
- Я не тороплю вас с ответом. – Спокойно произнес Гастон Орлеанский, чуть-чуть переменив тональность своей речи, и Конде не смог этого не заметить. – У вас наверняка, еще будет возможность, и даже не одна, чтобы ознакомиться с ситуацией. Но поверьте мне, ни королева, ни Гонди, ни даже герцогиня де Лонгвиль, возомнившая себя надежей Франции, не удовлетворят ваши притязания на французский престол.
- О, мы уже делим королевство?– Неожиданно рассмеялся Луи Конде. – В очереди к трону после его величества самый первый – его родной брат Филипп. И даже если предположить, что есть хотя бы маленькая возможность объявить вне закона Людовика Четырнадцатого и Филиппа Анжуйского, куда денетесь вы, герцог? Разве вы уступите мне корону?
Гастон Орлеанский нахмурился.
- Посмотрим. – В обычной своей манере, ответил он. – Возможно, меня удовлетворит мое прочное положение в парижском парламенте.
Гастон Орлеанский в эту минуту вспомнил о последнем предложении Гонди. Парламент, с подачи коадъютора, несколько недель тайно разрабатывал декларацию о смене политического строя во Франции. Документ был еще сырым, но основные положения уже прописали – по нему монархия становилась ограниченной в своей власти и существовала номинально, а действительную власть представлял как раз парижский парламент.
Людовик Конде об этом, разумеется, ничего не знал, но чутье военного тактика, и опыт придворной жизни, подсказывали ему не идти ни на какие сделки с герцогом Орлеанским.
- Не желаете ли отобедать? – Поспешил переменить тему принц.
- Благодарю вас, но мне надо ехать. – Герцог Орлеанский откланялся и уехал, оставив принца Конде в неприятных раздумьях.
Многое из того, что рассказал ему Гастон, принц уже знал из письма Анны Австрийской, которое он получил в Лансе. Собственно оно и заставило его более не задерживаться во Фландрии и начать выводить войска. Королева в своем послании была так ласкова и расточительна на комплименты, что их Конде пропустил и сразу перешел к главному.
«Мы находимся в бедственном положении, дорогой племянник. Пока Вы одерживаете победу за победой за границами государства, в самом государстве мы терпим унизительное поражение. Франция на краю гибели. Париж бунтует, следом за столицей разгораются пожары мятежей в провинциях по всей стране: готовы к бунту Нормандия, Прованс, Пикардия. В Гиэни, Лангедоке и Анжу уже начались волнения.
Мы просим Вас незамедлительно взять вашу четырехтысячную армию и возвратиться в Париж. Со своей стороны мы подтверждаем, что Ваше требование о регулярной выплате жалования армии, будет исполнено».
Далее следовали три страницы текста причитаний и увещеваний, слащаво подкрепленных разного рода обещаниями и клятвами. Принц Конде не принял всерьез всего, что обещала ему Анна Австрийская. Он догадывался, что письмо было написано под диктовку Мазарини. А кардинал в ситуации, когда пахло жареным, не гнушался любой даже самой неприкрытой лжи, лишь бы склонить на свою сторону заинтересованное лицо. Добившись же цели, он с легкостью отрекался от всех данных ранее обещаний, поэтому принц Конде спрятал письмо в походный сундук и более к нему до этого дня не возвращался. Хотя ему было крайне лестно, что о помощи его просят сама королева Анна Австрийская и Джулио Мазарини.
Встреча с Гастоном заставила принца перечитать письмо регентши еще раз. С особым вниманием он прочитал строки, которые раньше пропустил.
«Опасайтесь интриг Гастона Орлеанского, он вступил в опасные переговоры с парламентом и бунтовщиками».
Людовик Конде отметил про себя, что любезный дядюшка сказал правду, что ему, в общем-то, было несвойственно, или полуправду. То, что он утаил, занимало сейчас принца больше всего, и узнать подробности он надеялся из других источников, благо письма продолжали поступать к нему.
Французская армия покинула Аррас на утро, а к полудню следующего дня принца настигло еще одно письмо: на этот раз Конде писала его родная сестра. Герцогиня де Лонгвиль также вложила в послание максимум красноречия, но в отличие от королевы, к серьезным новостям перешла намного раньше.
«Луи, я тревожусь не только за свою жизнь, но и за жизнь моего будущего ребенка. В каком государстве он будет жить? По возвращении своем ты удивишься, как сильно изменился Париж со времени твоего отъезда. Взоры французов устремлены только на тебя одного: надежда на благополучие от забот первого министра угасла. Мы больше не питаем иллюзий о счастливой жизни.
Мой милый Луи, мы должны принять решение. Невозможно продолжать жить в притеснениях и страхе быть изгнанными. Ее величество полностью зависима от Мазарини. Он чувствует себя не просто хозяином положения, он полагает себя правителем Франции. Этого нельзя допустить!
Я надеюсь, что по возвращении ты первой навестишь свою бедную сестру. Любящая тебя, Анна-Женевьева».
Принц Конде умел читать между строк. Картина общей ситуации в Париже теперь сложилась. Недовольная политикой Мазарини верхушка французской аристократии перешла в оппозицию, которую возглавила его сестра. Зная увлекающийся характер герцогини де Лонгвиль, Конде нисколько не удивился, почему именно она стала душой этой партии. Решительная и предприимчивая, Анна-Женевьева не рассчитывала, что на столь смелый и отчаянный шаг отважится кто-то из ее окружения: все только и делали, что болтали, согласно кивали головами и смотрели друг на друга в ожидании. Потому-то она взяла ситуацию под контроль и обратилась за помощью к брату. Без военной поддержки невозможен был план укрощения разросшихся аппетитов кардинала Мазарини.
Но какую игру затеял дядюшка Гастон? Этот вопрос мучил Конде больше других. Если желания Двора и его сестры лежали на поверхности, то тайные помыслы герцога Орлеанского сбивали с толку.
Два дня Конде провел в Амьене. Здесь его дожидалось послание от Гонди, и этот новый конверт принц вскрыл уже с улыбкой на устах – он и не читая, мог предположить, что от него хочет коадъютор. Но на этот раз принц ошибся: в послании ни единого слова не было о каких-либо договоренностях между парламентом и герцогом Орлеанским. Это еще больше озадачило принца Конде.
«То расположение, которое вы всегда демонстировали мне, - писал коадъютор, - было и остается величайшей честью для столь скромной персоны, как ваш покроный слуга. Если бы представить возможной нашу встречу, по возвращению вашего высочества из Фландрии, то…»
- О, ну конечно! – Хмыкнул принц. – Все очевидно.
Людовик Конде увидел три партии. Первую составляли интенданты и финансисты, бравшие на откуп государственные налоги и обеспечивающие казне срочные займы под высокие проценты. Олицетворением этого лагеря был первый министр и кардинал Мазарини.
Вторую возглавил Парижский парламент, который стянул к себе Большой совет, Счетную палату, Палату косвенных сборов, провинциальное чиновничество, а также всех буржуа и плебеев. Лидерами этой группы были советник Бруссель, президент Палаты косвенных налогов Бламениль и первый президент парижского парламента Матье Моле. Значение коадъютора Поля де Гонди прослеживалось пока слабо, но он взял на себя роль примирителя между первой и второй кликами.
Третий лагерь составляло разгневанное дворянство, а точнее отдельные его представители. Возглавила эту партию Анна-Женевьева де Бурбон-Конде герцогиня де Лонгвиль. Принц не сомневался, что парламент и его сестра уже вступили в переговоры, хотя ни герцогиня, ни Гонди ничего об этом не писали. Но это было бы логичным, а Конде не сомневался в здравомыслии Анны-Женевьевы.
Ему нужно было принять верное решение, и Конде погрузился в раздумья. Давно окружение принца не видело его таким отстраненным от всего. За время пути до Шарантона (принц решил не въезжать пока в Париж и занял небольшой охотничий замок в предместье), Конде почти ни с кем не разговаривал, мало ел, только иногда он просил принести ему перо и бумагу и что-то лихорадочно писал. Однажды он попросил доставить письмо для леди Соммерсет. Если кто из присутствовавших при этом подумал, что Конде направил любовнице пылкое послание, то он ошибся. Принц обычно был скуп на чувства, и главное, что им двигало – желание выяснить положение дел с помощью Атенаис. Конде мог доверять ей, как своей матери, которая всегда действовала в интересах старшего сына. Шарлотта-Маргарита из всех своих троих детей только Людовика поддерживала слепо и безоговорочно, ибо принцесса Конде отказывала в разуме герцогине де Лонгвиль и Арману Конти.
Как следует поломав голову, его высочество охотно присоединил Гастона Орлеанского ко второй партии, ибо склонялся к тому, что герцог действует заодно с парламентом. Но это было бы слишком просто – вот что не устраивало Конде. «Гастон не уверен, что парламент сможет дать ему желаемую власть, с дочерью он в ссоре, поэтому, скорее всего, он действует в своих собственных интересах», - подумал Конде, расположившись в большом просторном зале на втором этаже деревянной внутренней пристройки замка Шарантон. Он лежал в постели, глядя в потолок, и с большим удивлением выслушал сообщение камердинера, что его просит о встрече Анна-Мария-Луиза, герцогиня де Монпансье.
Мадмуазель, которой только что минул двадцать первый год, при всей своей горячности и вспыльчивости, считалась женщиной неглупой. Усвоив урок своего отца – никому не доверять, даже самому близкому человеку – Орлеанская принцесса рассчитывала только на саму себя. При этом она прекрасно понимала, что в одиночку действовать трудно, особенно в таких честолюбивых стремлениях, какие были у нее. Анна-Мария-Луиза еще не отказалась от идеи блестящего брака с эрцгерцогом, хотя мешали ей в этом практически все. Прикинув шансы, решительная герцогиня обратилась мыслями к победителю при Рокруа, а теперь при Лансе – принцу Конде. Она всегда преклонялась перед военным талантом Луи де Бурбона и восхищалась его умением принимать правильные политические решения. Кто как не он, находящийся ныне на пике своей славы, мог протянуть ей руку помощи? Одно лишь смущало мадмуазель де Монпансье: она отлично понимала, что в принце нуждаются многие, и нужно было успеть опередить их. Общение посредством письма Анна-Мария-Луиза отвергла сразу, ей важно было лично переговорить с принцем, и, улучив момент, когда королева отвлеклась на переговоры с представителями парламента, мадмуазель де Монпансье выехала из Рюэя.
Герцогиню в поездке сопровождала Беатрис де Шанталь, которая заметила в ней непривычную сосредоточенность. Практически весь путь, что они проделали от Рюэя до Шарантона, прошел в молчании. Мысли принцессы легко читались на ее подвижном лице: она то хмурилась, то улыбалась, пару раз даже беззвучно рассмеялась. Как догадалась Беатрис, вероятно, мадмуазель де Монпансье придумала, как ей расквитаться с ненавистным кардиналом и насолить своему отцу. Беатрис с детства была подле принцессы, и выяснить, о чем та думает, не составляло для нее никаких сложностей. Восторг Анны-Марии-Луизы мадмуазель де Шанталь не смогла бы разделить ни в коей мере – поездка не сулила ей ничего приятного, напротив, она должна была разворошить старые сердечные раны.
Мысль о встрече с человеком, которого она вычеркнула из своей жизни, как ей казалось, навсегда, лишала Беатрис душевного равновесия, приобретенного с большим трудом. Всю дорогу девушка провела в размышлениях, почему она до сих пор не может спокойно воспринимать любое упоминание о нем. И чем ближе подъезжали к Шарантону, тем беспокойнее становилась Беатрис: кусала губы, сжимала ладони, глаза ее лихорадочно заблестели, даже дыхание участилось. Вынув из сумочки небольшое зеркало в роговой оправе, она придирчиво стала рассматривать свое отражение.
Ее длинные и гладкие как шелк волосы, убранные в высокую прическу, нисколько не растрепались от дорожной тряски. Двумя ловкими движениями она вынула шпильки и выпустила один локон на плечо, придав своему виду чуть больше кокетливости. Большие карие глаза смотрели на нее из зеркала проникновенно и обжигающе. Беатрис не считала себя красавицей, досадуя на свой нос, который считала немного длинным, губы, которые казались ей слишком полными и кожу, которую считала хотя нежной и ровной, но бледной. Прочие находили ее весьма привлекательной, наделенной многими достоинствами. К тому же она обладала завидным преимуществом по сравнению с другими фрейлинами Двора принцессы – Беатрис была молода, свободна и имела хорошее приданное, что делало ее завидной невестой.
Тяжело вздохнув, Беатрис убрала зеркало и шпильки в сумочку, и перенесла свой взгляд в окно экипажа, за которым уже виднелись высокие башни замка Шарантон.
- Отчего ты так нервничаешь, моя милая? – Веселясь, спросила ее мадмуазель де Монпансье.
- Эти постоянные переезды удручают меня. – Нашлась, что ответить Беатрис, не решаясь взглянуть в глаза принцессы. Ей казалось, что в них та прочитает истинную причину ее нервозности.
- Беатрис, дорогая, я тоже не в восторге от того, что вынуждена мотаться между Парижем, Рюэем и вот теперь, Шарантоном. Ручаюсь, этот замок – то еще захолустье! Но мы там пробудем недолго, может быть, даже сегодня вечером вернемся обратно. Набитые соломой тюфяки Рюэя, приятнее пыльных, холодных и пустых залов Шарантона.
- Может вашему высочеству все же стоит задуматься над предложением герцога Орлеанского и на время беспорядков уехать в Орлеан?
- Вот еще! – Фыркнула принцесса и, обижено надула губы. – Это было бы величайшей глупостью с моей стороны: уехать именно теперь.
- Наоборот, находясь на глазах ее величества, вам будет сложнее общаться с эрцгерцогом Леопольдом-Вильгельмом. Анна Австрийская глаз с вас не спускает. – Возразила здравомыслящая Беатрис своей своенравной подруге.
- Но ты же поможешь мне, моя милая? – Улыбнулась Монпансье, протянув ей свою руку.
Беатрис пожала ладонь, и вздохнула.
- Я всецело предана вашему высочеству, и вы это знаете.
- Вот, возьми. – Анна-Мария-Луиза протянула Беатрис запечатанное письмо, и выражение ее лица было самым мечтательным. – По возвращению у меня не получится незаметно отправить его, королева тотчас запрет меня в комнате и разлучит нас на какое-то время, как сделала это в прошлый раз. Позаботься о том, чтобы эта весточка сon amore дошла до моего дорогого Леопольда. Ах! Скоро я стану правительницей Испанских Нидерландов! Ты поедешь со мной, или тебе не хочется в такую даль? Если согласишься, я была бы очень рада.
Пока болтала герцогиня, Беатрис спрятала письмо в сумочке.
«Я тоже надеюсь, что вы добьетесь своего», - подумала она про себя.
- Кстати, - сказала Монпансье. – Про тебя снова спрашивал Арман де Конти.
- Чем обязана столь пристальному вниманию его высочества? – Хмуро отозвалась Беатрис.
- Ну, не будь жестокосердной, Беатрис. Он давно обозначил свое намерение сблизиться с тобой, делает подарки, присылает цветы. Тебе лишь стоит сделать один намек и…
- Вот уж нет! На что вы меня толкаете? – С возмущением воскликнула мадмуазель де Шанталь. – Вы хотите, чтобы меня возненавидела его сестрица, которая, как известно, ведет себя словно собака на сене?
«Впрочем, и вы, ваше высочество, ведете себя точно также в отношении графа Франсуа де Жарси. Вам давно стоило бы ему сказать, что вы никогда не выйдете за него замуж», - добавила про себя она.
- Но ты подумай, быть обласканной принцем, это большая удача!
- Вам не удастся воззвать к моему тщеславию. – Строго ответила мадмуазель де Шанталь. – Принц Конти уродлив, и мне не нравится его обхождение.
Слова Беатрис прозвучали настолько категорично, что Монпансье разом перестала улыбаться. Мадмуазель де Шанталь даже показалось, что герцогиня побледнела.
- Думаешь, я не знаю, почему ты строишь из себя эдакую неприступную красавицу? – Зло произнесла Анна-Мария-Луиза.
Беатрис стоило больших душевных сил, чтобы не показать, как она похолодела.
- О, я понимаю! – Продолжала герцогиня, и в голосе ее прибавилось металлических ноток. – Ты все ждешь, когда Франсуа де Жарси вернется с войны?
Удар пришелся в самое сердце, но мадмуазель де Шанталь стойко выдержала буравящий колкий взгляд насмешливых глаз герцогини де Монпансье. Анна-Мария-Луиза изредка позволяла себе поиздеваться над подругой, такова уж была ее натура, ибо в ответ обычно получала молчание, но если же герцогиня становилась совсем невыносимой, Беатрис парировала с не меньшей язвительностью.
- Да он и думать о тебе забыл! Пора бы задуматься о своем будущем. – Добавила Монпансье.
- Откуда у Мадмуазель такая уверенность?
- Я это знаю потому…- Осеклась Монпансье, и, метнув подозрительный взгляд на Беатрис, отвела глаза.
- Потому, что вы до сих пор получаете от него письма. – Заключила мадмуазель де Шанталь.
Щеки обеих пылали. Обе понимали, что еще какая-то минута, одна-две неосторожные фразы, и ссора перейдет известные рамки. Мадмуазель де Монпансье не хотела лишиться верной наперсницы, Беатрис де Шанталь – своего положения при ней, поэтому разгоряченные перепалкой дамы замолчали.
- Довольно. – Примирительно ответила Монпансье.
Беатрис попыталась улыбнуться.
«Конечно, ваше высочество. – Думала она. – Раз вам больше нечего сказать, то лучше замолчать». Слова герцогини задели мадмуазель де Шанталь, но она была слишком горда, чтобы показать, каким болезненным оказался для нее сегодняшний удар. Если раньше Беатрис обижалась и убегала, роняя слезы, то теперь приучила себя стойко выносить подобные вспышки злости Мадмуазель. Она даже научилась прощать слова, произнесенные в горячке, ибо знала, что сама принцесса тоже несчастлива, и выплескивает свои обиды не в стремлении оскорбить, а от боли и одиночества.
Их экипаж уже подъезжал к Шарантону, когда навстречу выехал отряд мушкетеров, посланный встретить ее высочество. Принцесса самодовольно улыбнулась, но когда она увидела во главе отряда графа де Жарси, улыбка мгновенно слетела с ее губ. Беатрис, наоборот, заметно повеселела, а ее глаза радостно заблестели.
Поравнявшись с каретой Орлеанской принцессы, граф де Жарси почтительно поклонился и поприветствовал обеих молодых особ. Затем он развернулся и поскакал вперед, оставив отряд следовать за экипажем.
Монпансье облегченно вздохнула, что ей не придется вести беседу с Франсуа в присутствии Беатрис. Последняя также не желала этого общения. Эта встреча принесла ей и большую радость от того, что увидела графа де Жарси, вернувшегося с войны живым, и огорчение, ведь все это время он думал не о ней. Минуту спустя Беатрис прогнала эти мысли прочь, и дала себе слово не показывать виду, что ее интересует этот человек. К концу пути она практически уверила себя, что граф де Жарси ей безразличен. Из экипажа мадмуазель де Шанталь выходила с равнодушной светской улыбкой.
- Его высочество приносит свои извинения, принцесса, - очень строго, даже сурово произнес Франсуа де Жарси, сопровождая мадмуазель де Монпансье от экипажа к покоям Людовика Конде, - за то, что не встречает вас лично. Он получил серьезное ранение, и лекари настояли, чтобы он не нарушал постельного режима.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1186
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:15. Заголовок: Глава 9 (продолжение)


Анна-Мария-Луиза оперлась о руку графа, и в этом движении не было ни малейшего намека на нежность. Она держалась ровно так, как следовало по этикету – вежливо, с легким превосходством. Франсуа отлично понимал, что по-другому и быть не может, но его не оставляло ощущение, словно Луиза переменилась к нему.
- Наш визит будет недолгим. Я не собираюсь утомлять его высочество пространными разговорами. – Ответила герцогиня.
Маркиз де Грийе внимательно следил за обоими, и от него не укрылось, что Франсуа стал бледнее. Сам он предложил руку мадмуазель де Шанталь, которая охотно воспользовалась его любезностью, и вместе с Жозефом последовала за принцессой и графом, отставая всего на пару шагов.
- Надеюсь, - Жозеф начал разговор первым, все еще следя взглядом за другом, - дорога не утомила вас?
- Немного. – Ответила Беатрис, тоже не спуская глаз с идущих впереди.
Маркиз заметил этот взгляд, но не стал заострять на нем внимания. Он знал, что мадмуазель де Шанталь – близкая подруга герцогини Орлеанской, и между ними доверительные отношения, сродни тем, что были у него самого с Франсуа и с принцем Конде.
- Порадуйте нас хорошими новостями, мадмуазель де Шанталь. – Просто сказал он.
Беатрис повернулась к нему, и едва заметная улыбка тронула ее губы.
- Вы, верно, решили посмеяться, господин маркиз, - ответила она. – Уже неделю мы живем в Рюэе. И условия нашего пребывания оставляют желать лучшего. Мне еще никогда не приходилось спать на полу. Запах прелой соломы преследует меня.
Жозеф улыбнулся.
- Теперь отчасти вы можете представить жизнь в полевых условиях.
Когда они поднялись на второй этаж деревянной пристройки, навстречу вышла Марта дю Вижан. Она поздоровалась с герцогиней де Монпансье и сделала реверанс. Мадмуазель бросила на нее надменный взгляд, едва кивнула в ответ и проплыла мимо. Марта торопливо затянула завязки длинного алого плаща, и, едва кивнув Жозефу и Беатрис, бегом преодолела расстояние до лестницы. Суетливый стук каблуков и резко хлопнувшая дверь, свидетельствовала о том, что она удалилась в далеко не лучшем расположении духа.
Жозеф прежде догадывался, что Монпансье недолюбливает мадмуазель дю Вижан, которой много знаков внимания в последнее время оказывал Гастон Орлеанский, но впервые так явно увидел истинное отношение принцессы к этой женщине.
Герцогиня де Монпансье, тем временем, жестом приказав Беатрис ждать ее здесь, скрылась за портьерами дверей, ведущих в покои принца Конде. Маркиз предложил Беатрис расположиться в каминном зале, где уже растопили очаг и накрыли стол с закусками и вином. Мадмуазель де Шанталь охотно приняла приглашение. Граф де Жарси последовал за ними.
Анна-Мария-Луиза нашла принца Конде, расположившимся на кушетке. Он приподнялся и, извинившись за свой вид, поприветствовал кузину. Монпансье разместилась в кресле напротив и справилась о его здоровье. На этом церемониальная часть встречи была закончена и обе стороны перешли к действительно интересующим их темам.
- Я знаю, что королева и Гонди предприняли попытки вовлечь вас каждый в свою игру. – Сразу выпалила герцогиня де Монпансье, глядя на Конде.
Тот выдержал паузу.
- Вижу, что от вас ничего не утаить. – Улыбнулся принц.
- Я тоже хочу попросить вас об одном одолжении. Надеюсь, что оно не станет для вас слишком обременительным. И, конечно же, в ответ я окажу вам не менее значимую услугу. – Поспешила добавить Мадмуазель.
Конде внимательно посмотрел на принцессу. Та медлила с оглашением своей просьбы, и в глазах молодой женщины явно читалось, что ее одолевают сомнения.
- Если вы примите решение оказать военную поддержку королеве и Мазарини, потребуйте для меня разрешения на брак с Леопольдом-Вильгельмом. – Наконец, собравшись с силами, промолвила Монпансье.
- Я поражен вашей прозорливостью, ваше высочество. – Мягко проговорил принц Конде. – Вы более других допускаете возможность поддержки мною королевы, нежели парламента.
- Я подумала, что вы ни за что не станете связываться с парламентом. Во всяком случае, очень сильно задумаетесь, прежде чем вступить с ним в союз.
- Почему вы так уверены?
- Хотя бы потому, что мой отец действует вкупе с Гонди. – Монпансье решила говорить все без утайки, в сложившейся ситуации недомолвки были бы излишни.
Конде нахмурился.
- Вы точно знаете это?
- Мне неизвестно поддерживает ли он деньгами сторонников парламента, но я знаю, что он посещает каждое заседание парламента, а к нему приезжают люди от Гонди.
- И вы сделали вывод, что герцог Орлеанский принял сторону парламента?
- А какой еще я могу сделать вывод? – Мадмуазель де Монпансье удивленно приподняла бровь.
Конде удовлетворенно кивнул. Он тоже не любил тянуть время и предпочитал говорить начистоту. Прямота гостьи ему импонировала.
- Возможно, вы правы, кузина. Хотя, мы оба знаем: то, что Гастон Орлеанский говорит и делает и то, что он на самом деле думает – две разные вещи.
Настала очередь нахмуриться Монпансье. С недавних пор она стала особенно подозрительной, и искала в словах людей двойной, а иногда и тройной смысл.
- Каков будет ваш ответ, принц? – Спросила она.
- Полагаю, вам стоит поразмыслить над тем, чтобы примириться с Анной Австрийской.
- Что значит примириться?
- Это значит, что я прошу вас об ответной услуге. Вы ведь согласитесь, что я могу действовать и в своих интересах?
Мадмуазель обиженно надула губы. Такой поворот событий она не предполагала.
- Зачем вы ставите такие условия? – Пробурчала она. – Вы же знаете мое к ней отношение.
- Но подумайте сами, - мягко молвил принц Конде, - что если я скажу королеве, что согласен выступить к Парижу, но моих полков недостаточно? А вы в это время обратитесь с предложением помочь своими военными силами? Полагаю, после этого королева подпишет вам все что угодно, лишь бы не допустить гражданской войны.
Конде рассчитывал исключить из игры двуличного дядюшку Гастона. Если Мадмуазель распорядится передать ему командование Орлеанской армией, то парламент, если он действительно поддерживаем Гастоном, останется без военной силы. А мадмуазель де Монпансье настолько была поглощена своими мыслями, что не сделала должных выводов.
- Я согласна. – Коротко ответила она.
Принц Конде удовлетворительно кивнул, и разговор плавно перешел в другое русло, не затрагивая политических распрей.
Пока велась эта беседа, в каминном зале состоялся другой разговор. Маркиз де Грийе, оставив Беатрис и Франсуа де Жарси наедине, удалился сделать несколько распоряжений. После этого в комнате воцарилось тягостное молчание: никто из присутствовавших не решался начать разговор первым. Беатрис искоса поглядывала из-под опущенных ресниц на Франсуа, стоящего к ней вполоборота.
Сотни раз за эти месяцы мадмуазель де Шанталь воскрешала в памяти его образ. Стоило закрыть глаза, как она представляла себе вьющиеся каштановые волосы, по обыкновению зачесанные назад, правильные черты лица и плотно сжатые губы. Франсуа редко смеялся. Иногда Беатрис вспоминала их немногочисленные встречи и беседы. Речь графа всегда была неторопливой, и хотя голос по обыкновению звучал мягко, он умел не только располагать к себе, но и убеждать, когда это было необходимо.
Граф поймал взгляд мадмуазель де Шанталь, и она постаралась сдержаться, чтобы не покраснеть. Теперь Беатрис наблюдала за ним украдкой. Франсуа – высокий, широкоплечий – был облачен в строгий костюм. Только сквозь модные прорези на рукавах черного бархатного колета, застегутого на все пуговицы, виднелась белоснежная сорочка. Бархатные же панталоны были заправлены в высокие сапоги с узким голенищем, плотно облегающим ногу. С одного плеча графа свисал короткий серый плащ, державшийся на шнурках. Эта безыскусная одежда резко контрастировала с кожаной перевязью и шпагой в ножнах, усыпанных мелкими драгоценными камнями. Но главное, что с грустью отметила про себя Беатрис – на черном камзоле графа, справа на груди, красовалась розетка из лент цветов Анны-Марии-Луизы де Монпансье: белого, алого и черного.
- Я должен объясниться с вами, мадмуазель де Шанталь. – Внезапно проговорил Франсуа, оборачиваясь.
Беатрис вздрогнула и подняла на него удивленный взгляд.
- Сейчас неподходящий для этого момент. – Произнесла Беатрис. Она боялась, что граф начнет разговор о прошлом. С одной стороны, она столько времени ждала, чтобы услышать причины, повлекшие к разрыву их отношений; но с другой – разговор об этом принес бы ей новые муки. Он казался ей бессмысленным теперь, когда мадмуазель де Шанталь поняла, что им с Франсуа не суждено быть вместе.
- Напротив. – С уверенностью в голосе ответил граф де Жарси, делая шаг в ее сторону.
- Хорошо, раз вы настаиваете. – Беатрис опустилась на стул с высокой спинкой.
Граф де Жарси подошел и встал за ее спиной.
- Мадмуазель де Шанталь… Беатрис, - тихо обратился он к молодой женщине, - я виноват перед вами. Мне следовало сказать вам, что я был увлечен ее высочеством.
Беатрис поднесла правую руку к груди. Ее сердце бешено колотилось.
- Ваше признание ничего не изменит. – Сухо проговорила девушка непослушными губами, лишь потому, что в следующий момент она надеялась услышать опровержение своим словам. Но этого не случилось.
- Вы правы. – Ответил Франсуа, опустив голову. – Не изменит. И я понимаю, что мне не вернуть вашей дружбы. Но все равно, покорнейше прошу прощения.
Беатрис все также молчала.
- Я уверился в вашем благородстве и добросердечии, когда не встретил упреков с вашей стороны после того, как я несправедливо поступил с вами. Вы оказались великодушны и тем заставили меня еще более проникнуться к вам уважением. Могу ли я со временем заслужить вашу благосклонность?
- Благодарю вас за труды, которые вы взяли на себя. Если ваши намерения добры, вы можете найти двери моего дома открытыми. – Ответила Беатрис, немного успокоившись. Сама мадмуазель де Шанталь не смогла бы сейчас ответить на вопрос – простила ли она этого человека? Только одно было для нее совершенно очевидно: в эту минуту она не испытывала к графу ни ненависти, ни злости.
Франсуа вернулся к тому месту, где стоял в самом начале их разговора, и оказался перед Беатрис.
- Заверяю вас, что вы можете располагать мной, как и прежде. Для меня это будет большая честь.
Мадмуазель де Шанталь коротко кивнула в ответ, и в этот момент в зал вошел маркиз де Грийе. Жозеф извинился за долгое отсутствие, сославшись на внезапно возникшие дела.
- Раскройте нам с графом де Жарси тайну, мадмуазель де Шанталь, - произнес он так непринужденно, как говорят с совершенно посторонними людьми. – Чем вызван визит к принцу Конде мадмуазель де Монпансье? Да еще такой внезапный?
В глазах Беатрис мелькнули искорки.
- Ее высочество намерены просить помощи в одном весьма деликатном деле. – Осторожно проговорила она. Беатрис сказала мало, но в то же время, достаточно, чтобы понять о каком деле Мадмуазель идет речь.
Франсуа и Жозеф переглянулись, что не укрылось от проницательного взгляда Беатрис. «Он должен знать. Должен».- Подумала она, опуская глаза.
Слухи, что мадмуазель де Монпансье пыталась сбежать к эрцгерцогу Леопольду-Вильгельму, быстро достигли границ Франции. Об этом стали говорить еще до победы французов при Лансе. Беатрис де Шанталь не ошиблась – граф де Жарси тоже был в курсе дела, но сообщение фрейлины герцогини воспринял с должным спокойствием. Но последующий разговор вели, в основном, Беатрис и Жозеф. Граф де Жарси все больше молчал и если отвечал им, то коротко и сухо.
Эта мука не продлилась долго. Беатрис с облегчением восприняла появление мадмуазель де Монпансье, которая, сделав знак своей фрейлине, попрощалась с дворянами свиты принца, дав понять всем, что ее визит окончен. Женщины уехали из Шарантона еще до темна, герцогиня спешила в Рюэй, боясь, что королева обнаружит ее отсутствие. Мадмуазель де Шанталь опасалась выдать свои чувства, и тоже торопилась. Граф де Жарси теперь казался не на шутку расстроенным.
- Ты ведь понял, что означают эти слова: «Ее высочество намерены просить помощи в одном весьма деликатном деле»? – Начиная выходить из себя, спросил у друга граф де Жарси, следя за удаляющейся каретой.
Они стояли во дворе замка, и начинало холодать. Жозеф де Грийе был удивлен не столько вопросом графа, сколько тоном, которым он был задан – ему нечасто приходилось наблюдать друга в гневе.
- Франсуа, - твердо ответил он, - тебе давно следовало развеять надежды на союз с принцессой. Еще тогда, когда она заявила о своем возможном браке с Максимилианом Баварским.
- Лучше бы она мне об этом не говорила! – Воскликнул граф де Жарси, будто вовсе не слышал слов маркиза де Грийе.
- Не стоит винить мадмуазель де Шанталь. – Возразил Жозеф. – По мне, так ты должен быть ей благодарен, что она хоть и не прямо, но сказала то, что так тщательно скрывается бессердечной де Монпансье.
Граф де Жарси заметался из стороны в сторону, одарив друга испепеляющим взглядом. Он хотел, что-то возразить против Беатрис, но промолчал. Франсуа схватился рукой за розетку из лент на своем камзоле, и, с силой сорвав ее с груди, втоптал каблуком сапога в песок под ногами, после чего быстро зашагал прочь.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1187
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:16. Заголовок: Глава 10


Глава 10.
Прихоти одних, и как за это расплачиваются другие.

Больше всего ему хотелось сейчас, чтобы эта ноющая боль в бедре прошла. Он знал, что рана не опасная, и пройдет месяц, самое большее полтора, и воспоминание об этой боли сотрется напрочь, но сейчас к боку невозможно было прикоснуться, не поморщившись. Первый принц крови Людовик де Конде, 27 лет от роду, несколько недель назад к своим многочисленным титулам прибавил еще один – Великий. Так называли его теперь, после победы при Лансе, подданные французского королевства, от простого крестьянина до монарха и регентши, так почтительно величали его испанцы, с этим прозвищем согласились и на английском берегу. Только во Фландрии не спешили славить Конде.
Утром граф де Мей доставил принцу листовку, отпечатанную, по-видимому, в Париже. Текст не удивил Людовика, но расстроил: кто-то пытался украсть у него победу.
«Наемники французского принца вели себя, как дикие звери. После того, как завершились сражения, они превратились в орду вооруженных грабителей. Несколько церквей были разорены ими, в деревушке на окраине Ланса, солдаты, не говорящие по-французски, раскопали могилы и достали оттуда все ценности, какие были погребены вместе с владельцами. Объединяясь в отряды, наемники нападали на дома и грабили их, многих жителей поубивали. Изнасилованным женщинам перерезали горло. А принц Конде, не желая разбираться с этими делами, умчался побыстрее в столицу…»
- Черт возьми, разве возможно отвечать за каждого солдата? – Прошипел Конде, комкая листовку. – Наемники выполняют свою работу, но после этого они свободны, и я не занимаюсь ими!
Принц пребывал в дурном расположении духа почти целый день.
- Господин маркиз прибыл, как вы и просили, ваше высочество! – Тихонько сообщил, будто боясь потревожить покой принца, лакей, одетый по-военному.
Людовик Конде привстал с неудобного жесткого ложа, на котором он почивал, и закусил губы от боли. Он накинул поверх батистовой рубашки, которую неплохо было бы сменить, пропахший порохом и потом потертый бархатный камзол, и после этого, не без усилий, принц заставил себя сделать пару шагов и сесть за стол.
Маркиз де Грийе быстро вошел к принцу и сразу заметил, что на лице его высочества ни кровинки. Жозеф старался не показать виду, будто его это обеспокоило, молча поклонился и на предложение Конде сесть напротив него, ответил таким же беззвучным кивком.
- Просто удивительно, - усмехнулся принц, - как по-разному можно реагировать на одни и те же события. Случись мне с этой царапиной дольше пробыть на поле боя во Фландрии, я бы ее и не заметил. Но здесь, на отдыхе, она вдруг стала доставлять мне столько неудобств!
- Просто ваше высочество проигнорировали рекомендации врача, - заметил маркиз, - и провели почти все время в седле на пути в Шарантон.
- Теперь я, верно, буду хромать. – Подытожил принц, рассматривая манжеты своей рубашки – кружево местами порвалось. – Надеюсь, это продлится недолго. – Он перевел взгляд на маркиза и мысленно отметил, что Жозеф-то успел переодеться и привести себя в порядок.
- Вы просили меня срочно явиться, ваше высочество, - напомнил маркиз де Грийе.
- Да, потому что у меня есть одна просьба.
- Приказывайте, ваше высочество.
- Это просьба, а не приказ. – Покачал головой принц. – Я прошу вас об одной услуге, Жозеф. Сейчас вы все поймете. Дело в том… - Конде повернул голову направо, к комоду, некогда красиво инкрустированному слоновой костью, но теперь многие детали цветочного орнамента были утеряны. На комоде лежала горка распечатанных писем. – Дело в том, что я прошу вас съездить в Рюэй, Жозеф, sine morа . И привезти сюда леди Соммерсет.
Маркиз де Грийе, за почти два десятка лет, что он знал принца, отлично усвоил, что самые важные вещи Конде говорил вот таким небрежным и спокойным тоном, и приказы, отданные с этой интонацией, гораздо серьезнее, чем те, что он выкрикивал в состоянии ярости (а такое случалось с Людовиком Конде нередко).
- Я отправлюсь немедленно. – Маркиз опустил глаза, но он чувствовал, что Людовик буравит его взглядом.
- Абсолютно все хотят, чтобы я сегодня же приехал в Рюэй. – Сказал Конде, выдерживая все тот же спокойный тон. – Но мне нужно время подумать и взвесить. Если я так нужен и могу помочь – два-три дня ничего не решат. Беспорядки в Париже длятся уже два месяца!
- Бывает, что один час решает все.
- Бывает. – Быстро отозвался принц. – А случается в горячке принять неверное решение. Анри Третий поторопился с убийством герцога Гиза, и вы помните, к чему это привело. Скоропалительное решение стоило головы моему дяде де Монморанси. Я вижу, Жозеф, то, что происходит здесь теперь, может стоить жизни многим… Я выжду. А ты езжай в Рюэй. – Конде откашлялся и позвал лакея. Тот немедленно явился с бутылкой вина и двумя наполненными бокалами. Принц залпом осушил свой, в большей степени испытывая не жажду, а необходимость заглушить боль в бедре, маркиз же медленно сделал несколько глотков. - Леди Соммерсет, - продолжал Конде, - по моей просьбе должна была кое-что узнать. Это не значит, что я не доверяю моей сестре или ее величеству, от которых я получил письма. Но мне нужна и другая точка зрения. А, кроме того, Жозеф, никто не упрекнет меня, если я возьму себе два дня на отдых. Ты знаешь, что я ранен. Если тебя будут расспрашивать в Рюэе, скажи, что я иду на поправку…
- А если твоя сестра захочет тоже приехать в Шарантон? – Тоже переходя на «ты», как это всегда бывало, когда они оставались наедине, поинтересовался Жозеф де Грийе. – Что мне сказать? Отговорить ее?
- Анна-Женевьева беременна, она не сможет проделать такой путь. А вот некоторые переговорщики… - Принц задумался. – Да, они могут пожелать навестить меня, а я не хочу их видеть… Постарайся особенно не попадаться никому на глаза, Жозеф. Но и не пытайся скрываться, это вызовет подозрения. Скажем так – если ты встретишь кого-либо, рассказывай о моем ранении, и что я попросил леди Соммерсет приехать ко мне. Ни о чем другом не распространяйся.
- Не вызовет ли весть о твоей ране тревогу у Двора? Недоброжелатели могут пустить слух, что ты при смерти.
- Я явлюсь в Рюэй через пару дней, и говорить станет не о чем. Мне наплевать, кто и что скажет. Но если я не проведу это время в тишине…
«В объятиях леди Соммерсет, если точнее», - мысленно усмехнулся маркиз.
- … мое выздоровление может затянуться. – Закончил принц. – Почему я решил просить тебя отправиться в Рюэй – там наверняка находится мадам де Монтозье. Пока Атенаис будет собираться, а, поверь мне, это может продлиться долго, - Людовик Конде улыбнулся, - тебе хватит времени увидеться с ней.
- Тогда я тем более постараюсь как можно скорее прибыть в Рюэй. – Заключил маркиз.
- Возьми любую лошадь, Жозеф. Я уже распорядился. И удачного пути.
Конде дал понять, что разговор закончен, прибавить к нему нечего, и маркиз вышел из покоев принца. За окнами сгущались сумерки, отметил он мысленно, значит, придется ехать половину ночи, а затем сразу же назад. Бывало и не такое, признался он себе, к тому же несколько часов ему все-таки удалось поспать. Но сначала Жозеф де Грийе заглянул к себе в комнату, захватил перчатки и шляпу, оружие, и направился на конюшню, где согласно распоряжению принца он мог выбрать любую лошадь. Вспоминая великолепную пару гнедых, которых Конде, один из самых богатых людей Франции, за сумасшедшую цену приобрел незадолго до отъезда на войну, маркиз решил, что не откажет себе в удовольствии проехаться на одной из этих лошадей. Жозеф позвал конюха, приказал седлать, когда увидел графа де Жарси.
- Ты уезжаешь? – Серьезно спросил граф.
- И вероятно, буду только к утру. Шатийон предлагал сегодня зайти к нему, но вам придется обойтись без меня. Жаль только одного – за бутылкой вина проще выяснить, кто мог иметь отношение к тому происшествию в Лансе.
- Я попробую что-нибудь разузнать. – Промолвил граф де Жарси. – Да… Слуга не нашел тебя, - из кармана Франсуа достал сложенное вдвое письмо и протянул Жозефу.
Маркиз поблагодарил графа, взглянул на конверт, но, увидев почерк матери, нахмурился и спрятал письмо.
- До встречи, Франсуа. – Жозеф вскочил в седло и через четверть часа уже мчался по дороге в Рюэй.
Маркиз рассчитывал покрыть расстояние от Шарантона, где находился принц Конде и его армия, до места укрытия королевской семьи и Двора, за несколько часов. Погода благоприятствовала, гнедая кобыла за три тысячи луидоров, летела со скоростью ветра. Но когда стало совсем темно, маркизу пришлось притормозить, еще через пару лье он и вовсе пустил лошадь шагом – немного отдохнуть.
Усталость, копившаяся несколько дней, все-таки давала о себе знать, но Жозеф де Грийе ехал вперед. Это упорство, бывшее одним из лучших его качеств, изумляло многих. Но маркиз не допускал мысли, что какое-либо поручение он может выполнить, спустя рукава, а сколько сил он приложит для этого – какая разница? Первого принца крови интересует результат, а вот как с задачей справляются другие, это уже не его забота. Несгибаемая воля Жозефа де Грийе, во всем, что касалось службы у Конде, восхищала одних и раздражала тех, кто привык действовать с куда меньшим рвением. Ведь если маркизу поручали руководить, он требовал от подчиненных безукоризненного исполнения своих приказов. Поблажек не получал никто, в том числе, и он сам. Жозеф знал, что как раз за эти качества Конде и ценит его, вот почему, прояви он теперь слабость, хотя бы на миг дав понять принцу, насколько его вымотал фландрский поход, Жозеф не простил бы себе. Конде, как все стоящие очень высоко над другими, бывал порой страшно несправедлив, и если бы маркиз уважал его меньше, то наверняка давно рассорился бы с ним. Но у принца была еще одна особенность – в минуты благодушия и восхищения осыпать своих приближенных всевозможными дарами, отчасти потому, что и сам Конде нередко понимал несправедливость своих действий и обвинений. Это позволяло мириться с его выходками людям и более нетерпеливым, чем Жозеф де Грийе. В этой же ситуации маркиз чувствовал, что поручение, данное ему, имеет под собой гораздо более сложную подоплеку, чем казалось на первый взгляд. Принцу ничего не стоило подождать два дня и отправиться в Рюэй, но отчего-то Конде захотел именно теперь получить какие-то сведения от леди Соммерсет. Это наверняка было связано с той горкой распечатанных писем, которые он видел на комоде в спальне принца. А значит, он должен ехать.
Сразу вспомнилось письмо от матери. Жозеф поморщился. Он нисколько не сомневался, что Элен де Грийе не сообщала ему ничего нового: снова описание текущего состояния их дел (далеко не превосходного), какие-нибудь новости от Алена (как его теперь нужно называть, Жозеф все время забывал), и опять, опять одно и то же – мать продолжала настаивать, чтобы он поскорее вступил в брак. Четыре года назад при родах скончалась его жена Изабель, и маркиз на протяжении всего времени придумывал различные поводы, чтобы снова не жениться. Элен де Грийе не относилась к числу тех, кто легко проигрывает, и продолжала в каждом своем послании сыну, так или иначе, намекать на брак. Вот почему письмо мялось нераспечатанным в кармане Жозефа, пока он ехал в Рюэй.
Мысли потекли в ином русле. Маркиз представил себе встречу с герцогиней де Монтозье, и путешествие показалось не таким уж неприятным.
На протяжении всего пути Жозеф несколько раз отчаянно боролся со сном, и только когда он уже достиг ворот Рюэя, усталость будто рукой сняло. Во дворце, где теперь жила королевская семья и Двор, горели только окна второго этажа, первый был погружен во мрак – то ли не хватило светильников, то ли его обитатели уже отправились спать (маркиз приехал около трех часов ночи). Спешившись, Жозеф де Грийе потратил немало времени, чтобы отыскать хоть кого-нибудь, кто бы мог поставить лошадь в стойло и напоить. К своему удивлению, он не нашел в конюшне ни одного пучка соломы, зато ступив во дворец первым делом увидел рассыпанные по мрамору сухие травинки.
Пройдя через большой зал на первом этаже, маркиз не сразу разглядел, что ступает через ряды лежащих прямо на полу придворных. Солома служила им вместо тюфяков, и, обнаружив это, от удивления Жозеф де Грийе остановился. Кавалеры в дорогих одеяниях, дамы, на шеях и пальцах которых блестели бриллианты, ночевали в Рюэе как придется, ибо не всем удалось заполучить удобные покои. Кто-то прихватил с собой из Парижа подушки и одеяла, и такая находчивость в загородном дворце оказалась кстати. Более пожилые особы пользовались правом занять кресла и кушетки. Даже на подоконниках маркиз разглядел прикорнувших людей – это слуги охраняли покой хозяев в столь необычной обстановке.
Жозеф вышел из душного зала – чем дальше он ступал, тем тяжелее становилось дышать в этом людском море – и оказался в смежном, немного меньшем, и, по-видимому, не таком теплом. Там не было камина, скорее всего по этой причине придворные облюбовали соседнее помещение, но в этом зале тоже ночевали люди. Маркиз сделал несколько шагов, выбирая дорогу почти на ощупь. Противоположная стена оказалась глухой, с другой стороны на улицу выходили четыре занавешенных окна. Не зная, куда двигаться дальше, он завернул направо, за колонну, и в тот же миг наткнулся на кого-то.
- Кто, черт возьми, бродит здесь в такое время? – Недовольный голос в темноте прозвучал совсем рядом.
- Прошу прощения, - пробормотал маркиз, и сделал шаг вперед, но его крепко ухватили за рукав.
- И все? Вы спятили! Этого недостаточно, месье. – От говорившего пахло спиртным, а от его одежды очень крепкими духами.
Впереди из мрака выступила еще одна фигура, и маркиз де Грийе, на всякий случай, нащупал эфес шпаги.
- Тихо, Эльбеф, вы сейчас всех перебудите. – Прошипел второй человек. – Угомонитесь, вы слишком много выпили.
- Герцог д`Эльбеф? – Уточнил Жозеф у пьяного, с которым столкнулся.
- Да, черт подери! А вы кто?
- Маркиз де Грийе.
- Неужели? – Как-то странно воскликнул второй и приблизился. Глаза Жозефа уже немного привыкли к темноте, и ему показалось, что говоривший с ним – герцог де Буйонн.
- Это вы, герцог? – С облегчением выдохнул маркиз.
Только сейчас стало видно, что Буйоннский придерживал шатающегося Эльбефа. Два герцога, по-видимому, изрядно набрались, но более крепкий де Буйонн не валился с ног, как его товарищ.
- Чего вы ходите в ночи? – Продолжал Эльбеф, и язык его при этом заплетался. – Ложитесь спать. Видите, тут все спят! Ну, кроме Шатонефа, которому, уверен, не до сна. – Эльбеф издал пьяный смешок, а Буйоннский толкнул его в бок.
- А что с маркизом Шатонефом? – Поинтересовался Жозеф.
- Шатонеф легко отделался – его отправили в изгнание, сразу после того, как арестовали Шавиньи. – Холодно отозвался де Буйонн. – Кардинал не простил призывов парламента сделать их обоих министрами. Почему вы спрашиваете, де Грийе? Вы разве не были в Париже?
- Я только что из Шарантона, от принца Конде.
- Так вы вернулись к нему?
- Вернулся? Я никуда не уезжал из армии. – В замешательстве ответил маркиз.
- Да нет же, после Нуази. – Продолжал настаивать герцог де Буйонн, и в его голосе зазвучали нехорошие нотки. – Бросьте прикидываться, что ничего не понимаете, вы не были пьяны тогда, у герцогини де Лонгвиль! Я искал вас в Париже спустя два дня, и не нашел. Значит, вы снова уехали к Конде?
- Я был в Нуази? – Тихо пробормотал маркиз, стараясь разглядеть лицо герцога Буйоннского, чтобы понять, не разыгрывают ли его.
Эльбеф к тому времени стал совсем неуправляем: на глазах своего друга и маркиза де Грийе, герцог обмякал и растекался, словно желе. Все его конечности и голова одновременно двигались, причем в разные стороны, и удерживать эту плохо ориентирующуюся в пространстве фигуру становилось все тяжелее.
- И что Конде? Направляется сюда? – Тяжело дыша, поинтересовался Буйоннский, стараясь не дать Эльбефу упасть на пол.
- Он нездоров и ему нужно несколько дней, чтобы залечить рану.
- Вот как! – Герцог де Буйонн чуть ослабил хватку, и Эльбеф, продолжая оседать, едва не опрокинул их обоих. Теперь супруг прекрасной Элеоноры нашел выход – прислонил Эльбефа к колонне, и, наконец, смог перевести дух. – Когда вы были у Анны-Женевьевы, помнится, рассказывали, что Конде не ранен. Значит, это в последние три недели с ним случилось? Неприятно, что сказать. А вы – здесь. У вас поручение или письмо?
- Можно сказать и так. – Уклончиво отозвался маркиз.
Эльбеф, потеряв равновесие, вдруг с шелестом сполз вниз, и теперь уже Жозеф де Грийе бросился поднимать герцога. Буйоннский помогал ему по мере сил, и, в конечном счете, они взвалили нетрезвого Эльбефа себе на плечи и потащили туда, куда его вел де Буйонн.
- Так вы останетесь в Рюэе? – Не унимался Буйоннский.
- Нет, я вернусь назад. Сразу, как только выполню порученное мне.
- А-а, - протянул герцог, будто его совсем не интересовал предмет разговора, - так вы к Анне-Женевьеве направляетесь? Ее покои тут недалеко, кстати, по пути мы сможем скинуть этого паршивца Эльбефа – его соломенная подстилка уже совсем близко. Что поделать – походные условия! Но не мне, конечно, вам рассказывать.
- Я не к герцогине. – Маркиз улыбался неуклюжей попытке герцога Буйоннского узнать как можно больше. – Но спасибо за то, что вы просветили меня, где ее можно найти. Когда его высочество пожалует в Рюэй, ему не придется долго искать сестру.
Буйоннский и де Грийе дошли до маленькой темной комнаты, по-видимому, предназначавшейся прежде для слуг, и с большим удовольствием переложили Эльбефа со своих плеч на большой и удобный стог соломы. Герцог окинул взглядом комнату, где кроме Эльбефа ночевала его семья, и после этого маркиз и де Буйонн снова вышли в коридор. С минуту оба стояли молча.
- Так значит… - Начал было де Буйонн, но договорить ему не дали. К маркизу, чуть оттеснив в сторону герцога, быстро подошел какой-то человек и радостно похлопал его по спине.
- О, Жозеф, как хорошо, что ты здесь! – Воскликнул он, и все услышали голос принца де Марсийяка. Затем возлюбленный герцогини де Лонгвиль повернулся к Буйоннскому и назидательно произнес. – Ей-богу, все сбились с ног, разыскивая вас! Госпожа герцогиня начала беспокоиться, не случилось ли что! Отправляйтесь к вашей Элеоноре, герцог, пока она не подняла на ноги весь Рюэй!
Буйоннский в другой момент наверняка нашел бы тон Франсуа де Ларошфуко слишком вызывающим, но сейчас он был пьян и к тому же страшно устал. Состроив скорбную мину, он просил двух дворян простить его и удалился. Марсийяк дождался, пока де Буйонн уйдет, и после этого заговорил серьезно и строго:
- Честное слово, Жозеф, ты должен благодарить меня.
- Благодарю. Но за что?
- Ты еще спрашиваешь? У Буйоннского руки чесались встретиться с тобой после Нуази. Любому человеку в Париже известно, как он ревнив. А Элеонора, и только слепой бы это не увидел, очень явно демонстрировала свое расположение к тебе. Я ведь предупреждал, как ты помнишь!
«Он тоже говорит, что я был в Нуази, - подумал Жозеф де Грийе, - это уже не просто интересно, это наводит на кое-какие мысли».
- Если бы она демонстрировала его только мне, - усмехнулся Жозеф.
- Он не просто ревнует, тут все куда сложнее. Зло, которое мы причиняем, навлекает на нас меньше ненависти и преследований, чем наши достоинства, Жозеф. А Буйоннский - ничтожество. Тебе нужны еще какие-то объяснения? Потому – будь осторожен.
- Обязуюсь. Лучше скажи мне, где я могу найти герцогиню де Монтозье.
- А ты не знаешь? – Удивился Ларошфуко. – Жюли осталась в Париже, вместе с матерью. Маркиза де Рамбуйе заявила, что не занимается политикой с двадцати лет, и теперь останется в столице.
- Я не могу ничего знать, Франсуа, я был с Конде. И вернусь к нему через четыре часа, после того, как увезу отсюда леди Соммерсет.
- Ты только для этого приехал? И не передашь ничего Анне-Женевьеве?
- Боюсь, что нет. Принц пока нуждается не в политике, Франсуа, а в отдыхе и лечении. Ведь герцогиня де Лонгвиль сейчас не сможет ухаживать за ним, не так ли?
Принц де Марсийяк сразу как будто напрягся. Поглядев на маркиза, он словно пытался выяснить, что тому известно о «болезни» герцогини де Лонгвиль. Но Жозефу де Грийе не нужно было строить догадок, и без того понятно становилось, что к нынешнему положению сестры принца Конде ее законный муж, старый герцог де Лонгвиль, не имеет никакого отношения.
- Учти, если принц просил тебя ни с кем не встречаться, твой приезд не останется незамеченным. – Предупредил Франсуа де Ларошфуко. – Де Буйонн сообщит всем, что видел тебя.
- Такой задачи не стоит. Я приехал за леди Соммерсет, собирался, правда, навестить Жюли, но раз ее нет…
- Мне жаль, что все так, и потому я облегчу твою участь – пойдем, я провожу тебя к леди Соммерсет.
Франсуа де Ларошфуко, великодушный, как все счастливые влюбленные, показал дорогу до покоев Атенаис. Он еще какое-то время занимал Жозефа разговором, но, поглядев на маркиза получше при свете, решил, что тому, пожалуй, стоит как можно скорее разобраться с поручением и отправиться спать. Марсийяк откланялся, а Жозеф не сразу постучался в двери, перед которыми он остановился. Вместо этого он достал из кармана письмо матери.
Почерк Элен де Грийе нельзя было спутать ни с каким другим – она слишком наклоняла перо, и слова почти лежали на строчке. Букву «ф» маркиза выписывала со множеством завитков, еще она любила оставлять с двух сторон широкие поля, словно чтобы читающий мог поставить на них свои заметки. Мысли Элен де Грийе излагала последовательно и сухо, так что письма ее скорее напоминали отчеты, и Жозеф, пробежав глазами вести от матери, получил полную картину того, что она делала последние полтора месяца. Удивительно, но про женитьбу на этот раз маркиза не написала ни слова, последний абцаз послания на этот раз был посвящен другому важному событию:
«Неделю назад я получила вести от твоего брата. Ален сообщил, что приехал в Париж в свите королевы Анриетты де Бурбон, и пробудет там довольно долго. Не думаю, что вы захотите встретиться, но…»
- Я тоже не думаю. – Процедил сквозь зубы маркиз и свернул лист бумаги. Теперь ему стало понятно, кто действительно был в Нуази, в доме герцогини де Лонгвиль. Подозрение у него зародилось, еще когда Франсуа де Ларошфуко упомянул об этой встрече, ведь герцог хорошо знал Жозефа, и уж если его ввели в заблуждение, значит, это мог сделать только Ален де Грийе.
«Или как его теперь? – раздраженно подумал маркиз. – Он взял себе английское имя, кажется. Придется хорошенько растолковать Алену, что такие шутки мне не по вкусу, и если он намерен продолжать, клянусь, я заставлю его убраться из столицы в ближайшие пять дней!»
Жозеф де Грийе огляделся. Просто так среди ночи войти в покои леди Соммерсет он не имел никакого права, и ему нужен был кто-то из слуг. По счастью, девушка, шедшая в это время по коридору со свечой в руке, направлялась как раз к нужным ему дверям. Маркиз подошел к ней и объяснил, что от нее требуется.
- К вам посланник от принца, мадам. – Прошептала Кристина, камеристка леди Соммерсет, молодая женщина двадцати пяти лет с умными темно-синими глазами. В комнате, освещенной только пламенем камина, та часть, где находилось ложе Атенаис, находилась практически в кромешной тьме.
Атенаис немедленно откинула край одеяла, она ждала чего-то подобного последние сутки, когда в Рюэй приходили вести, что принц Конде уже поблизости. Из-за холода во дворце леди Соммерсет была в простом голубом шерстяном платье, и для завершения туалета ей требовалось теперь только надеть туфли. Кристина бросилась к госпоже и помогла обуться.
- Мои волосы, - тихо произнесла Атенаис.
Кристина ловко заплела распущенные светлые волосы леди Соммерсет всего за минуту, и Атенаис удовлетворенно кивнула.
- Кто это? – Спросила она, указывая на дверь.
- Маркиз де Грийе.
- О! – Только вымолвила Атенаис. – Просите.
Леди Соммерсет, еще недавно так легко и весело рассуждавшая о ревности принца Конде, почувствовала себя неуверенно. Храбрость улетучилась, и, ожидая теперь человека, которого она выбрала для исполнения своего плана, она вдруг начала беспокоиться. Анны не было рядом, чтобы подсказать, как лучше себя вести, и надо же такому случиться, чтобы Людовик Конде отправил с посланием к ней именно маркиза де Грийе! А если он вез ей дурные вести? Мог ли принц к этому времени встретиться с Мартой дю Вижан? Безусловно, мог, ответила Атенаис самой себе. Марта отлично знает, как лучше подойти к Людовику Конде, а коли она решила попробовать вернуть его, то ей ничего не стоило поехать ему навстречу. Принц никогда не был слишком эмоционален, Атенаис раскусила, что отважный на поле боя Конде, во всем, что касается чувств, крайне неуверен, и сомневается, что его действительно любят, даже если говорить ему об этом по десять раз на дню. У Марты не вышло бы просто соблазнить его, Конде бы не купился только на льстивые речи и выразительные взгляды, но у м-ль дю Вижан было оружие посерьезнее – прошлое, в котором принц настолько страстно был предан ей, что даже пытался развестись со своей женой. Вдруг Людовик Конде, в эйфории победы, решил дать Марте шанс? Атенаис нервно кусала губы, когда Жозеф вошел к ней.
- Его высочество просил меня передать вам… - Начал маркиз де Грийе после церемонных приветствий.
- Он где-то поблизости? – Перебила его леди Соммерсет. – Он едет в Рюэй?
- Нет, его высочество остановился в Шарантоне. Он ранен.


Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1188
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 00:16. Заголовок: Глава 10 (продолжение)


Леди Соммерсет слегка побледнела. Наблюдая за ней, маркиз попытался себе представить, какой была бы реакция у принцессы Конде, и, вспомнив все, что он знал об отношениях Людовика де Бурбона и его жены, пришел к выводу, что принцесса как раз и не стала бы беспокоиться. Жозеф подробно рассказал о просьбе Конде привезти Атенаис в Шарантон, и леди Соммерсет выслушала его, не перебивая.
- Я прикажу камеристке собрать мои вещи. – Подытожила Атенаис. – Вам не придется долго ждать. Вы ведь будете сопровождать меня?
- Да, я отправлюсь с вами.
- Один вопрос, господин маркиз, вы ведь наверняка все знаете. За последнее время, принц, наверное, получил много писем, и к нему приезжали разные посетители? Я хочу сказать, что его высочество станет расспрашивать меня о парижских делах, и, учитывая, что он плохо себя чувствует, мне бы не хотелось утомлять его рассказами о том, что ему уже известно.
«Плохо, очень плохо, - отметила про себя леди Соммерсет, - объяснение никуда не годится. Ты им не проведешь и ребенка, Атенаис!»
«Письма? Гости? О, вас интересует только один гость! – улыбаясь, думал маркиз. – Точнее, гостья».
- Действительно, много писем. – Согласился Жозеф де Грийе. – Его высочеству написали почти все родственники, да еще и ее величество. Ну а гостей побывало немало, вы правы. Дело в том, миледи, что в Шарантон съезжаются близкие тех, кто только что вернулся из Фландрии. Например, герцогиня де Шатийон – она приехала к мужу и нанесла визит его высочеству. Мадам де Ла Рош Гальяр приехала навестить сына. Я могу продолжать долго.
- А м-ль дю Вижан?
- Я видел ее. – Признался маркиз. – Но ничего кроме этого добавить не могу.
«Она бы все равно об этом узнала, - рассудил Жозеф де Грийе, - к тому же, м-ль Марта, по-моему, уехала ни с чем!»
Леди Соммерсет молчала. Известие было неприятным, однако Конде послал за нею, а значит, он хотел видеть именно ее. И все же Атенаис в эту секунду решила, что их с Анной идея должна быть осуществлена. Марта дю Вижан, если и не одержала нынче победы, точно готовилась к новому наступлению, а с таким светским стратегом как герцогиня де Монтозье, она была опасна.
- Располагайтесь, пока я буду собираться. – Молвила леди Соммерсет, указывая на кресла. – Времени уйдет немного, но все же.
Атенаис помнила об обещании, данном принцу де Марсийяку в салоне маркизы де Рамбуйе, поэтому пока Кристина бегала по спальне и складывала стопками полотенца, платья, книги, а маркиз де Грийе, стараясь бороться со сном, ожидал ее в кресле возле камина, села за письмо.
«Мы можем не ждать ни сегодня, ни завтра Людовика в Рюэе. Он ранен, и ему нужна моя помощь, поэтому я немедленно отправляюсь в Шарантон. Если вам по-прежнему угодно увидеться с ним, дайте мне знать, и я постараюсь организовать вашу встречу, как только будет возможно».
Леди Соммерсет долго думала, как подписаться. Письмо было адресовано герцогине де Лонгвиль, с которой она никогда не находилась в близких отношениях, и все-таки в последнее время гордая Анна-Женевьева не раз демонстрировала (пусть и через Франсуа де Ларошфуко) свое приязненное отношение к ней. Именно поэтому, поколебавшись всего минуту, она подписалась просто «Атенаис» и попросила Кристину занести послание в комнаты герцогини. Камеристка обещала исполнить все тотчас же, уйдя с посланием, она вернулась только через полчаса, зато с ответом. Маркиз с интересом наблюдал за происходящим – Атенаис, явно волнуясь, жадно прочитала принесенную записку и на ее губах мелькнула улыбка. Леди Соммерсет улыбалась оттого, что расчет, ею сделанный, оказался верным. Герцогиня де Лонгвиль отвечала с не меньшей теплотой:
«Благодарю вас, мой друг, - говорилось в ответной записке, - но как страшно знать, что ОН не в порядке! Ваша забота, я верю в это, сделает свое доброе дело, благословляю вас на это от всей души. И жду вашего дальнейшего сообщения. Это так нужно мне сейчас! Если Луи найдет в себе силы принять меня или принца де Марсийяка в ближайшие дни, дайте мне знать немедленно. Анна-Женевьева».
- Мы можем ехать. – Голос леди Соммерсет раздался сквозь пелену сна. Жозеф де Грийе открыл глаза. – Вы немного задремали, господин маркиз. Но нужно ехать, не так ли?
Жозеф поднялся с кресла и молча вышел из комнаты леди Соммерсет. В пустом коридоре они двигались бесшумно, и уже ближе к лестнице встретили аббата Ла Ривьера. Атенаис, извинившись перед маркизом, всего на полминуты остановилась сказать ему несколько слов. Разговор велся очень тихо, и аббат, известный своим влиянием на герцога Гастона Орлеанского, поминутно бросал любопытные взгляды в сторону маркиза.
«Ла Ривьер видел нас, а это значит, что он сообщит обо всем Орлеанскому, - думал маркиз, чувствуя, что от не высыпания у него начинает болеть голова, - вывод, который сделает герцог, понять несложно – леди Соммерсет уезжает к принцу, и это может его озадачить. С другой стороны, не могла же она просто пройти мимо. И все-таки это нехорошо, на мой взгляд».
- Да-да, - аббат громко сказал это и энергично затряс головой.
Леди Соммерсет с улыбкой пожала руку доверенному лицу герцога Орлеанского, и маркиз ручался, что Ла Ривьер при этом вложил в ее ладонь тщательно сложенную записку.
Кристина успела предупредить кучера и карета уже стояла у входа. Вещи были сложены. Леди Соммерсет села в экипаж, и служанка хотела последовать за нею, но Атенаис остановила ее.
- Сядь с кучером, Кристина, - негромко сказала она и сделала знак маркизу приблизиться. – Вы ведь не поедете верхом?
- Я взял лошадь принца, миледи, и должен вернуть ее.
- Лошадь наверняка взмылена. – Махнула рукой Атенаис. – А его высочество все равно скоро приедет в Рюэй, тогда ее и заберут. Садитесь в карету, я знаю, что вы валитесь с ног.
- Мне бы не хотелось стеснять вас, и это бы не понравилось его высочеству.
- Вы всегда делаете только то, что нравится принцу? – усмехнулась леди Соммерсет. – Садитесь, вы расскажете мне о Лансе. Шатийон плохой рассказчик, если вы заметили.
Жозеф де Грийе не стал больше спорить. В конечном счете, ехать в экипаже действительно было бы удобнее, а карета леди Соммерсет оказалась просторной. Одно из сидений, правда, Кристина заставила вещами, поэтому маркизу пришлось сесть рядом с Атенаис.
- Людовик в дурном настроении, не так ли? – Спросила леди Соммерсет, когда карета тронулась.
- Мне показалось совсем обратное.
- Они завалили его письмами? – Продолжала Атенаис. – Они требуют, чтобы он ехал в Рюэй. Но ведь он не хочет. И вся история про его ранение… Если бы он был плох, то написал бы матери. А принцесса здесь! Значит, он просто использует рану как повод оставаться в Шарантоне, я права?
Леди Соммерсет бросила пристальный взгляд на Жозефа де Грийе. Она еще никогда не позволяла себе смотреть на него подобным образом – маркиз оставался просто придворным, хорошим другом принца Конде, с которым приятно было поговорить на отвлеченные темы. Но сейчас Атенаис невольно отметила безупречный овал его лица, правильность черт, и то, что черные глаза в обрамлении длинных ресниц кажутся бездонными… Длинные волосы, цвета воронова крыла, падали на плечи маркиза де Грийе и казались очень мягкими на ощупь, и Атенаис отвернулась, чтобы преодолеть в себе искушение прикоснуться к ним.
- Меня не касаются чужие тайны, мадам.
Впереди было четыре часа пути, в Шарантон они не успевали до рассвета. Маркиз, сражавшийся с усталостью все время на пути в Рюэй, теперь почувствовал, что победа не за ним. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, сон медленно начал подступать. Так прошло около получаса, пока маркиз не обнаружил, что леди Соммерсет, тоже не спавшая за ночь ни минуты, положила голову ему на плечо.
- Если вам неудобно, скажите, - пробормотала она, - но здесь нет подушек.
Атенаис хотела спать, но еще не настолько, чтобы не владеть собой. В действительности, еще когда они шли к экипажу, у нее зародился план, который она намерена была исполнить: за время этой дороги леди Соммерсет собиралась дать понять маркизу, что он может рассчитывать на ее благосклонность. Сомнения были лишь по одной причине – она видела, что Жозеф де Грийе устал гораздо больше, чем хотел показать. А вдруг он не поймет ее намека? Или останется равнодушен? Вероятность попасть в неловкую ситуацию сохранялась, но Атенаис твердо вознамерилась предпринять попытку.
Леди Соммерсет закрыла глаза, но вот маркиз, совсем напротив, осознал, что его сон прошел. Это глупо, подумал он, ему не шестнадцать лет, чтобы приходить в волнение от таких пустяков. Да, она близко и она красива, но она – любовница того, кому он служит. Жозеф де Грийе чувствовал, что он в глупом положении, однако иного было не дано. Опустив глаза на спящую – Атенаис изо всех сил старалась не разомкнуть веки – маркиз усмехнулся про себя. Или ему показалось, или леди Соммерсет дала ему понять что-то?
Они ехали дальше, и время шло. Атенаис делала вид, что спала, Жозеф делал вид, будто он тоже дремлет. Оба понимали, что они лгут, но каждый старался сыграть свою роль до конца, пока колесо не налетело на камень и карету хорошенько не встряхнуло. Леди Соммерсет наверняка упала бы, но маркиз удержал ее. Открыв глаза, а притворяться дальше было бы уже смешно, она посмотрела на Жозефа. Маркиз де Грийе был от нее на расстоянии трети туаза, и дальше никто не смог бы сказать, чье движение стало первым. Но только он спустя миг целовал губы, шею и грудь Атенаис, а она дрожащими руками расстегивала одну за другой пуговицы его камзола.
В карете довольно скоро стало светлее, и через занавешенное окошко Атенаис увидела приближающийся замок Шарантон. Негромко вскрикнув, она оттолкнула маркиза и принялась лихорадочно приводить себя в порядок. Жозеф де Грийе, тяжело дыша, наблюдал, как Атенаис извлекла откуда-то из обивки кареты щетку для волос, и буквально двумя отточенными взмахами привела в идеальное состояние свою незамысловатую прическу. Восстановить прежний вид корсажа было труднее, леди Соммерсет так яростно сражалась с тканью, что едва не порвала кружева. Бросив взгляд на Жозефа – отстраненного и как будто растерянного, Атенаис пришла в ужас – он полулежал на сиденье кареты с обнаженной грудью и ничего не предпринимал. Леди Соммерсет нерешительно протянула руки к его рубашке, но маркиз, надменно подняв брови, заставил ее отстраниться.
- Простите. – Прошептала Атенаис.
До замка они доехали молча, а когда оказались возле ступеней Шарантона, то увидели, как, держа в руках фонарь, появился Симон, старый слуга принца Конде. Следом вышел, прихрамывая, и Людовик де Бурбон, что было странно, ведь раненому принцу в такое время врачи наверняка предписывали покой.
Атенаис выпорхнула из экипажа и устремилась к нему, причем Конде, нимало не заботясь о присутствии посторонних лиц, крепко обнял леди Соммерсет. Симон с фонарем приблизился к карете, и это благодаря ему Жозеф де Грийе отлично мог видеть всю сцену. Конде что-то шепнул Атенаис, она, смеясь, ответила, и маркиз впервые за всю свою жизнь почувствовал, что ненавидит принца. Он медленно вышел из экипажа, поклонился Конде, приветливо помахавшему свободной левой рукой (правой он по-прежнему обнимал Атенаис) и произнес совершенно спокойно:
- Ваше высочество пробудет в Шарантоне некоторое время. Могу я воспользоваться моментом и съездить в Париж?
- С легкостью! – воскликнул принц. – Отправляйтесь, Жозеф, когда вам угодно! Но только вернитесь в срок – через два дня я еду в Рюэй. Это решено.




Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить





Сообщение: 4768
Настроение: радостное
Зарегистрирован: 18.03.09
Откуда: Россия, Санкт-Петербург
Репутация: 22
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 22:17. Заголовок: Графиня де Мей, рада..


Графиня де Мей, рада вновь приветствовать Вас на форуме! Вот, после долгого перерыва и кардинальных перемен в жизни, Вы всё же решили к нам вернуться (посмотрим, надолго ли, но хочется надеяться, что это так). Да ещё доверили нам своё литературное детище.

Про роман пока ничего не говорю, успела лишь пробежать глазами несколько первых глав. А хочется прочитать не спеша, вдумчиво. Да Вы, как я поняла, ещё не всё выложили. Судить пока рано. Но признаюсь, что когда автор - твой знакомый, особенно любопытно изучать его творение. Так что спасибо за доверие форуму, мы польщены. Вдвойне интересно, так как кроме литературных достоинств, ждёшь от Вашего романа и серьёзного исторического базиса. Посмотрим, как Вам удалось облечь в форму романа исторические познания.

Да, раз уж Вы разрешили делать замечания, позволю указать на сразу бросившуюся мне в глаза досадную ошибку. Надеюсь, Вы не обидитесь.


 цитата:

Франсуа де Ларошфуко, принц де Марсийяк любезно раскланялся с леди Соммерсет и занял место возле пока еще пустующего канапе маркизы де Рамбуйе. Атенаис уже давно избавилась от неприязни к принцу, чей брат председательствовал на процессе по делу графа де Шале



Но принц Марсийак (Prince de Marcillac) вовсе не был родственником хранителю печати Мишелю Марийаку (Michel de Marillac), который председательствовал на процессе Шале.

Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1189
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.12.12 22:53. Заголовок: Большое спасибо, кол..


Большое спасибо, коллега! Обязательно изучим вопрос подробнее - я про неточность и устраним ее!

Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить





Сообщение: 4773
Настроение: радостное
Зарегистрирован: 18.03.09
Откуда: Россия, Санкт-Петербург
Репутация: 22
ссылка на сообщение  Отправлено: 30.12.12 15:55. Заголовок: графиня де Мей пишет..


графиня де Мей пишет:

 цитата:
На протяжении нескольких лет я и моя коллега по историческим исследованиям занимались написанием романа о Фронде.



Позвольте поинтересоваться, как протекало ваше сотрудничество? Конечно, мне известно, что в истории литературы были братья де Гонкур, к примеру. Но, честно говоря, я не представляю, как можно совместно заниматься написанием романа. Вы параллельно писали главы, а потом соединяли воедино наиболее удачные фразы? Или, напротив, последовательно работали над «Принцем», одну главу писала одна дама, другую - другая? Или одна писала, а другая работала, если так можно выразиться, консультантом и редактором? Или была автором сюжета в целом? И как вообще вам, уважаемые дамы, пришла в голову мысль о сотрудничестве?

Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Вдохновительница Фронды




Сообщение: 1190
Зарегистрирован: 02.12.08
Репутация: 16
ссылка на сообщение  Отправлено: 31.12.12 16:54. Заголовок: Добрый день, сударын..


Добрый день, сударыня! С наступающим вас!
Я и Анна Яковлева дружим уже на протяжении четверти века, и интерес к истории у нас проснулся в результате совместного прочтения французской литературы. Когда накопился определенный материал, возникла в буквальном смысле потребность облечь его в форму романа. А писать я начала с тех пор, как себя помню)) Анна тоже увлекалась сочинительством. Вот так мы начали сотрудничать. Писать вместе - огромное удовольствие. Сначала мы долго и детально разрабатывали общую канву. Затем прорабатывали каждую часть. Потом работали над планом каждой главы. Подробно разбирали каждого персонажа, даже выясняли, под какой психотип подходит тот или иной герой. В результате, мы часто разбирали, что может или не может сказать или сделать персонаж. Казалось бы, что сложного - вложить в его уста какую-то фразу? Но у нас выходило по-другому. Мы пытались понять каждого героя, в соответствии с его темпераментом, характером, положением и т.д. Когда у нас складывались планы глав, мы "делили" их. Например, в одной части 5 глав писала я, 5 - моя коллега. Потом начиналась работа. Если какая-то глава "зависала" - ну не шло дело, бывает так, помогали друг другу. Бывало, что 1 глава разрасталась до 2 или 3. В нашем втором романе одна глава в итоге превратилась в целую увлекательную часть. Затем мы отсылали друг другу наши произведения и в онлайн режиме затем обсуждали прочитанное. Вносили правки, если требоовалось. Корректировали речевые обороты, которые казались нам неудачными. Когда была готова часть, мы обе читали ее, и уже вносили дополнительные коррективы. Вот так и выходило.

Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Ответов - 81 , стр: 1 2 3 4 5 All [только новые]
Ответ:
         
1 2 3 4 5 6 7 8 9
большой шрифт малый шрифт надстрочный подстрочный заголовок большой заголовок видео с youtube.com картинка из интернета картинка с компьютера ссылка файл с компьютера русская клавиатура транслитератор  цитата  кавычки моноширинный шрифт моноширинный шрифт горизонтальная линия отступ точка LI бегущая строка оффтопик свернутый текст

показывать это сообщение только модераторам
не делать ссылки активными
Имя, пароль:      зарегистрироваться    
Тему читают:
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
Все даты в формате GMT  4 час. Хитов сегодня: 253
Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет



"К-Дизайн" - Индивидуальный дизайн для вашего сайта