On-line: гостей 4. Всего: 4 [подробнее..]
АвторСообщение
МАКСимка
moderator




Сообщение: 3121
Зарегистрирован: 20.10.08
Откуда: Россия, Санкт-Петербург
Репутация: 19
ссылка на сообщение  Отправлено: 03.12.09 21:44. Заголовок: Энтони Леви "Кардинал Ришелье и становление Франции" (продолжение-1)


Слово Ann-Mary.


Спасибо: 0 
Профиль
Ответов - 7 [только новые]


Ann-Mary



Сообщение: 16
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 07.12.09 05:03. Заголовок: Ришелье, для которог..


Ришелье, для которого этот договор был мерилом дипломатического успеха, шел на экстраординарные меры, для того чтобы держать переговоры в тайне от Венеции и Савойи. Он подвергал их безопасность огромному риску нападения со стороны Габсбургов, до тех пор пока не смог поставить их перед свершившимся фактом, в свое оправдание сославшись на государственные соображения. Французский посол в Мадриде должен был взять на себя персональную ответственность за содержание договора и в случае провала попытки добиться для Франции монопольных прав в Вальтеллине вернуться домой и позаботиться о том, чтобы в Мадриде не осталось никаких документов, касавшихся этих переговоров, поскольку они могли бы послужить свидетельством того, что французский король действовал за спиной своих союзников".
Восстание, поднятое братом де Рогана Бенжаменом де Субизом в январе 1625 г., в конечном счете привело к осаде Ла-Рошели. Оно было поддержано только самыми воинственными гугенотами и может считаться началом финальной стадии религиозных войн, в свое время приведших на трон Генриха IV. Мирный договор, подписанный в Монпелье в 1622 г., почти не соблюдался, и напряженность вылилась во вспышки возмущения в ряде городов. Ришелье последовательно призывал к сдержанности и недопущению гражданской войны, но действия де Субиза в конце концов убедили его в том, что сопротивление гугенотов необходимо сломить силой.
Де Субиз хотел совершить ложный маневр, для того чтобы отвлечь испанцев от осады голландцев в Бреде, и захватил город Сабль-д'Олонн на западном побережье с гаванью Бларе. В гавани стояли шесть галеонов, включая чудесный восьмипушечный «Vierge», построенный в Голландии для герцога Неверского, который вместе с отцом Жозефом собирался предпринять крестовый поход для освобождения христиан из турецкого плена. 18 октября 1625 г. десять кораблей де Субиза бросили якоря рядом с этими галеонами и той же ночью захватили их. Герцог де Роган снова поднял восстание в Лангедоке, а граждане Ла-Рошели присоединились к де Субизу, который занял острова Ре и Олерон неподалеку от крепости.
В начале июня, всего за несколько недель до своего ареста, Ла Вьевиль заключил договор с голландцами, выплатив им 2 200 000 ливров, необходимые дня продолжение войны с Испанией, в обмен на двадцать военных кораблей, переданных в распоряжение французов. Но теперь голландцы обнаружили, что поставляют оружие, с помощью которого Ришелье борется против их единоверцев. Они не хотели открывать огонь по флоту де Субиза, до тех пор пока тот не начат применять против них брандеры. Англичане, поддержавшие нападение французов на испанские войска в Генуе, не хотели отвлекать свои силы для атаки на гугенотов и объяснили свой отказ религиозными мотивами. Но Монморанси смог собрать достаточно большой флот, для того чтобы одержать победу над Субизом у острова Ре и преследовать остатки его флота до Фалмута. Карл I пытался принудить французов соблюдать договор, подписанный в Монпелье, отозвав своего посла из Парижа и отослав обратно большую часть французского окружения Генриетты Марии.
Тем не менее Ришелье, которого и самого беспокоили противоречивость политики, требовавшей от него подавления гугенотов во Франции и в то же время поддержки протестантов в их борьбе против Испании в Объединенных провинциях, был вынужден действовать осторожно еще и из-за происпанской католической партии во Франции. Его меморандумы королю в начале сентября свидетельствуют о том, насколько хорошо он осознавал нарастание противостояния, а заседание совета в Фонтенбло 29 сентября 1625 г. продемонстрировало, что Мария Медичи сочувствовала этой оппозиции до такой степени, что даже защищала позицию отъезжающего в Рим папского легата Франческе Барберини, племянника папы, присланного для того, чтобы убедить французов отказаться от Граубюндена и гарантировать испанцам право прохода через Вальтеллину.
Ришелье одержал победу благодаря казуистическому доводу, выдвинутому кардиналом Ла Валеттом, которого заверили в Риме в том, что подданные обязаны подчиняться своим правителям, из чего следовало, что испанцы просто используют религию как предлог, для того чтобы оправдать свое противодействие возвращению Вальтеллины под контроль гризонов. Действительно, что Оливарес не менее охотно, чем Ришелье, поддерживал военные действия протестантов в тех случаях, когда видел, что из этого можно извлечь политическую выгоду. Последовала памфлетная атака на политику Ришелье — еще один виток давно начавшегося противостояния, — целью которой было доказать, что духовная верховная власть может объявить недействительной власть земного правителя. Для сочинителей, поддерживавших Ришелье, ответ на эти обвинения представлял собой более легкую задачу. 5 февраля 1626 г. Ришелье заключил мир с гугенотами, вернул Рогана и Субиза из опалы и позволил Ла-Рошели сохранить свои привилегии в отношении протестантского вероисповедания.
Бассомпьер, бывший посол в Испании и Швейцарской федерации, а 29 августа 1622 г. произведенный в маршалы, летом 1626 г. был направлен в Англию, где на время сгладил ситуацию. Однако в ноябре того же года д'Эпернон захватил в Бордо английский флот с годовым запасом кларета на борту, спровоцировав ответный выпад Англии, приказавшей арестовать все французские корабли, многие из которых были захвачены на Ла-Манше. Карл I готовился к более масштабным военным действиям, которые начались в 1627 г., когда де Субиз и Бекингем прибыли к Ла-Рошели и высадили войска на остров Ре.
Тем временем Ришелье к концу 1625 г. составил обширные планы административных реформ во Франции, активно консультируясь с французскими послами, купцами и финансовыми чиновниками и рассылая комиссаров для проверки состояния береговой обороны. Эта информация, большая часть которой попала в «Мемуары» и «Политическое завещание», оформлялась в виде постоянно проверяемых и редактируемых серий меморандумов, и многие рекомендации были проведены в жизнь еще до собрания нотаблей, которое Ришелье убедил короля созвать в декабре 1626 г.
В это время в планах Ришелье относительно административных реформ преобладали морские и торговые дела. Он сам сделал так, чтобы в январе 1626 г. его назначили генеральным суперинтендантом по торговле (Grand Maitre et Surintendant General de Commerce), добавив к названию должности еще и «по морским делам» (et de la Marine) в октябре того же года и сделав ненужными или излишними должности двух адмиралов Франции — Монморанси, осуществлявшего финансовое правосудие на западном побережье, и Гиза, обладавшего теми же правами в Провансе. По закону, изданному в Сен-Жермене в октябре 1626 г., создавался новый государственный департамент, занимавшийся делами торговли, судоходства и колоний независимо от парламентов, в ведении которых находились прибрежные районы.
В 1625 г. у французского правительства не было ни одного корабля, базировавшегося на Ла-Манше или в атлантических портах, оно имело только десять галеонов в Средиземном море. Однако все торговые суда были вооружены, поэтому разница между торговыми и военными кораблями была не велика, а китобойные суда, построенные в Сен-Мало, имели специально укрепленные корпуса, благодаря чему превратить их в военные корабли было особенно легко. Ришелье теперь активно поощрял создание торговых и военных флотилий, а также торговых компаний, таких как «Морбианское товарищество» (Compagnie des Cent Associes de Morbihan), образованное 31 марта 1626 г. четырьмя компаньонами-основателями и получившее монополию на торговлю с Восточной и Западной Индией, Канадой и Левантом. Не удивительно, что памфлетисты Ришелье были призваны к перу, для того чтобы оправдать вовлеченность прелата в торговую деятельность, обычно запрещенную для духовных лиц.
Тем временем парламентам удалось предотвратить создание других аналогичных компаний, чьи привилегии с неизбежностью ущемили бы их права, и создать трудности в регистрации Сен-Жерменского эдикта от октября 1626 г. Парижский парламент затягивал его утверждение до марта 1627 г., а парламенты Ренна и Руана — до апреля. Ренн зарегистрирован этот эдикт с существенными оговорками, а Бордо сделал это только в мае. Парламенты Экса и Тулузы не утвердили его вообще. Он не действовал на их территориях до 1631 г. Тем не менее к 1635 г. Франция имела три эскадры в северных морях, а также эскадру и двадцать галер в Средиземном море.
Прежде чем собрание нотаблей одобрило этот проект, Ришелье разместил заказы на строительство восемнадцати больших кораблей в Нормандии и Бретани, а в начале 1627 г. заказал еще шесть из материалов, купленных в Голландии. Когда оказалось, что это слишком дорого, он попытался восстановить коммерческие отношения со Швецией и Данцигом, торгуя солью, вином, уксусом и спиртом в обмен на лес, пеньку и смолу. Франция также заказала постройку кораблей в Голландии — пяти в 1626 г. и двенадцати в 1627 г. При осаде Ла-Рошели в 1627—1628 гг. у Ришелье будет эскадра из тридцати пяти кораблей.
Самой насущной заботой в управлении Францией для Ришелье стало укрепление ее торговли, причину слабости которой он справедливо видел в недостатке морских ресурсов. Для того чтобы продвинуться дальше в деле радикальной реорганизации экономики и управления, планы которой он уже представлял себе вполне отчетливо, ему требовались полномочия, имеющие под собой более широкую базу, нежели та, которую предоставляли король и его государственный совет или даже чрезвычайный совет, собравшийся в 1625 г. Собрание нотаблей (Assemblee des notables), почти не отличавшееся по своим функциям от Большого совета, традиционно составляли важные чиновники, приглашаемые королем и не имеющие тех полномочий, какие были у депутатов Генеральных штатов. Такое же собрание созывалось в Руане в декабре 1617г., для того чтобы обсудить выполнение требований, выдвинутых Генеральными штатами 1614—1615 гг.; Ришелье тогда находился в ссылке в Люсоне.
В 1626 г. приглашения от имени короля на Собрание нотаблей получили тринадцать лиц духовного сословия, тринадцать представителей высшего дворянства, включая брата короля Гастона, и двадцать девять владельцев высших государственных должностей. Королевы, несмотря на ее право присутствовать, на этой ассамблее не было, несомненно, вследствие той великой немилости, в которой она пребывала. Ришелье провел тщательную подготовку, собрав точную информацию о состоянии французской торговли, доступную его агентам в Мадриде, Брюсселе и Лондоне, а также известия о препонах, повсюду чинимых французской коммерции, взимаемых поборах и товарах, которыми заполоняют Францию иностранные купцы.
Собрание заседало в Тюильри со 2 декабря 1626 г. по 24 февраля 1627 г. Ришелье, не привлекая особого внимания, с помощью Шомбера и Мишеля де Марийака, планировал ни больше ни меньше как бескомпромиссную и радикальную перестройку всей системы управления во Франции. Работой Собрания руководил маркиз д'Эффиа, придворный и дипломат, энергично поддерживавший Ришелье с 1624 г. Он стал интендантом торговли (intendant de commerce) в январе 1626 г. и суперинтендантом финансов — 9 июня того же года.
В повестке дня преобладали финансовые вопросы: экономическая ситуация в стране была близка к катастрофической из-за последствий недавних гражданских войн. Собрание обрушилось на финансистов и рекомендовало резко сократить королевские расходы, но тем не менее санкционировало постройку сорока пяти кораблей. Подробно разработанные предложения охватывали коммерцию, военно-морские силы, расходование средств, налоговую реформу и торговлю должностями, хотя последний предмет полностью выпал из окончательного меморандума из-за высокой цены, в которую он обошелся бы государственному казначейству. Основываясь на собственном проницательном анализе политической ситуации в Европе, Ришелье сформулировал предложение заключить союз с католической Баварией, отчасти потому, что это имело стратегический смысл, отчасти для того, чтобы парировать идеологические обвинения в союзах с протестантами и обеспечить противовес некоторому давлению, которое он испытывал в отношениях с Оливаресом.
Ришелье, который отнюдь не был равнодушен к страданиям простого народа, обосновал нежелательность повышения налогов. Собрание покорно одобрило его основные планы, для ратификации которых оно, собственно, и было созвано, и в то же время видимость того, что Ришелье и король нуждаются в совете нотаблей, была соблюдена. Планы Ришелье включали укрепление французской торговли, строительство каналов между Сеной, Луарой и Соной, выкуп заложенного королевского имущества и сокращение королевских расходов.
Если бы у Франции были шесть лет мира, о необходимости которых говорил в своей речи Ришелье, то со сбалансированным бюджетом и с крестьянами, освобожденными от непосильного бремени налогов, она смогла бы выйти из кризиса. Остались недовольными только члены парламентов, поскольку введение должностей интендантов, подотчетных непосредственно Ришелье, означало, что правительство сможет все больше игнорировать утвердившиеся полномочия провинциальных судов, в частности, потому, что вопросы финансового управления больше не будут требовать их регистрации. При всем своем жестком отношении к феодальной независимости грандов, чье подчинение королевской власти Ришелье считал обязательным, он не противостоял родовитому дворянству как классу. В действительности он оставался болезненно восприимчивым к вопросу своего происхождения и желал, чтобы его считали принадлежащим к нобилитету по праву рождения. Группой, чью власть Ришелье более всего мечтал урезать, были государственные чиновники.
Его уполномоченные — интенданты — не только представляли собой мощный инструмент осуществления предписываемых из центра административных и финансовых мер, но также значительно увеличивали быстроту и эффективность политической или военной реакции на угрозу смуты или финансовую необходимость. Такие вопросы, как поддержание дорог в хорошем состоянии, при Ришелье также были изъяты из ведения региональных органов сбора налогов —generalites — и переданы непосредственно чиновникам центрального аппарата королевства. Результатом стало улучшение дорожной сети, обеспечивавшей перевозку товаров, а с 1630 г. — и государственных почтовых и дилижансных служб, с регулируемыми тарифами и твердыми расписаниями.
Шестилетнего мирного периода не получилось, и стратегическое планирование Ришелье снова и снова подвергалось досадному давлению обстоятельств, неотложные нужды отодвигали практическое воплощение грандиозных замыслов.
У него не было реальной возможности предложить широкомасштабные внутриполитические реформы, которые он замыслил. В их число входили создание четырех не зависящих друг от друга советов в помощь королю, распространение по всей территории Франции тех декретов Тридентского собора, которые не нарушали галликанских привилегий, запрещение перепродажи должностей и строгое наказание атеистов за нанесение гражданам оскорбления «богохульством». Ришелье, как и его предшественникам, приходилось прибегать к займам у финансистов. Тем не менее был издан ряд королевских эдиктов, касавшихся управления финансами, и в довершение всего в январе 1629 г. — «кодекс Мишо» (Code Michaud), черновую работу над которым в основном проделал Мишель де Марийак. Кодекс устанавливал более строгие условия для откупщиков, объявлял недействительными претензии на освобождение от налогообложения, основанные на купленных дворянских титулах, заметно усиливал финансовую отчетность и вводил более строгую проверку общественных трат. Легко может сложиться обманчивое впечатление от медленного карьерного продвижения Ришелье с 1624 по 1626 г., когда он прибирал к своим рукам бразды правления, централизовывал власть, завоевывал доверие короля, от имени которого всегда действовал добросовестно и старательно, и благодаря созданию военно-морских сил и развитию торговли добился одобрения своей политики Собранием нотаблей. Может показаться, что первые два года Ришелье в качестве главного министра прошли если не в плавном осуществлении хорошо продуманной всеобъемлющей стратегии, то по меньшей мере в избегании главных ловушек, в которые, несомненно, попались бы менее основательные, менее информированные и менее хитроумные французские министры. На самом деле, радикальные реформы, которые рисовались искушенному политическому воображению Ришелье, ясность и четкость его взглядов, энергия, с которой он проводил их в жизнь, а также его отказ поддаваться давлению группировок и политических теорий, которые могли бы привести Францию к катастрофе, — все это вместе также чревато было серьезными опасностями. Кроме того, имела место и длинная череда политических ошибок — при устройстве английского брака, в Вальтеллине, в отношениях с гугенотами внутри Франции, а также с Испанией, Англией, папой и Соединенными провинциями.
25 апреля 1626 г. брат короля Гастон, герцог Анжуйский, достиг восемнадцатилетнего возраста. Он был любимцем матери, буйным, безалаберным и беспутным юношей, но имел большие амбиции и, как и его мать, занимал место в Королевском совете. Он также был предполагаемым наследником престола и достаточно взрослым, для того чтобы жениться. Казалось все более вероятным, что он сам может стать королем Франции. В этом же году Анне Австрийской исполнилось двадцать пять. Ее супружеские отношения с королем, какими бы ни были они раньше, после выкидыша 1622 г. практически прекратились. В начале 1626 г. надежды на мужского наследника по прямой линии казались весьма слабыми, и, соответственно, вопрос женитьбы Гастона приобретал политическую важность.
Если он остался бы холостяком, трон мог перейти — возможно, все-таки после правления Гастона — к Конде, которого называли «Monsieur le Prince» (Мсье Принц), или к его наследникам. Такая возможность была чревата политической нестабильностью и рядом непродуманных решений внутренних и внешних споров, которые могли разрушить все то, к чему Ришелье так усердно стремился, добиваясь независимости Франции от Испании. Гастон был достаточно честолюбив, для того чтобы захватить власть, но лишен какой-либо личной особенности, на которую можно было бы положиться как на добросовестное отношение Людовика XIII к своему призванию свыше в качестве богоизбранного правителя французского народа. С другой стороны, если бы Гастон женился и имел потомство мужского пола, смог бы Ришелье не только сохранить свое положение, но и принести клятву верности легкомысленному и вздорному монарху, влюбленному, главным образом, в собственное величие? Учитывая все эти соображения, Ришелье долго не решался высказаться в пользу брака Гастона.
Вскоре после рождения Гастона и за два года до собственной смерти Генрих IV выбрал в невесты Гастону Марию де Бурбон, герцогиню де Монпансье, одну из богатейших наследниц Франции. Она уже вступила в права наследования, а ее мать после смерти первого мужа вышла замуж за герцога де Гиза. Гастон находил Марию де Бурбон непривлекательной. На ней со временем собирался жениться граф Суассонский, которому было отказано в руке предназначавшейся ему когда-то Генриетты Марии. Конде был, естественно, против брака, который, вероятнее всего, снизил бы существовавшие у представителей его линии шансы когда-нибудь унаследовать трон. Анна Австрийская понимала, что любой ребенок мужского пола, рожденный от Гастона, пошатнет ее собственные позиции.
Мария Медичи была горячей сторонницей женитьбы своего любимого сына на Марии де Бурбон, но как только Ришелье начал действовать в этом направлении, при дворе вокруг графа Суассонского и Конде возникла «партия» противников брака, получившая поддержку группы недовольных дворян, чье неприязненное отношение к Ришелье росло. С начала 1626 г. правительству стало известно, что зреет большой заговор. В состав его участников входили Монморанси и герцог Неверский, Конти и другие принцы крови, а также герцог Вандомский и великий приор Мальтийского ордена Александр - незаконные сыновья Генриха IV, всегда испытывавшие враждебность по отношению к королю.
Они поддерживали контакт с англичанами, в чьих отношениях с Ришелье наступило резкое охлаждение, и с голландцами, разочарованными Монсонским договором. Некоторые из них хотели возвести Гастона на трон по личным соображениям различного свойства. Немало провинциальных губернаторов было замешано в этом деле; большое количество обличительных материалов было обнаружено в бумагах воспитателя Гастона — маршала Орнано, который когда-то уже создал неприятную ситуацию, потребовав доступа в совет, чтобы сопровождать своего воспитанника и предполагаемого наследника престола, даже если его заставят стоять как государственного секретаря.
Направленный на устранение Ришелье заговор, который, казалось, не предполагал государственной измены, был со ставлен. К кругу главных заговорщиков была близка мадам де Шеврез - наперсница королевы, враждебно настроенная к Ришелье, любившая интриги, и может даже, поскольку в девичестве она носила имя де Роган, надеявшаяся добиться чего-нибудь для гугенотов. По свидетельству мадам де Мотвиль, Анна Австрийская попросила мадам де Шеврез убедить воспитателя Гастона, Орнано, в том, что королеве будет приятно, если ее зятя удастся отговорить от женитьбы на мадемуазель Бурбон. В случае, если часто болевший Людовик XIII умрет, Анна Австрийская сможет впоследствии выйти замуж за его преемника. В конечном итоге главной жертвой этого заговора суждено было стать маркизу де Шале, которого Таллеман описывает как красивого молодого человека, не столь давно убившего соперника на мосту Пон-Неф и без особого труда соблазненного мадам де Шеврез, нуждавшейся в нем для исполнения плана заговорщиков. По свидетельству мадам де Мотвиль, мадам де Шеврез завлекала, соблазняла и втягивала в преступление Шале, вызывая его ревность рассказами о том, что Ришелье влюблен в нее.
Орнано, чья безупречная служба принесла ему жезл маршала, был воспитателем Гастона с 1619 г. Ла Вьевиль сместил его, а непочтительное письмо королю привело в Бастилию, но Ришелье, который реабилитировал Орнано после падения Ла Вьевиля, теперь подозревал его в необоснованном самомнении к плохом влиянии на Гастона, против женитьбы которого тот выступал. Вероятно, Ришелье не удалось смягчить обиды, нанесенной Гастону, когда на заседании совета в ноябре 1625 г. безапелляционное требование поставить его во главе армии, призванной покорить де Субиза, встретило твердый отказ и совет ограничиться охотой. Если верить мемуарам Бассомпьера, Орнано, возможно, даже считал, что оказывает королю услугу, выступая против этого брака.
Возможно, именно из-за полярной противоположности взглядов королевы и королевы-матери адресованный Людовику XIII меморандум Ришелье о преимуществах и недостатках этого брака был более, чем обычно, уклончивым. Ришелье понимал, что наличие заговора необходимо доказать, но, по мнению памфлетистов Ришелье, Людовик XIII действовал поспешно и необдуманно. Он попросил Орнано приехать в Фонтенбло 4 мая 1626 г., где того и арестовали вместе с двумя его братьями и сообщником. Преданный королю Ришелье позже подтвердил, что он одобрил этот арест. Орнано содержался в башне Венсенского замка, что, по словам мадам де Рамбуйе, было равносильно хорошей дозе мышьяка. Он умер там же 2 сентября от продолжавшейся одиннадцать дней болезни, вызванной в основном сыростью. Его легкие просто разрушились. Король сожалел, что не успел провести суд над ним, для того чтобы рассеять слухи о том, что тот пал жертвой козней.
Гастон, напуганный этим арестом, высказал свой протест канцлеру д'Алигру, который отмежевался от действий Ришелье, и Гастон, как сообщается, поклялся отомстить Ришелье, всегда обращавшемуся с ним в высшей степени осмотрительно. Людовик XIII убедил своего брата в необходимости ареста Орнано и, несомненно с подачи Ришелье, приказал забрать печати у д'Алигра и передать их Мишелю де Марийаку, лидеру происпанской Католической партии и бывшему члену Католической лиги, чье назначение было предложено Ришелье и одобрено Марией Медичи. Д'Алигр был вынужден удалиться в свое поместье. Ришелье предложил, чтобы Конде позволили вернуться из Италии, где он находился со времени своего поражения в 1622 г. Он давно хотел вернуться, и Ришелье смог убедить недоверчивого Людовика в том, что данных ему искренних заверений Конде вполне достаточно.
Возможно, первоначальным или окончательным намерением по крайней мере некоторых из участников заговора было убийство короля при поддержке гугенотов и герцога Савойского и замена его Гастоном, но на этом этапе жертвой должен был стать Ришелье, а целью - освобождение Орнано. Среди бумаг Орнано было обнаружено письмо герцога Вандомского, который не только предлагал поддержать Гастона в его стремлении занять место Людовика XIII, но и побуждал Орнано «применить угрозу и насилие к Ришелье». В других письмах от герцога Вандомского и его брата Александра содержатся жалобы на отношение к ним после смерти их отца, Генриха IV, и подтверждение готовности к тайному сговору с Англией и даже к нападению на Людовика XIII. Шале позже подтвердил многое из того, что обнаружилось в документах Орнано, а также признался, что был разработан план убийства Ришелье, в соответствии с которым заговорщики должны были явиться в дом во Флери, в четырех километрах от леса Фонтенбло, где жил Ришелье, с просьбой оказать Гастону гостеприимство и под предлогом подготовки комнат для него, а затем затеять за обедом ссору, которая приведет к потасовке, где Ришелье и убьют. Герцог Вандомский, как говорили, предпочел бы этому простую засаду.
Шале, бывший фаворит Людовика XIII, смененный в этом качестве де Баррада и вовлеченный в заговор мадам де Шеврез, открыл его подробности своему дяде, командору Мальтийского ордена де Валансе. Тот доложил об этом Ришелье, который после прихода офицеров Гастона, сообщивших о его завтрашнем визите, отправился на рассвете в Фонтенбло и дождался пробуждения Гастона. Он выразил свои сожаления по поводу того, что поздно узнал о намерениях Месье Принца, и, поскольку переезжает сегодня в другое поместье неподалеку, не сможет принять его. Шале был доставлен во Флери и признался во всем. В соответствии с мемуарами Фонтене-Марея, герцог Вандомский после этого решил приступить к осуществлению собственного плана, но Бассомпьер рассказывает, что Людовик XIII, которого Ришелье проинформировал обо всем, немедленно послал к кардиналу личную охрану, состоявшую из шестидесяти конных и шестидесяти пеших солдат.
31 мая королева-мать вынуждает Гастона подписать клятву верности своему брату. Ришелье, сославшись на нездоровье, удаляется в Лимур. Король, окруженный небольшой армией, зазывает герцога Вандомского и его брата в Блуа, где радушно принимает их в течение двух дней, никак не проявляя своих намерений, что было для него характерно, а 13 июня в 2 часа ночи их арестовывают. Ришелье узнает от него о произошедшем позднее. Де Вандомы — сводные братья короля — были слишком знатны, для того чтобы предстать перед судом. Александр умер в заточении в 1629 г., а Сезар был освобожден на следующий год. Бретань получила нового губернатора - де Темине, назначенного по рекомендации Ришелье, несмотря на то что его младший брат в свое время убил на дуэли Анри именно из-за того, что того предпочли де Темине. Гастон мечтал о побеге из Блуа и о подъеме восстания опасность которого, как впоследствии оказалось, была вполне реальной. Мятеж должен был привести к женитьбе Гастона на Анне Австрийской, возможно, после расторжения ее брака с королем по причине супружеской несостоятельности последнего .
Ришелье был весьма огорчен произошедшим, а обвинения и угрозы, сыпавшиеся на него со всех сторон, вызывали у него желание уйти в отставку. Он пытался сделать это и прежде но его удержал отец Жозеф. На этот раз его прошение, переданное через Марию Медичи, было отклонено, и он получил от Людовика знаменитое письмо с благодарностями, подписанное в Блуа 9 июня и лично доставленное Марией Медичи. «Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы...
Я никогда не откажусь от вас... Будьте уверены, что я не изменю своего мнения и, кто бы ни выступал против вас, вы можете рассчитывать на меня».
16 января ему был пожалован пенсион от короля в размере 60 000 ливров. Отныне и впредь он был удостоен также редкой привилегии иметь личную охрану, которой законно пользовались только король, его мать, его брат и губернаторы провинции. Ришелье не нравилось то, что приходится приносить в жертву свою личную жизнь, но он осознавал необходимость «сказать свободе прощай»: «Чем настойчивее они преследуют меня в попытке отнять жизнь, тем настойчивее я буду преследовать интересы короля». Сотрудничество короля и кардинала стало очень тесным, чему способствовали регулярно проводившиеся двухчасовые личные беседы
Когда Ришелье болел, только король мог дать разрешение на визит к нему. Когда это было необходимо, Королевский совет собирался у его постели. Людовик чувствовал себя все более неуверенно и беспокойно в отсутствие Ришелье и все больше нуждался в его замечаниях по поводу любых политических решении. Но формальности соблюдались всегда Принятие или по меньшей мере обнародование всех решений было предоставлено королю. Важные письма всегда были написаны от имени короля, и Ришелье никогда не забывал о соблюдении формальной почтительности. В то время как государственные секретари готовы были исполнять приказы Ришелье, он всячески старался, чтобы к ним на одобрение попадали не более чем предложения или черновые наброски, никогда не брал на себя полномочий, не возложенных на него официально, и не вмешивался в дела министров или послов.
Людовик взял с собой Гастона в Нант; они приплыли туда по реке 7 июля. Провинциальные штаты Бретани подтвердили свою преданность королю. Шале был арестован 9 июля, и Людовик допросил Гастона в присутствии матери, Ришелье, Шомбера и Марийака. Гастон признался во всем, пытался всячески оправдаться и подтвердил свою готовность жениться на Марии де Бурбон. Ее окружили усиленной охраной, на случай если граф Суассонский предпримет попытку похищения.
Контракт был подписан утром 5 августа, днем была отпразднована помолвка, а вечером состоялся обмен выражениями согласия. Людовик и Ришелье присутствовали на свадебной мессе 6 августа. Мадам де Шеврез была сослана в свое поместье, но предпочла бежать в Лотарингию. Гастон получил титул герцога Орлеанского, а также Шартр, Блуа и большую сумму денег. Десять месяцев спустя, 4 июня 1627 г., его жена умерла во время родов, оставив дочь, которая прославится как «La grande Mademoiselle» и будет играть заметную роль при дворе Людовика XIV. Ришелье устроил пышный прием в честь Гастона и новобрачной на их обратном пути в Париж. Генеральный прокурор Ренна предупредил его, что на него готовится засада по пути из Нанта, поэтому Ришелье путешествовал в сопровождении около сотки охранников, предоставленных ему королем. Это была уже третья попытка убить его.
Для суда над Шале — ничтожным, но трагическим персонажем, ставшим «козлом отпущения», — была назначена специальная комиссия чиновников из парламента Бретани. Нужно было заставить трепетать грандов, не проливая при этом королевской крови. Следствие продолжалось несколько недель и заключалось в трех визитах, которые Ришелье нанес узнику. Позже Ришелье обвинил Анну Австрийскую в потворстве заговорщикам. Она отрицала свое участие в заговоре с целью смены супруга. Каким бы ни было до этого состояние королевского брака, с этого момента он стал не более чем пустой декорацией.
Король дал понять, что смягчит окончательный приговор Шале по обвинению в оскорблении величества, что подразумевало расчленение тела, выставление его частей на всеобщее обозрение, конфискацию всего имущества и лишение его потомков дворянского звания. Шале признали виновным 18 августа. По приговору его должны были обезглавить, но он мог быть похоронен в освященной земле. Палач, возможно подкупленный Гастоном, не явился, и сапожнику, приговоренному к повешению, было обещано помилование за то, что он отрубит голову Шале. Хорошо известно, что ему не удалось отсечь голову швейцарским мечом; пришлось заменить орудие казни на тесло и сделать больше тридцати ударов. После четвертого удара Шале оставался в сознании и мог еще шептать имена Иисуса и Марии...


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 17
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 09.12.09 01:38. Заголовок: 6. Ла-Рошелъ, Мантуя..


6. Ла-Рошелъ, Мантуя и кризис доверия
К концу 1626 г. Ришелье достиг того этапа своей карьеры, на котором мог — с почти религиозным благоговением — приступить к осуществлению своего грандиозного замысла о создании великой и единой Франции. Это следовало делать через посредство и от имени короля, который теперь во всем зависел от него, и Ришелье отчетливо представлял себе, какие цели являются первоочередными. Королевскую власть по-прежнему следовало укреплять, влияние старой и по большей части мятежной землевладельческой аристократии — уменьшать, гугенотов — подавлять, а планы Габсбургов — расстраивать. Франции по-прежнему нужно было прививать национальное самосознание, и ни один из ведущих умов той поры пока еще не понимал мечты Ришелье, так медленно воплощавшейся в жизнь.
Ришелье еще не предвидел ни выражаемой в смертях, страданиях и лишениях цены, которую придется заплатить народу Франции за насаждаемые им внутреннее единство и внешнее величие, ни той боли, которую придется испытать ему самому, когда для короля станет очевидной необходимость выбирать между Марией Медичи, которая была его матерью и покровительницей Ришелье, и им самим. В конечном итоге именно бесцеремонное поведение королевы-матери вынудило Ришелье поставить короля перед этим выбором, хотя его собственное, во многом определенное религией, мировоззрение не могло не противиться аналогичной необходимости выбирать между его представлением (по существу своему, рыцарским) о величии Франции и мистической концепцией божественного происхождения власти ее монар¬ха. Ему удавалось успешно избегать этой дилеммы.
Людовик XIII не всегда следовал советам Ришелье, но он никогда не шел против его стремления укрепить государственный авторитет Франции и не вынуждал его выбирать между лояльностью по отношению к его собственной персоне и преданностью интересам его королевства. Самая большая идеологическая уступка, на которую приходилось идти Ришелье, была связана с четким разграничением, которое он проводил между авторитетом папы, как единственного источника церковной власти, и самостоятельностью в мирских делах независимых политических образований Европы, из которых государства были только самыми крупными. Каким бы несущественным ни казалось нам это различие, Ришелье считался с ним до такой степени, которая практически была недоступна пониманию большинства его современников любого вероисповедания. Ришелье ставил интересы Франции выше религиозных во всем, кроме осуществления церковной власти и непосредственных церковных полномочий.
Главный вопрос, вокруг которого развернулась конфронтация Ришелье с дворянством, был выбран не им самим. Это был вопрос о дуэлях. Еше со времени смерти своего брата Ришелье был твердо убежден, что дуэли - это бессмысленное разбазаривание жизней, но для него было нехарактерно - во всяком случае до 1626 г. — позволять личным чувствам определять свою политическую позицию. Законы, запрещавшие поединки, существовали давно, хотя редко применялись. Ришелье, считавший, что причина их бездействия заключается в их суровости, даже пытался, вопреки желанию парламента, смягчить их, ограничив в феврале 1626 г. применение смертных приговоров только теми случаями, когда дуэли действительно приводили к смерти или когда секунданты также дрались между собой.
Парламент был вынужден зарегистрировать новый закон 24 марта. Остальных дуэлянтов предполагалось лишать должностей, а тех, кто посылает вызов, — ссылать на три года. Теперь закон начали время от времени применять, и «дворянство шпаги» было возмущено участившимися случаями лишения должностей и высылки. Со своей точки зрения, граф де Бутвиль-Монморанси в интересах именно этой аристократии сознательно решил вызвать гнев короля. Он был первым дуэлянтом Франции и дрался на двадцати одном поединке, один из которых стоил жизни сразу двоим. Один из его собственных секундантов недавно был убит, и Бутвиль предусмотрительно ретировался во Фландрию со своим кузеном и другим секундантом, Ромадеком де Шапелем. Впоследствии король дал де Бутвилю понять, что он может вернуться во Францию, но не в Париж и не ко двору.
Барон де Беврон хотел отомстить за последнюю жертву Бутвиля. За обедом в Брюсселе по инициативе короля, казалось, уже состоялось примирение, но Беврон все-таки послал свой вызов. Де Бутвиль, взбешенный королевским декретом, согласился на поединок, но в Париже, среди бела дня, с дерущимися секундантами и на Королевской площади - недавно отстроенной, самой стильной, богатой и красивой в Париже, где в 1612 г. проводилось известное празднество в честь королевской помолвки, а в 1620 г. - еще более знаменитый турнир, победителем в котором стал сам Людовик. Тот факт, что секунданты тоже будут драться, не оставлял никаких сомнений в том, что поединок должен повлечь за собой смертный приговор, даже если на нем никого не убьют. Предполагалось, что король не посмеет зайти настолько далеко, чтобы казнить одного из рода Монморанси.
Дуэль состоялась в среду 12 мая 1627 г. в 2 часа дня. Шапель, секундант де Бутвиля, убил одного из секундантов де Беврона, Бюсси д'Амбуаза, тем самым закончив поединок, в котором был серьезно ранен второй секундант де Бутвиля. Король был в ярости. Де Беврон со своим уцелевшим секундантом сбежал в Англию, но де Бутвиль и Шапель были схвачены в Витри-ан-Пертуа, по пути в Лотарингию; их нашли на почтовой станции два эмиссара, посланные матерью убитого для того, чтобы охранять принадлежавшее ему имущество. Этих двоих арестовали, и король отправил им навстречу из Парижа отряд из 320 всадников. Арестованных уже сопровождал местный кавалерийский отряд из 140 человек. Парижский парламент не стал медлить, получив распоряжение короля о немедленном слушании дела, и обвиняемые были приговорены к смерти.
По словам Конде, опубликованным в «Mercure francais», де Бутвиль всего лишь удовлетворил потребность защитить свою честь — главную из ценностей, признаваемых аристократическим обществом. «Mercure», однако, не упоминает ни о том, какие параноидальные формы приобрела эта потребность де Бутвиля, ни о том, что в своем парижском доме он устроил дуэльную школу. На прошение о помиловании Ришелье ответил, что он не может и не должен вмешиваться в это дело. Несмотря на многочисленные просьбы и мольбы высшей аристократии о помиловании, 21 июня был провозглашен окончательный приговор, а исполнение его было милостиво и против обыкновения отложено на двадцать четыре часа. Ришелье, чьи письма свидетельствуют о том, что намного позже он все-таки интересовался обстоятельствами, при которых дуэли простительны с точки зрения морали, представил королю все доводы за и против снисходительности, в заключение не слишком настойчиво порекомендовав смягчить приговор и заменить смерть пожизненным заключением, но в то же время посоветовав королю принимать решение в соответствии с государственной необходимостью. Когда пять самых знатных дам королевского двора лично пришли, чтобы подать королю последнюю петицию о помиловании, Людовик XIII был тронут, но, будучи не в силах простить публичного оскорбления своего достоинства, а также зная, что снисходительность, по мнению Ришелье, может привести только к дальнейшему падению королевского авторитета, не принял просительниц. Двое дуэлянтов были обезглавлены на Гревской площади 22 июня в 5 часов дня. Вместо оставшихся невредимыми двух их противников были повешены чучела.
Тем временем гугеноты во Франции объединялись, а отно¬шения Франции с Англией, где теперь пребывал в изгнании де Субиз, ухудшались. Бекингем, которым помимо прочего двигало еще и оскорбленное самолюбие, снаряжал корабли в попытке помешать усилиям Ришелье превратить Францию в ведущую морскую державу. На западном побережье и католические, и гугенотские общины хотели быть уверенными в том, что из-за создания торговых морских компаний они не упустят из рук своей выгоды. Письма Ришелье свидетельствуют о том, что он пытался унять их тревогу в феврале 1627 г., немного расслабился в марте, но в апреле возобновил настойчивые уговоры, добавив к ним предупреждения о возможной опасности нападения со стороны моря. Благодаря капуцинам отца Жозефа Ришелье был очень хорошо информирован о потенциальных возможностях торгового обогащения в Северной и Южной Америке, которые предоставляет господство на море. Можно даже рассматривать религиозные столкновения как тлеющий запал, который привел к взрыву таившиеся внутри торгового соперничества антагонизмы.
В этот момент Ришелье сделал то, что поначалу казалось одним из его мастерских ходов. Предупрежденный графом дю Фаржи, французским послом в Мадриде, о том, что Рубенс находится в Мадриде под предлогом работы над картиной, а на самом деле — в качестве одного из агентов Оливареса в Испанских Нидерландах, Ришелье раскрыл планы заключения мира между Нидерландами и Англией и попытался предотвратить это, создав 20 марта 1627 г. франко-испанский наступательный союз, направленный против Англии. К несчастью, оказалось, что этот союз ни для кого не представляет серьезной угрозы.
Ришелье, которого детально информировали о приготовлениях и намерениях Англии, услышал в мае о том, что на английские корабли грузят зерно. Он сам сосредоточил в Пуату армию, генералом которой значился Гастон, брат короля, однако реальное командование осуществлял герцог Ангулемский. Хотя формально война Франции не объявлялась, было ясно, что действия англичан будут направлены против Ла-Рошели и островов Ре и Олерон, расположенных у входа в ее бухту, с тем чтобы попытаться поднять гугенотское восстание во Франции. В течение ранней весны 1627 г. Ришелье организует оборону, выделяя на необходимые нужды собственные средства и потратив в общей сложности около двух миллионов ливров, к которым он добавил четыре миллиона, собранных как частные пожертвования.
19 июня Бекингем отдает приказ об отправке в Ла-Рошель нескольких пехотных полков, ошибочно полагая, что там их ждет радушный прием. Корабли должны были высадить гарнизон и отправиться дальше, чтобы освободить английские корабли с грузом вина, все еще стоявшие в Бордо и по-прежнему служившие поводом для большого недовольства. 27 июня Бекингем отправляется в плавание с 98 кораблями, из которых 74 были боевыми, а остальные везли припасы. В его распоряжении были 4000 матросов и морских офицеров, а также еще 8000 вооруженных человек. Бекингем заявлял, что его цель — заставить французского короля уважать права гугенотов — граждан Ла-Рошели.
О выходе английского флота из Портсмута в Париже стало известно 30 июня, через три дня после его отплытия. Немного позже был получен рапорт о том, что корабли уже стали видны из Бреста. Тем временем герцог де Роган собирал гугенотские силы на юге. Людовик XIII и Ришелье выехали из Парижа на юго-запад 28 июня, но Людовик почувствовал сильное недомогание в Вильруа, во время второй остановки на ночлег. Ришелье самого мучили лихорадка и бесконечные мигрени, но он день и ночь проводил у постели короля, лично ухаживая за ним. Этим двум людям пришлось полагаться друг на друга в осуществлении своего общего патриотического замысла, в данный момент зависевшего от них обоих, и Ришелье ни на мгновение не забывал о том, что смерть Людовика XIII повлечет за собой восшествие на престол его брата.
Восхищенные отзывы о том, насколько сосредоточенно и самозабвенно Ришелье вкладывал всю свою нервную энергию в ведение дел, стали общим местом. Однажды в течение четырех недель он отправлял по семь и более курьеров в день. Многие из его подчиненных были духовными лицами, обладающими талантом организации военных действий; они прочесывали побережье в поисках всего, что плавает и может быть использовано для оказания помощи Сен-Мартену — более крупному из двух фортоз на острове Ре. Если падет Ре, нельзя будет защитить остров Олерон, а если падет и он, Ла-Рошель нельзя будет отрезать от моря.
Именно из-за болезни короля — по-видимому, очень серьезного обострения его проблем с кишечником, несомненно усугубленного тревогой по поводу политической и военной ситуации, — командование армией численностью около двадцати тысяч, нацеленной на Ла-Рошель, было передано герцогу Ангулемскому. Королю новостей не сообщали, поскольку они могли только расстроить его. Рассмотрение общих вопросов было передано Марии Медичи, чтобы освободить короля от забот по управлению землями к северу от Луары на период проведения кампании. Шомбер отвечал за военные приготовления, а Ришелье — за военно-морские силы и в целом за оборону западного побережья.
Утром 20 июля, во вторник, флот Бекингема появился у берегов острова Ре, тысячный гарнизон которого под командованием талантливого генерала (marechal de camp) Туара был рассредоточен по двум фортам. Один из них — Сен-Мартен — был полностью во всеоружии и практически неприступен, другой же, Ла-Пре, все еще пребывал в состоянии неготовно¬сти. Несмотря на опустошительные налеты англичан, Ришелье удалось собрать флот из пятидесяти кораблей.
21 июля англичане открыли огонь по двум этим фортам. Туара не смог предотвратить высадки 2000 людей Бекингема у Саблансо, на самой восточной оконечности острова, расположенной ближе всего к Ла-Рошели, и ему пришлось отступить. К 27 июля он уже вынужден был укрыться в Сен-Мартене, оставив остальной остров Бекингему, который теперь смог высадить все свои войска. Бекингем гарантировал Туара перемирие, для того чтобы тот мог похоронить своих убитых, и благородно отдал им дань уважения. Имел место и чисто рыцарский обмен дынями и оранжадом. На самом деле Туара потерял убитыми около 200 человек, включая собственного брата. Теперь он оказался в осаде, доступы к Сен-Мартену как с суши, так и с моря были блокированы.
Туара был отрезан от снабжения, болен, а его гарнизон начинал терять моральный дух. Положение казалось ему настолько безнадежным, что он послал на материк трех пловцов с одним и тем же отчаянным сообщением: он не в силах больше держаться. Только один из них доплыл до берега, но Ришелье все-таки смог снарядить флот в пятнадцать небольших кораблей с продовольствием, из которых тринадцати удалось прорваться к форту ранним утром 7 сентября благодаря высокому приливу. Во время следующего прилива, 7 октября, англичане были уже во всеоружии, и состоялась битва. На этот раз двадцать пять из тридцати пяти кораблей с провизией и подкреплением прорвали блокаду. Ришелье и Шомбер, понимая, что Туара вряд ли удастся продержаться дольше, чем до середины ноября, задумали смелый план переброски с острова Олерон 6000 человек, 300 лошадей и шести пушек под командованием Шомбера.
Предупрежденные и напуганные англичане вынуждены были 6 ноября предпринять поспешный и плохо подготовленный штурм форта. Он был отражен, отчасти из-за того, что лестницы оказались слишком короткими. Когда Шомбер, прибывший ночью 8 ноября с пятьюдесятью четырьмя шлюпками, высадился на берег, он обнаружил, что все англичане покинули остров. Погибло более полутора тысяч англичан, прежде чем остальные, забрав с собой де Субиза, смогли отплыть, спасенные благоприятствовавшим им течением. Марийак написал донесение, в котором сообщалось, что победа была, главным образом, заслугой Ришелье. Ришелье, в черной сутане, кирасе, накрахмаленном воротнике, фетровой шляпе с плюмажем, с рапирой под красной кардинальской мантией, сам руководил окончательным взятием острова.
Когда Бекингем только прибыл сюда, де Субиз отправился в Ла-Рошель, где жила его мать, герцогиня де Роган, чтобы разведать обстановку в самом городе. Поначалу его отказывались принять, и мэр умолял его уйти, но в конечном итоге ему удалось расколоть население на две части: тех, кто хотел мира, процветания и не желал иметь с англичанами ничего общего (это были по преимуществу купцы и должностные лица), и тех, кто под влиянием своих пасторов стремился установить теократическое правление. Именно из рядов последних и был выбран новый мэр. Восемьсот горожан отправились предлагать свои услуги Бекингему, а Ла-Рошель провела лето, осторожно оцениявая ситуацию на предмет извлечения из нее каких-либо религиозных преимуществ без ущерба для коммерческого процветания.
Предположительно, именно осуществленный Ришелье 7 сентября успешный прорыв блокады острова Ре со стороны моря побудил гугенотов 10 сентября обстрелять французские отряды, проводившие вокруг города подготовку к осаде, и тем самым начать открытые враждебные действия между городом и королем. До сих пор жители крепости считали себя верными королю, но они связали себя с англичанами, использование которыми Ла-Рошели в качестве плацдарма Ришелье твердо намерен был предотвратить. Он объясняет свою политику в письме от 8 октября к Конде, на которого было возложено подавление мятежа в Лангедоке. Вопреки навеянным крестовыми походами фантазиям Берюля, возведенного в сан кардинала по рекомендации Ришелье и просьбе короля, а также мнению отца Жозефа, Ришелье ясно давал понять, что его заботит не религия, а политика. Гугеноты, по его мнению, стали представлять реальную угрозу единству Франции.
Король к этому времени уже выздоровел, но он едва избежал гибели, и его новый доктор, преемник Эруара, настаивал на осторожности. Стратегическое управление по-прежнему находилось в руках Ришелье, хотя с августа 1627 г. в рассылаемых приказах значилось: «отдан в присутствии короля». Ришелье также принял на себя непосредственное командование армией. Как и его генералы, Луи де Марийак и Бассомпьер, Ришелье старался избежать непосредственного штурма, отдавая предпочтение плану королевского архитектора Метезо, заключавшемуся в том, чтобы отрезать город со стороны открытого моря, построив поперек гавани, но вне пределов досягаемости крепостных орудий, полуторакилометровую дамбу из булыжников, каменной кладки и разоснащенных старых кораблей, с пушками, стоящими на прикрепленных к ней плавающих платформах; дамба должна была иметь небольшой, способный пропустить только маленькое судно разрыв, на который были нацелены артиллерийские орудия. Королевский флот предполагалось разместить поблизости. План был успешно осуществлен, и к январю 1628 г. Ла-Рошель была надежно блокирована и со стороны суши, и со стороны моря.
Состояние здоровья короля не позволяло ему снова присоединиться к армии, но он был достаточно дееспособен для того, чтобы вернуться в Париж, наделить королеву-мать полномочиями регента на время своего отсутствия, а 20 сентября отправиться в Блуа, куда к нему 1 октября приехал Ришелье. 7 октября они снова встретились в Партене, чтобы вместе отправиться в Ла-Рошель, куда прибыли 12 октября. Ришелье сразу же занялся подготовкой всего необходимого для осады, — от судов из Испании и Нидерландов до пушек, людей, денег и обмундирования, поступавших изо всех уголков Франции. Ришелье сделал новые займы, но создание длинной линии укреплений вокруг города продвигалось медленно, и денег, для того чтобы обеспечить тройную оплату, требуемую четырьмя тысячами солдат в качестве компенсации за энтузиазм и опасности, которым они подвергаются, едва хватало. К. тому же Гастон, недовольный тем, что Людовик взял на себя командование, удалился в Париж, а Бассомпьер какое-то время отказывался выполнять приказы герцога Ангулемского.
В качестве своей ставки Ришелье выбрал маленький замок у моря — Пон-де-Пьер, — такой незащищенный и изолированный, что гугеноты решили попытаться, наняв шайку авантюристов, напасть на него и похитить Ришелье. Ко они недооценили защиту, которую обеспечивала кардиналу его собственная служба информаторов. В ночь нападения заговорщики встретились не с кардиналом, а с отрядом мушкетеров и несколькими эскадронами кавалеристов: отца Жозефа, поселившегося в одном кз садовых павильонов замка, вовремя проинформировал один католик из Ла-Рошели.
Людовик, которому не дали отправиться на остров Ре вместе с направленными туда отрядами, проводил время в седле, инспектируя свои войска и проводя учения. 25 ноября король писал своей матери, что он не обретет покоя до тех пор, пока не завершится это предприятие. Однако он снова заболел и был вынужден покинуть линию фронта; когда он получал известия о том, что ларошельцы вырвались из крепости и захватили французских заложников, или о том, что к городу смог пробиться груженный продовольствием корабль, Людовик впадал в депрессию. Ришелье, которого попросили предоставить общий отчет о ситуации, вынужден был сообщить королю, что гугеноты, Англия, Савойя, Лотарингия и император Фердинанд II сформировали антифранцузский блок. Для Ришелье, чье будущее и мечты сейчас зависели от упреждающего сокрушительного удара по гугенотской оппозиции во Франции — необходимой прелюдии к созданию национального государства, — единственно возможным решением было скорейшее взятие Ла-Рошели.
В мрачном настроении, раздраженный на Ришелье, психически подавленный и физически больной, король отбыл в Париж за врачебным советом. Ришелье убедил Людовика оставить все командование на него, наделив его чином General de l`armee du Roi devant La Rochelle et provinces circonvoisenes (генерал армии короля при Ла-Рошели и в окружающих провинциях) и оставив при нем двух государственных секретарей. Людовик уехал 10 февраля, разразившись слезами сразу после того, как расстался с кардиналом, и оставив эмоциональную записку со словами благодарности и тревоги за него, а также с настоятельной просьбой избегать опасностей; тем же вечером он написал Ришелье еще одно письмо, заверив в постоянстве своей привязанности и в том, что, лишенный его наставничества, он ощущает чувство утраты. Ришелье, у которого сразу же снова качался жар, был тронут, получив письмо короля, и не менее эмоционально ответил ему. Он продолжал ему писать, детально докладывая обо всем происходящем, а Людовик внимательно читал эти письма, делая на них пометки.
Кампания шла из рук вон плохо. Армия Ришелье разваливалась на части, теряла моральный дух, а вылазки гугенотов становились более частыми и успешными. 12 марта 1628 г. была предпринята неудавшаяся попытка проделать брешь в городской стене, у ворот Порт-Мосек, через которые проходили лодки, добывавшие соль из болот. Место предполагаемого пролома находилось над канализационной сетью, о которой было известно отцу Жозефу. Сам Ришелье в сопровождении около пяти тысяч человек прождал всю ночь, готовый войти в город, но группа подрывников заблудилась.
Внутренние враги Ришелье пытались задержать короля в Париже, оставив кардинала на произвол судьбы перед лицом, как казалось, неудавшейся блокады, но Людовик сдержал свое обещание вернуться в апреле и, прибыв под Ла-Рошель в понедельник Страстной недели, был обрадован сильно продвинувшимся строительством дамбы. Мария Медичи написала Ришелье о том, как доволен король всем, что тот сделал. Когда в мае показался английский флот с провизией для осажденного города, Людовик запретил Ришелье лично участвовать в морском сражении на одном из кораблей. Английский флот отступил прежде, чем орудия, расположенные вдоль дамбы, успели дать первый залп. Предприняв чисто символическую попытку оказать помощь голодающим жителям Ла-Рошели 16 мая, английский флот необъяснимым образом удалился 18-го числа.
Жители Ла-Рошели возлагали свои надежды на огромный флот из более чем 150 кораблей, который, как говорили, снаряжает Бекингем. Затем пришло известие о том, что Бекингем 23 августа убит Джоном Фелтоном — офицером-пуританином, служившим под его началом и руководствовавшимся как религиозными, так и личными мотивами. Тем не менее, 28 сентября флотилия из 114 кораблей прибыла. Два дня спустя англичане обстреляли с кораблей орудия, расположенные на дамбе. Ришелье и король лично вели огонь из пушки с незащищенных позиций напротив кораблей. 3 и 4 октября продолжалась перестрелка, затем разразился четырехдневный шторм, после чего английские корабли отступили. Французские войска теперь имели преимущество. Именно в этот момент Ла-Рошель решила начать переговоры. «Mercure» сообщала, что ее жители пытались есть кожу, отваренную в жире. Мясо собак и ослов считалось деликатесом. Более 13 000 человек умерли от голода. Капитуляция была подписана 28 октября.
Жителям гарантировались свобода вероисповедания и всеобщая амнистия, и только менее дюжины лидеров должны были быть высланы на шесть месяцев без конфискации имущества. Восстанавливалось отправление католического культа, одну из гугенотских церквей предназначили под католический собор. Отец Жозеф отказался от предложенного ему нового Ларошельского епископата. Старые привилегии и органы самоуправления города ликвидировались, и назначался интендант, ответственный перед короной за финансы, суд и обеспечение порядка. Стены и бастионы города, кроме тех, которые защищали его с моря, подлежали сносу. Ришелье, стремившийся к мирному сосуществованию с гугенотами там, где это не вело к политической опасности, и видевший главную свою задачу на этом этапе в том, чтобы привести к покорности лангедокских гугенотов, считал такие меры слишком суровыми. Когда французские войска 30 октября вошли в город, в нем оставалось всего 5400 жителей из 28 000 . Свыше ста человек умерло из-за того, что их организм не смог воспринять нормальную пищу. Людовик XIII совершил торжественный въезд в город 1 ноября, и Ришелье снял с себя военные доспехи. 10 ноября английский флот ушел. Неделю спустя Людовик вернулся в Париж, а 20 мая 1629 г. был подписан мир с Англией.
Тем временем талант, смелость и энергия Ришелье завоевали всеобщие восторженные отзывы. В отношении к нему Людовика отчетливо прослеживалась привязанность, даже несмотря на тревогу по поводу верховенства его собственной власти и неуклюжие попытки продемонстрировать ее. Когда Ришелье остановил работы по разбору стен Ла-Рошели, Людовик выказал ему свое недовольство, а Ришелье уверял просителей, что был бы счастлив, если бы принималась хотя бы половина предложений, высказываемых им королю. Тем не менее король теперь полностью зависел от него, и Ришелье играл ведущую роль в формировании государственной внутренней и внешней политики. Никаких формальных изменений не произошло, но у Ришелье уже появилась возможность издавать указы от имени короля, о которых раньше монарх известил бы соответствующего государственного секретаря. Другие государственные секретари с радостью принимали четкие, обдуманные и понятные инструкции Ришелье. Фактически он стал главным министром, как бы ни старался он не уязвлять болезненное чувство собственного достоинства короля и не забывать о формальностях: «Вашему Величеству будет угодно приказать...», «Ему будет угодно написать письмо, в котором говорится о...».
Из-за затянувшейся осады Ла-Рошели Ришелье пришлось отложить другие дела, требовавшие его внимания, в частности связанные с последствиями смерти бездетного герцога Мантуи Винченцо II Гонзага 26 декабря 1627 г.
Несмотря на спутанный клубок внутренних, династических и религиозных противоречий, в политической ситуации Западной Европы доминировала борьба за господство над центральными, в особенности немецкими, областями между австрийской династией Габсбургов и их католическими баварскими, рейнскими и испанскими союзниками, с одной стороны, и северогерманскими протестантскими князьями, с их голландскими, датскими и английскими приверженцами — с другой. Французские интересы могли бы пострадать в случае полной победы как тех, так и других сил. К счастью, вероятность и того, и другого исхода была мала, но смерть Винченцо тем не менее поставила Ришелье перед необходимостью принимать трудные решения. Дело еще больше осложнялось планами овдовевшего Гастона, который, потеряв первую жену при рождении ребенка 4 июня 1627 г., влюбился в Марию Гонзага, дочь Карла I, герцога Неверского, претендовавшего на Мантуанское герцогство, и Екатерины Лотарингской, которая умерла в 1618 г.
Эмиссары из Франции и самой Мантуи, направленные в основном по инициативе папы, убедили находившегося при смерти герцога Мантуи Винченцо подписать завещание, по которому подвластные ему территории Мантуи и Моферрата переходили его французскому кузену герцогу Неверскому. При поддержке папы, который разрешил отступить от норм кровного родства, была устроена поспешная женитьба сына герцога Неверского — герцога де Ретеля — на Марии Гонзага, племяннице и единственной близкой родственнице Винченцо, состоявшаяся на Рождество 1627 г., за день до смерти герцога. И Испанию, и Савойю, которые настойчиво выдвигали свои претензии, казалось, перехитрили, но Мантуя была имперским владением и могла быть передана герцогу Неверскому, не являвшемуся прямым наследником, только если император удостоит его герцогского титула, чего Фердинанд II, которому самому нужна была эта территория, делать не собирался.
В это время крошечный Монферратский маркизат, расположенный неподалеку от Пьемонта, имел большее значение, чем сама Мантуя, а он мог перейти в наследство по женской линии, дав внучке герцога Савойского, Маргарите, титул. Однако Мантуя и герцог Савойский уже договорились поделить эту территорию между собой. Они подписали договор в день смерти Винченцо. Хотя Франция и Испания формально оставались союзниками, их отношения обострились из-за неудачи с попыткой Испании прислать военно-морские силы на помощь осаждавшим Ла-Рошель французам, которая была предпринята с опозданием — возможно, намеренно. Теперь испанцы приступили к осаде главного города Монферрата — Казале, который господствовал над долиной верхнего течения реки По и дорогой из Генуи в Милан. Его защищали мантуанский гарнизон и французские войска под командованием дуэлянта де Беврона, изо всех сил стремившегося теперь вос¬становить свое честное имя.
Во Франции партия «политических католиков», по-прежнему возглавляемая Берюлем, недавно введенным в Королевский совет по просьбе королевы-матери, и пользующаяся поддержкой Марии Медичи, Мишеля и Луи Марийаков и отца Жозефа, сожалела о том, что ла-рошельские гугеноты не были наказаны более строго и им не было запрещено отправ¬ление своего культа. Все они, за исключением отца Жозефа, который был другом герцога Неверского, хотели, чтобы Людовик XIII немедленно вернулся к подавлению гугенотов в Лангедоке. С другой стороны, в декабре 1628 г. Ришелье убедили в том, что осаду Казале можно снять быстро, а действия в Лангедоке следует отложить до весны 1629 г. Король, думал он, все равно успеет вернуться в Париж к августу.
На заседании совета, состоявшемся в Париже 26 декабря 1628 г., где присутствовали королева-мать, Ришелье, хранитель печатей Мишель де Марийак, Шомбер и Берюль, Ришелье детально изложил свое мнение о том, что политические интересы Франции требуют немедленной посылки войск в Италию, что за несколько месяцев до этого уже было обещано венецианцам. Берюль и Марийак, поддержанные королевой-матерью, которая ненавидела герцога Неверского и не забыла о мятеже во время ее регентства, считали более насущным сокрушение гугенотов во имя истинной веры. Это было весьма примечательное заседание, поскольку оно обозначило разрыв между Марией Медичи и Ришелье. Людовик XIII, вняв совету Ришелье, взял три дня на обдумывание проблемы и после этого вновь подтвердил свое решение в первую очередь заняться ситуацией на Итальянском полуострове. Гастон попросил, чтобы его назначили командующим, но то ли из ревности, то ли не одобряя матримониальных планов брата, через неделю после назначения Гастона король решил сам возглавить армию.
До своего отъезда король воспользовался процедурой lit de justice и приказал парламенту зарегистрировать «Кодекс Мишо», который до падения Мишеля де Марийака ужесточит управление страной, но облегчит получение дворянского статуса. Ришелье подал королю меморандум, датированный 13 января 1629 г., в котором излагались его рекомендации; в соответствии с этой программой следовало положить конец мятежу гугенотов в Лангедоке, ослабить налогообложение простых людей, отменить полетту, урезать политические притязания парламента, превратить Францию в морскую державу, укрепить ее внешние границы, но разрушить фортификации внутри страны, избегать открытой войны с Испанией, но постепенно расширять ее территориальные рубежи в направлении Страсбурга, Женевы и Невшателя. Он также выступал за последующую аннексию Наварры и Франш-Конте, поскольку считал, что они по праву принадлежат Франции; такие операции, по его мнению, следовало проводить в течение длительного периода, неназойливо и с величайшей осторожностью.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 18
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 09.12.09 01:39. Заголовок: Людовик, назначив св..


Людовик, назначив свою мать регентшей, во главе армии выступил из Парижа 15 января 1629 г. и прибыл в Гренобль 14 февраля. Герцог Савойский заблокировал перевалы, которыми хотел воспользоваться Людовик, не без оснований надеясь поднять плату за переход. Ришелье, который двигался в авангарде, из приграничного Кьомонте написал королю, находившемуся в Ульксе, что его маршалы, Креки и Бассомпьер, собираются форсировать перевал, ведущий к Сузе, на рассвете следующего дня. Король получил письмо в 23 00 скакал верхом всю ночь и был готов в 7 00 следующего утра. 6 марта, пойти в атаку, отважно возглавив основную группу войск. 11 марта была достигнута договоренность с Савойей о цене за открытие перевалов: город Трино и 45 000 ливров ренты. Испанцы сняли осаду Казале ночью 15 марта. Король задержался в Сузе, где его посетила сестра Кристина, принцесса Пьемонтская, которая была замужем за наследником герцога Савойского и в то время ждала ребенка. Затем, оставив Ришелье с частью армии довершать начатое, Людовик вернулся в Лангедок. Основные южно-французские общины гугенотов находились в Прива, Але, Юзесе, Кастре, Ниме и Монтобане, и Ришелье определил очередность, в которой их следовало занять. И Рогану, и Субизу оказывала финансовую помощь Испания, где Оливарес, как и Ришелье, всякий раз, когда это ему было удобно, прикрывал свои политические цели религиозными мотивами. Как и было запланировано, Людовик XIII начал с Прива, который он осадил 14 мая, но почувствовал острую необходимость в Ришелье, и тот прибыл 19-го числа. Прива открыл свои ворота 21 мая. Тактика заключалась в том, чтобы уничтожить все дома, деревья, урожай и сады в пригородах, продемонстрировав серьезность своих намерений, но избавив жителей города от гораздо более страшных бед, которым подвергались капитулировавшие города в других местах Европы. Ришелье был болен, ему было трудно удерживать свои победоносные войска от резни и грабежей. Отец Жозеф руководил группой миссионеров, которые проводили массовые обращения еретиков в католическую веру.
Видя, что д'Эстре готов атаковать Ним, Конде — Монтобан, а Вентадур - Кастре, лидер гугенотов герцог де Роган сдался, согласившись с приемлемыми условиями Ришелье, и 28 июня в Але был подписан эдикт о примирении. Он предусматривал амнистию, но укрепления и стены должны были быть разрушены самими жителями и за их счет, а свобода совести и отправления культа — восстановлена. Церкви возвращались католикам, и чем крупнее был город, тем хуже приходилось его гарнизону при сдаче. Герцог де Роган получил 300 000 ливров в возмещение ущерба, причиненного его имуществу, и был отправлен на некоторое время в ссылку. Впоследствии он стал одним из лучших генералов Франции.
Король оставил Ришелье с Бассомпьером, Шомбером и маршалом Луи де Марийаком наводить порядок и 15 июля отбыл в Париж, где было не так жарко. Губернатор Лангедока Анри де Монморанси должен был оказывать помощь Ришелье, который предлагал условия мира в ответ на сдачу одного города за другим. Наиболее упорный город — Монтобан — Ришелье впоследствии удостоил торжественного въезда в сопровождении двух архиепископов, семи епископов, шестидесяти других лиц духовного звания, а также 1200 всадников, из которых 1000 были местными дворянами. Он отказался от королевских почестей, которые ему готовы были оказать, но предложил отстроить заново за счет короля разрушенную главную церковь города. Эдикт о мире был должным образом зарегистрирован Тулузским парламентом, и весь юг смотрел на Ришелье как на героя.
Король снова забрасывал его требованиями приехать к нему, но здоровье Ришелье было подорвано, и следовавшие один за другим приступы лихорадки удерживали его в Пезена. Каждый из этих приступов мог оказаться смертельным. Весь август он получал письма от короля и других лиц, в которых говорилось о том, как благодарен ему король, как он полагается на него и как велика его любовь к нему. Ришелье, знавший о подверженности короля приступам гнева, о том, что он бывал вздорным, раздражительным и не стеснялся проявлять эти черты своего характера, с почти преувеличенной тщательностью старался сохранять покорное и уважительное отношение к нему. За цветистостью, с которой он выражает свою преданность королю и уверяет его в признательности за оказанное благоволение, стоит понимание того, что может на¬стать момент, когда зависимость от Ришелье вызовет возмущение короля и тот даст волю тому, что Ришелье называл petits degouts («маленькими разочарованиями») - причин таких своих эмоциональных реакций не понимал даже сам король. Иностранные дипломаты отлично знали, как легко король мог довести Ришелье до слез.
Иногда король отвергал советы Ришелье. Однажды Ришелье настолько забылся, что согласился с королевским решением вернуться в прохладу Парижа из Нима, «при условии, что ваше величество соблаговолит сначала совершить [торжественный] въезд в Ним». Слова «при условии» были ошибкой и вызвали вполне предсказуемый взрыв ребяческого негодования. Ришелье был назван «Вашим твердолобием» и вынужден придумывать компромиссный план, в соответствии с которым король примет приглашение удостоить город своим посещением, но в последний момент его отзовут. Людовик согласился, а на следующее утро, войдя в комнату Ришелье, заявил, что передумал и все-таки совершит торжественный въезд. Он был обязан этому своей славой, хотя никогда этого и не признавал, и был сегодня так же твердо настроен сделать это, как вчера — не делать.
Из анекдотов такого рода следует важный вывод. Он заключается не только в констатации малопривлекательного факта, что политическое будущее Европы, ее процветание и, более того, жизни сотен тысяч людей зависели от пустячных обид непоследовательных, но законных монархов, страдающих задержкой в развитии. Гораздо важнее, что Ришелье, в весьма изменчивых обстоятельствах и с использованием огромных запасов своего терпения, самоконтроля, психологической проницательности и способности пользоваться ее плодами, мог так направить взаимодействие сил, личностей и потенциальных возможностей, чтобы достичь своей цели — создания нации, осознающей себя как таковую и уверенной в себе.
К лету 1629 г. Ришелье уже не мог больше рассчитывать на помощь совета. Император по-прежнему не соглашался подтвердить права Карла I Неверского, кузена Винченцо Мантуанского и отца герцога де Ретеля, на Мантуанское герцогство. Обоснованное мнение Ришелье о том, что приоритетом Франции на данный момент должна стать ситуация в Северной Италии, стоило ему поддержки католического крыла. Его положение еще более осложнялось твердой решимостью вдовца Гастона жениться на дочери герцога, Марии Гонзага, вопреки столь же твердому стремлению Марии Медичи не допустить этого. Хотя отношения между Ришелье и королевой-матерью оставались сердечными до конца лета, к сентябрю, когда Ришелье с триумфом вернулся в Фонтенбло, она была оскорбительно холодна с ним и поздравила только Луи де Марийака. Король дважды пытался примирить их, но это отчуждение было достаточно явно продемонстрировано, для того чтобы Ришелье попытался официально, хотя и тщетно, попросить у короля отставки.
Принадлежавший к группировке «политических католиков» Мишель де Марийак, бывший член Лиги, прославившийся строительством церковных зданий, привычно и охотно заявлял о своем глубочайшем почтении к Ришелье, который отвечал ему взаимностью. Однако, судя по письму Марийака к Ришелье от 11 августа, некоторые разногласия все-таки существовали, и Ришелье пришлось опровергать слухи о возможном раздоре. Ситуация с Берюлем была еще сложнее. Он обязан был своим местом в королевском совете Марии Медичи, а (в соответствии с «Мемуарами» Ришелье) саном кардинала, полученным в 1627 г., — Ришелье, который справедливо считал его «тихим и хроническим упрямцем». Ришелье раздражали постоянные ссылки Берюля на некие явленные ему свыше «откровения», касающиеся, например, намерения Бога лично обеспечить сдачу Ла-Рошели, сделав тем самым осадные работы ненужными, или необходимости летом 1629 г. обратить свое оружие против англичан, вместо того чтобы проводить кампанию в Мантуе и Моферрате.
И Берюль, и Марийак по отдельности пытались предотвратить военную экспедицию, направленную на освобождение Казале. Но Ришелье, возможно, недооценивал прочность тройного союза, который образовали Берюль, Мишель де Марийак и Мария Медичи, преследовавшие политические в основе своей цели, представляемые как религиозные устремления. Сам Ришелье к этому времени уже осознал, что эти понятия нужно разделять. По словам Монгла, Мишель де Марийак и Берюль пробуждали в королеве-матери ревность, обращая ее внимание на то, как далеко ушел главный министр короля от былой близости с ней и в какую полную зависимость от него попал король. В своих письмах королю весной 1629 г. Берюль лицемерно уговаривает его не придавать значения семенам сомнения по поводу Ришелье, посеянным в нем письмом его матери, на написание которого он сам же, вместе с Мишелем де Марийаком, фактически вдохновил ее. Берюль и Марийак без труда эксплуатировали религиозные предпочтения Марии Медичи, и она была естественной противницей любого нападения на Савойю, правителем которой вот-вот должен был стать ее зять. В то же время Ришелье, конечно, понимал, что меры, которые он предпринимает в поддержку герцога Неверского, способствуют достижению его собственной цели - объединению Франции, поскольку лидеры французских гугенотов с энтузиазмом поддержат любой выпад против Испании, например, такой, какой подразумевает поддержка, оказываемая герцогу.
Положения не улучшала и растущая антипатия двадцатилетнего Гастона Орлеанского к Ришелье, несмотря на увенчавшееся успехом ходатайство кардинала о назначении того командующим армией, отправляемой в итальянский поход для восстановления герцога Неверского в его правах. Мария Медичи, чью неприязнь к герцогу усугубило сделанное им когда-то нелестное для нее сравнение между происхождением родов Медичи и Гонзага и которая хотела, чтобы Гастон женился на ее племяннице, сестре великого герцога Тосканского, думала, что Ришелье подстрекает Гастона идти против ее воли. Когда Ришелье изменил свое отношение и, как казалось, принял ее сторону, она сочла его просто неискренним.
Обещанное Гастону назначение в итальянскую армию, казавшееся поддержкой его матримониальных устремлений, было, вероятно, тем поворотным моментом, когда отношение Марии Медичи к Ришелье окончательно стало враждебным, хотя обида на то, каким образом Ришелье завладел ранее принадлежавшим ей главенствующим положением в Королевском совете, зрела на протяжении многих месяцев. Тем не менее она подарила ему Буа-ле-Виконт и дала 180 000 ливров за успешное взятие Ла-Рошели. 30 апреля 1628 г. Ришелье пришел в отчаяние, пытаясь заставить Марию Медичи поверить, что для него нет большей заботы - не исключая даже собственное спасение, — чем угодить ей.
Когда король взял на себя командование отправляющейся в Мантую армией, вместо того чтобы остаться в Париже и вдохновлять народ на поддержку его стратегических планов, как поначалу надеялся Ришелье, Гастон пришел в негодование. Его уже заставили в присутствии Людовика XIII, матери, Берюля, Марийака и других пообещать отказаться от намерения жениться на Марии Гонзага. Мария, в шесть лет оставшаяся без матери, воспитывалась по преимуществу при французском дворе и жила по воле отца у его сестры, мадам де Лонгвиль. Теперь герцог Неверский велел своей дочери вернуться домой и послал эмиссара для ее сопровождения, но Гастон собирался похитить Марию Гонзага при соучастии ее тетки. Его негодование сменилось яростью, когда он узнал, что Мария Медичи послала в находившийся в Куломье замок мадам де Лонгвиль вооруженный отряд и фактически заточила хозяйку замка и ее племянницу в королевских покоях в Венсенне, для того чтобы не дать Гастону увезти ее в Нидерланды. Руководствуясь скорее страстью, чем логикой, Гастон обратил свой гнев против Ришелье, и сделал это с такой силой, что кардинал не без оснований увидел в этой ссоре между Гастоном и его матерью просто ширму, за которой все это время скрывался союз, заключенный ими против него самого.
Ришелье написал кардиналу де Ла Валетту, что он просто поддерживал короля в его противодействии женитьбе Гастона. Мария Медичи заявила, что удовлетворена таким объяснением. По возвращении Ришелье Гастон ретировался в Лотарингию. Поскольку он был наследником трона, он вполне мог требовать восстановления в правах на его собственных условиях, каковыми были губернаторство в Орлеане и 200 000 ливров. 2 января 1630 г. он выехал из Нанси в Париж и оставался там, фактически исполняя обязанности короля, пока Людовик воевал, а его мать в течение года осуществляла полномочия регентши в Лионе, где тогда находился двор.
Тем временем совет Филиппа IV рекомендовал ему отказаться от соглашения по Казале и Сузе. Испанский генерал Спинола, который в свое время, приехав по приглашению Ришелье в Ла-Рошель, восхищался организацией ее осады, был назначен командующим испанскими войсками в Италии и снова осадил Казале, где находился французский гарнизон под командованием маршала Туара. Император, возмущенный отказом герцога Неверского подчиниться направленному им полномочному представителю, послал двадцатитысячное войско вверх по Рейну, через Граубюнден и перевал Шплюген, для осады Мантуи и вторжения в Венецию. К нему присоединилась испанская армия, что довело общую численность войск до 44 000 человек. Обеспокоенный папа отправил к мантуанской границе 11 000 человек.
В конце ноября Ришелье удается с большим трудом убедить короля в необходимости отправки армии в Италию. Он провел последние месяцы 1629 г. в Париже, где приобрел землю (на которой впоследствии будет построен Пале-Кардиналь), устроил показное Рождественское празднество для двора, а 29 декабря, вынужденный распрощаться с королем и двумя королевами — Марией Медичи и Анной Австрийской, — отправился в Италию с кардиналом Ла Валеттом, Монморанси, Шомбером и Бассомпьером.
18 января он достиг Лиона, а 1 февраля - Гренобля. Он с головой погрузился в формирование войск, организацию поставок и разработку стратегий. По Турину, где ожидаемого сопротивления не последовало, Ришелье проехал верхом, в шитой золотом сутане, кирасе, шляпе с плюмажем, со шпагой на поясе и пистолетами в седельной сумке, прежде чем снова пересесть в свою карету. Король должен был взять на себя командование, как только уладит дела с братом в Париже. Это продолжалось до 18 апреля. Людовик выехал 23 апреля и прибыл в Лион 2 мая, оставив двух королев и свой совет в Дижоне.
Карл Эммануил, герцог Савойский, только делавший вид, что выполняет свои обязательства по отношению к Франции, предпринимал все от него зависящее, чтобы остановить продвижение французов. Ришелье, по-прежнему остававшийся сторонником минимального насилия, но отнюдь не «позорного» мира, отобрал у герцога Савойского город Пиньероль, находившийся к юго-западу от Турина. Считалось, что это был решающий шаг, который сделал войну с Испанией неизбежной. Папа послал своего представителя, чтобы тот потребовал возвращения Пиньероля Савойе. Его звали Джулио Мазарини, и он был секретарем Панчироли — папского нунция в Турине, на которого была возложена обязанность восстановления мира между католическими князьями.
И король, и Ришелье сочли условия папы совершенно неприемлемыми. Давление на Францию в связи с этой военной экспедицией тем не менее возрастало, а памфлетная война усиливалась. Хотя Людовик XIII по совету Ришелье и всех своих генералов вторгся теперь в Савойю, чтобы захватить Аннеси и Шамбери, он чувствовал себя обязанным послать Ришелье в Лион для объяснения сложившейся ситуации Мишелю Марийаку и Марии Медичи, которые по-прежнему относились к операции весьма скептически. Марийак перенес центр тяжести своих возражений с необходимости защищать и распространять католицизм на насущную потребность внутренних реформ во Франции, где нищета, страдания, бедствия и настоящий голод были истинными причинами периодически вспыхивавших восстаний. Ответом Ришелье было то, что король выбрал «более великодушное решение» (le parti le plus genereux). Слово genereux здесь особо примечательно. В то время Декарт, например, считал «великодушие» (generosite) главной из всех добродетелей, воплощением «славы» (gloire), героическим качеством, свидетельствующим о личной чести (обычно без всякого этического содержания), а ее обретение считалось высочайшей моральной целью во Франции начала семнадцатого столетия.
Мария Медичи дважды отказывалась приехать для дальнейших переговоров в Гренобль или Визиль, расположенный в нескольких километрах южнее, и король в конце концов велел Ришелье сопроводить его обратно в Лион, где состоялось заседание совета. Тон Марийака был до такой степени дерзким, что король счел необходимым удалиться. К 24 июня Людовик должен был вернуться в Гренобль и, убежденный в том, что Марийака следует изолировать от Марии Медичи, приказал ему следовать за ним. Марийак, который, будучи хранителем печатей, всегда должен был находиться в непосредственной близости от короля, задержал его, пытаясь убедить в том, что состояние здоровья его величества не позволяет ему двигаться дальше Гренобля. Ришелье находился под сильным давлением королевы-матери и ее окружения, требовавших позволить королю — под предлогом заботы о его здоровье, а на деле для того, чтобы отменить кампанию, - покинуть армию и остаться в Лионе. Ришелье понимал, что отъезд короля будет означать развал армии, а королевский медик подтвердил, что для королевского здоровья поездка в Сен-Жан-де-Морьен будет полезнее, чем жизнь в Лионе в июне. Тем временем в армии буйствовала эпидемия.
Однако Карлу Эммануилу Савойскому в июле суждено было умереть, а его сыном и преемником был Виктор Амадей, доброжелательно настроенный в отношении французов и женатый на сестре Людовика XIII Кристине. Тем временем на помощь Карлу Лотарингскому прибывали имперские войска, угрожавшие восточным границам Франции. Монморанси удалось одержать победу над савойской армией, устроив засаду к северо-западу от Турина, но поддержать савойцев спешил теперь сам Валленштейн, генерал имперской армии, со своим войском. 18 июля 1630 г. Мантуя пала и была разграблена по преимуществу протестантскими отрядами армии католической империи; и герцог Неверский, и де Ретель были взяты в плен.
Ришелье в конечном итоге пришлось посоветовать королю вернуться в Лион, в то время как сам он остался в Сен-Жане. Когда там вспыхнула эпидемия, король приказал Ришелье тоже вернуться в Лион, куда тот и прибыл 22 августа, уже проинформированный Бюльоном (в будущем — суперинтендантом финансов) о враждебных по отношению к нему чувствах, захлестывающих окружение королевы-матери. Ришелье тем не менее продолжал оказывать ей знаки внимания, посылая небольшие подарки и выражения преданности. Она отвечала только через секретарей, до тех пор пока король не заставил ее писать лично. Утешением для Ришелье служил только поток доброжелательных писем от короля.
Ситуация в Италии улучшалась. Казале получил подкрепления. Чтобы угодить Марийаку и королеве-матери, которые по-прежнему относились к нему холодно, Ришелье убедил короля поручить Луи де Марийаку, сводному брату хранителя печатей, вместе с Шомбером командование в Пьемонте, поскольку Монморанси был болен. Эмиссар папы Мазарини теперь выступал посредником при заключении соглашения, в соответствии с которым ожидающий окончательного решения своей судьбы город Казале должен принадлежать империи, в то время как за Туара остается его цитадель.
3 июня император собрал курфюрстов в Регенсбурге, для того чтобы они объявили его сына преемником. Ришелье послал на переговоры отца Жозефа, хотя официальным полномочным представителем был Брюлар де Леон, французский посол в Швейцарии. Отец Жозеф, везший с собой верительные грамоты, подписанные королем, провел обширные консультации с Валленштейном и прибыл в Регенсбург 29 июля. У Брюлара было два пакета инструкций — открытый и секретный. Открытые инструкции давали ему полномочия договариваться о мире в Италии вообще и о принятии Францией на себя соответствующих обязательств.
Для Ришелье миссия Брюлара заключалась преимущественно в том, чтобы нарушить планы императора, касающиеся наследования власти в империи, и помешать поиску им союзников для войны с немецкими протестантами. Но 18 июля пала Мантуя, и инструкции Брюлара могли быть восприняты как одобрение урегулирования мантуанского вопроса, возможно, в обмен на уступки французам где-нибудь в другом месте. 11 августа Брюлару и отцу Жозефу было сказано, что любые итальянские соглашения возможны только в случае отказа Франции от своих обязательств перед Венецией, Нидерландами, Данией и Швецией. Брюлар ответил, что для заключения такого договора он должен получить дополнительные полномочия.
Ришелье почувствовал себя нездоровым, а Людовик и вовсе заболел всерьез, Брюлар и (по настоянию императора) отец Жозеф 13 октября подписали договор, по которому испанцы должны были оставить Казале, а имперские войска — Мантую, до тех пор пока император не примет решения о наследовании. Владения мантуанских герцогов закреплялись за герцогом Неверским, но он не должен был строить укрепления в Казале, а французы оставляли за собой в Италии только Пиньероль и Сузу. Франция не должна была оказывать поддержки врагам императора. Хотя Брюлар, отец Жозеф, а во Франции Ришелье и Бутийе были довольны первым отчетом об этом договоре, который они получили 20 октября, два дня спустя Ришелье пришел в ярость, прочитав его полный текст в Роане, а в особенности то место, где говорилось об обязательстве Франции сохранять нейтралитет в отношении Германии. Этот договор не может быть ратифицирован, резко заявил король Брюлару 22 октября. Оказалось, что необходимости в этом и не было. Мазарини договорился о приемлемом соглашении в Италии. Испанцы уйдут из Казале и Монферрата, если французы покинут цитадель и вернут Савойе оккупированные ими территории.
Не нуждаясь в помощи отца Жозефа, немецкие князья отправили в отставку Валленштейна и не дали своего письменного согласия на предложенный императором порядок наследования. Пререкания между заинтересованными сторонами по поводу того, является или нет Регенсбургский договор обязательным к исполнению и нуждается ли он в ратификации, продолжались, все больше напоминая чудовищную настольную игру, терявшую всякую связь с реальной политикой. Истинных победителей не было. Достойно сожаления то, что герцог Неверский, когда-то построивший и снарядивший пять величественных галеонов для «крестового похода», нашел свое новое герцогство разоренным грабежами и эпидемией, которые оставили в живых лишь двадцать пять процентов его населения. Болезнь унесла двух его сыновей, а сам он вынужден был брать в долг мебель для своего дворца. Денежное обращение в Мантуе было разрушено, а живописец Гвидо Рени отказался выполнять для него заказы, поскольку предложенная плата была ничтожна.
Людовик XIII уехал из Сен-Жана в Лион 25 июля 1630 г., сумев не заразиться чумой и выжить после суровых процедур своего медика, который был поклонником кровопусканий и слабительного. Без Ришелье он чувствовал себя растерянным. Он возобновил финансирование голландцев, которые воевали с Габсбургами, но был весьма осторожен, когда Густав Адольф попросил о полноценном союзе со Швецией. Ришелье разрывался между необходимостью руководить операциями в Италии и желанием не дать королю подпасть под влияние царившей в Лионе атмосферы, враждебной по отношению к стратегическим планам кардинала. 13 августа врач короля написал Ришелье, что его подопечный чувствует себя хорошо, и 22 августа Ришелье прибыл в Лион.
22 сентября у короля поднялась температура во время заседания совета, и Ришелье переправил его через Сону в резиденцию архиепископа, где Людовик был уложен в постель. Жар усиливался, и ежедневные кровопускания ничего не могли с этим поделать. Королева-мать не отходила от постели больного, и доктора начали опасаться за его жизнь. Людовик попросил своего духовника сказать, не умирает ли он, и отец Сюффрен дал ему понять, что некоторые основания для беспокойства есть. Король исповедался и попросил о последнем причастии и соборовании. Кардинал, архиепископ Лионский, причастил его.
29-го Людовику стало хуже, у него начались сильные боли. Он был миропомазан и приготовился к смерти, помирившись с матерью и попросив передать своим подданным, что просит у них прощения. В 10 часов пополудни прорвался, как мы теперь знаем, кишечный нарыв и начались сильное кровотечение с гноем и дизентерия. Доктора не думали, что он доживет до следующего дня. Он позвал Анну Австрийскую и обнял ее, затем что-то шепотом сказал Ришелье. К этому времени кровотечение стало ослабевать, а боль — уменьшаться. Выздоровление прошло быстро и гладко. Все это время Ришелье утопал в слезах, его письма к Шомберу и д'Эффиа свидетельствуют о силе его эмоций. Его, естественно, обвиняли в том, что он подверг опасности жизнь короля, настояв на экспедиции в Савойю. Все гадали, каким будет состав совета после смерти короля и восшествия на престол Гастона. Может ли Анна Австрийская выйти за него замуж? Будет ли Ришелье отправлен в ссылку, заточен или же казнен? Документальные свидетельства подтверждают, что все эти варианты обсуждались. Есть даже некоторая вероятность того, что Ришелье готовил побег: как говорили, в Авиньон.
Во время выздоровления короля мать пыталась говорить с ним о Ришелье, и, похоже, именно ее действия стали причиной того, что король снова на неделю впал в лихорадку. Когда она вернулась к попыткам оказать на него давление, он ответил ей так же, как в августе: Ришелье — лучший слуга Франции, которого она когда-либо знала. Людовик отложил все споры до возвращения в Париж. Он выехал вместе с Ришелье 19 октября и получил в Роане текст Регенсбургского договора. Людовик решил продолжить путешествие, оставив Ришелье дожидаться королевы-матери, Марийака и Бутийе, чтобы провести заседание совета. Марийак хотел ратифицировать договор, но большинство было против него. Ришелье регулярно получал письма от королевского медика, а затем и от самого короля, который выздоровел настолько, что смог проскакать галопом от Версаля до Парижа.
Ришелье сопровождал Марию Медичи в ее путешествии на корабле, и они неплохо ладили друг с другом. Королева-мать предложила Ришелье сесть в ее карету. Военный мемуарист Фонтене-Марей справедливо считает, что она притворялась — из ее переписки нам известно, что она требовала отстранения Ришелье от дел. 5 ноября Ришелье прибыл в Фонтенбло. Мария Медичи вернулась в Париж, чтобы готовить вместе с Марийаком отставку Ришелье, а сам он направился в Сен-Жермен, в то время как король находился в Версале, где охотился и откуда посылал кардиналу предупреждения о том, что его мать не изменила своего отношения к нему. В Лувре шел ремонт. Мария Медичи отправилась к себе домой, в Люксембургский дворец.
9 ноября Ришелье хотел побеседовать с королем, но его попросили подождать. Король сам приехал в Париж, остановившись неподалеку от матери, на улице Турнон, и Ришелье, терзаемый тревогой, отправился в Малый Люксембургский дворец. Лично представ перед Марией Медичи, он снова получил холодный прием. В воскресенье 10 ноября король навестил свою мать, которая приказала запереть все двери. Затем она потребовала отставки Ришелье, сказав, что король должен выбирать между нею и кардиналом. Когда их беседа с королем с глазу на глаз достигла высшего накала, без стука в комнату вошел Ришелье.
Ришелье, конечно же, предупредили, что король остался наедине со своей матерью, и он немедленно понял, что Мария Медичи, должно быть, требует его отставки. Она лично уволила всех тех из своего окружения, кто был назначен или рекомендован Ришелье, в том числе и его племянницу мадам де Комбале, которая в слезах попалась ему навстречу. Он хорошо знал план этого здания еще с тех пор, когда находился на службе у Марии Медичи. В трех свидетельствах современников говорится, что Ришелье почти не сомневался в том, что дверь за лестницей, ведущей из часовни наверх, должна быть открыта.
Мадам де Мотвиль дает великолепный отчет о ярости Марии Медичи и шквале оскорблений и диких обвинений, которыми она разразилась. Ришелье, переполняемый эмоциями, упал на колени и зарыдал. Он дошел до того, что предложил публично извиниться за преступления, которых он не совершал, и вновь подтвердил свою благодарность за все, что королева-мать сделала для него. Не желая униматься, она спросила у короля, предпочтет ли он своей матери слугу. Ни на кого из мемуаристов нельзя положиться полностью, но три из них — Бриенн, Фонтене-Марей и Витторио Сири, почерпнувший свои сведения у Сен-Симона, — сообщают нам, что Ришелье сразу же попросил отставки.
Королю, наконец, удалось унять эмоции своей матери, и он велел Ришелье встать и уйти. Затем он сам удалился и, сделав вид, что не заметил Ришелье во дворе, уехал в своей карете. Марийак с целой группой придворных устремился в Люксембургский дворец, где королева-мать сообщила им о своем ультиматуме. Либо уходит Ришелье, либо она. Это был день поздравлений и вздохов облегчения. Победа Марии Медичи казалась несомненной.
Ришелье тоже так считал и готовился уехать в Гавр, губернатором которого он был, объявив о своем решении мадам де Комбале и Бутийе. Этим же вечером он намеревался отправиться в Понтуаз, По рассказу Таллемана, сведения которого подтверждают Бриенн, Монгла и Фонтене-Марей, прибыл Ла Валетт и предложил ему более разумное решение. Ришелье следует поехать в Версаль, где он сможет по меньшей мере оправдать себя, а в случае, если король проявит к нему благосклонность, как предполагал Ла Валетт, то и поспособствовать дальнейшему укреплению подобного чувства. Приходили и другие лица, выражавшие согласие с мнением Ла Валетта, и тут доставили послание от короля, который хотел видеть Ришелье.
Король, покинув Люксембургский дворец, вернулся на улицу Турнон, где бросился на постель, уязвленный, по словам мадам де Мотвиль, в основном тем, что мать в его присутствии не смогла соблюсти протокола. Затем он приготовился отправиться в Версаль, который тогда еще был простым охотничьим замком, и послал Сен-Симона в Малый Люксембургский дворец, чтобы тот передач Ришелье повеление явиться туда. Сен-Симон отдал записку Ла Валетгу, который вручил ее адресату и отправился вместе с ним на улицу Турнон к королю, который к этому моменту уже немного успокоился. В Версале король и Сен-Симон с двумя камергерами уже ждали Ришелье и Ла Валетта. Ришелье упал на колени, поблагодарил короля, который с любовью помог ему подняться и сказал, как признателен он за все, что Ришелье сделал для его матери, и как решительно настроен сейчас защитить Ришелье от клики врагов, которая воспользовалась благосклонностью Марии Медичи.
Ришелье снова опустился на колени и расплакался, когда король сказал о своем намерении и впредь пользоваться его услугами. Людовик снова поднял его на ноги, попросил его остаться на ночь и отпустил всех остальных. Ришелье позже поведал двум своим соратникам, Сирмону и Гурону, о своем ответе королю: несмотря на безмерную благодарность, он предпочел бы уйти в отставку, чтобы не стать причиной ухудшения отношений между Людовиком и его матерью. Король отверг это предложение отчасти потому, что советы Ришелье более ценны для Франции, чем советы его матери, а отчасти (как ему нравилось думать) потому, что зло идет не от Марии Медичи, а от окружающей ее клики, с которой он намерен разделаться. На следующий день Ришелье письменно, в весьма эмоциональной форме, подтвердил свою преданность королю и согласился с его повелением остаться на своем посту. Далее, как казалось, король действовал по собственной инициативе, пригласив к себе министров и государственных секретарей. Марийак решил, что его вызвали для того, чтобы он занял место Ришелье, но Людовик объявил членам совета, что Марийак - корень всех зол и что он будет избавлен от наказания ввиду возраста и заслуг, но будет снят со своего поста и отправлен в изгнание. Вместе с Сен-Симоном, Ла Валеттом, Бюльоном и Бутийе король решил передать заботу о печатях Шарлю де л'Обепину, маркизу де Шатонеф, а председателем парижского парламента назначить Никола Леже. Оба были друзьями Ришелье. Мишель де Марийак, поняв, наконец, что случилось, написал прошение об отставке из находившегося поблизости Глатиньи, где ему велено было ждать, и присутствовал на мессе, когда от него потребовали вернуть печати. По окончании мессы ему сообщили, что он будет препровожден в место ссылки, выбранное королем, но не сказали, куда именно. Ему велели занять 1600 ливров у своих родственников на эту поездку, но не позволили ни писать кому-либо с дороги, ни брать с собой какие-нибудь вещи. Местом назначения оказался Шатоден, где он и умер 7 августа 1632 г. После его отъезда королеве-матери сообщили о случившемся, и она пришла в ужас. Гийом Ботрю, сатирик и дипломат, ввел в обращение термин «день одураченных», чтобы передать всеобщую обескураженность внезапным поворотом событий, который они приобрели по воле короля.
Тем временем Луи де Марийак, сводный брат хранителя печати, имел под командованием армию, которую мог направить на поддержку Марии Медичи, Гастона и других действующих или потенциальных противников и врагов. Его необходимо было арестовать в Италии, желательно прежде чем он узнает о том, что случилось в Париже. Курьеру удалось добраться до лагеря, где находились три маршала — Шомбер, Ла Форс и Луи де Марийак, — в поддень 21 ноября, прежде чем им стало известно о событиях 10 ноября. Когда три маршала обедали, Шомбер прочел депешу и вызвал стражу, чтобы арестовать Марийака. Дальнейшие распоряжения поступили через две недели: Марийака следовало перевезти в Сен-Мену, находившийся на полпути между Верденом и Реймсом. Арест Марийака был нацелен в основном на то, чтобы помешать маршалу обратить свои войска против короля, но чтобы придать делу видимость справедливости, Людовик затеял разбирательство, в ходе которого выяснилось, что Марийак виновен всего лишь в растрате денег при строительстве цитадели в Вердене много лет назад.
Для суда над ним была назначена специальная комиссия в составе тринадцати советников Дижонского парламента. Суд состоялся в Вердене в июле 1631 г. Марийак изо всех сил затягивал свою защиту, и король перевел разбирательство в любимое убежище Ришелье — Рюэль неподалеку от Сен-Жермена — и назначил председателем комиссии Шатонефа. Были назначены дополнительные судьи, и их число достигло двадцати трех. В субботу, 8 мая 1632 г., они, тринадцатью голосами против десяти, приговорили Марийака к смерти. Разумеется, все это и сейчас вызывает различные толкования, поскольку Ришелье подчеркнуто отстранялся от происходящего, делая вид, что не имеет ничего общего ни с этим арестом, ни с разбирательством, и не осталось никаких письменных свидетельств, связывающих его с этим судом, хотя он и проходил в его собственном замке.
Ряд перехваченных писем из Лотарингии и Брюсселя склонил Ришелье к написанию в марте 1632 г. докладной записки королю, в которой он указывает на опасность, которую представляют для Франции враги как за пределами страны, так и внутри нее. Среди прочего он обращает внимание на необходимость скорейшего завершения дела Марийака. Множество мелких, но в совокупности действенных судебных уловок, к которым прибегал Ришелье, чтобы добиться обвинительного приговора, свидетельствует о том, какую огромную необходимость он видел в нем, хотя и ухитрился оставить впечатление, что не хотел применения смертной казни. Марийак был казнен днем 10 мая в Отель-де-ла-Виль; ему объявили приговор только утром, когда он прибыл на место казни.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 19
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 20.12.09 02:04. Заголовок: 7. Защита завоеваний..


7. Защита завоеваний
После событий 10 ноября 1630 г. Ришелье, судя по различным отчетам послов, пребывал вовсе не в воодушевленном, а напротив того — сильно подавленном состоянии, главным образом по причине разрыва с королевой-матерью. Бюльон, посланный королем для прощупывания почвы, сообщил Марии Медичи, что кардинал даже не похож на себя - настолько он опечален. У нас есть описание этого визита Бюльона, содержащееся в адресованном Ришелье письме от 18 ноября. 19 ноября, когда король встретился со своей матерью, она была твердо намерена отомстить и даже не собиралась терпеть Ришелье в своем присутствии. На протокольной встрече с делегацией парламента король вскользь обронил, что решительно настроен, несмотря на должное уважение к матери, оградить Ришелье от ее враждебности. Его слова дошли до Марии Медичи и вызвали новый всплеск негодования в адрес Ришелье, который мобилизовал целую группу могущественных посредников, для того чтобы те уверили королеву-мать, что не он внушил Людовику мысль сделать это заявление, мало того, он даже не знал о том, что король собирается так поступить.
Ришелье не оставлял попыток смягчить гнев королевы-матери и предотвратить разрыв между Марией Медичи и Людовиком, грозящий, как казалось, разрушением самого политического единства Франции, в особенности если Гастон Орлеанский решился бы поднять восстание. В основном благодаря Ришелье и за его счет Франция стала единым государством. Он написал полудюжине своих родственников, которых в свое время устроил в штат королевы-матери и которых она впоследствии уволила, письма с просьбами подчиняться ее желаниям и хранить молчание. Нунций Баньи, недавно возведенный в сан кардинала и собиравшийся вскоре вернуться в Рим, пытался быть посредником между ними и преуспел, предложив королеве-матери встретиться с Ришелье на заседании Королевского совета. Она приняла Ришелье холодно, затем пригласила его прийти к ней 15 декабря. На этой встрече она разразилась слезами, уверяя, что никогда не хотела рассорить Ришелье с королем.
Из ставших известными к настоящему времени записей Гастона явственно и с неизбежностью следует, что это видимое примирение не могло продлиться долго. Гастону — более чем когда-либо любимому сыну Марии Медичи — в 1630 г. было только двадцать два года, и он понимал, что его шансы унаследовать трон с каждым днем возрастают. И действительно, тогда казалось более чем вероятным, что он унаследует трон старшего брата. В его власти было жениться, если он того пожелает, и начать гражданскую войну, если захочет, хотя он мог бы рассчитывать на большую поддержку со стороны старой аристократии, нежели та, которой он располагал. Что бы он ни сделал, благодаря статусу наследника Людовика он все равно остался бы безнаказанным.
В течение нескольких дней Гастон пребывал в нерешительности. Поздравлявший свою мать, когда в ее паруса дул попутный ветер, неблагоприятный для Ришелье, теперь он навестил с поздравлениями кардинала. Когда милости, которых он просил для людей из своего ближайшего окружения, — герцогства для его приятеля Антуана де Пюилорена и кардинальской шапки для его фаворита Леконье — были, как и следовало ожидать, заменены менее щедрыми пожалованиями, Гастон посетил 30 января 1631 г. Ришелье, взял назад свое предложение дружбы и, покинув двор, отправился в Орлеан, а затем, через несколько месяцев, — в Безансон, находившийся тогда под управлением испанцев. Ришелье поднял тревогу и сообщил обо всем королю, который приехал из Версаля, чтобы приободрить кардинала и снова заверить в своей решимости защищать его.
Честолюбивый, несдержанный и не обремененный свойственными его брату религиозной щепетильностью и сознанием возложенной на него священной миссии, Гастон находился в выгодной ситуации, и Ришелье хорошо понимал это. Положение же Ришелье, напротив, было все еще слишком шатким. Он постоянно находился под угрозой физического уничтожения, под гнетом изнурительного сознания ответственности (даже без уверенности в том, что его власть даст ему реальный контроль) и зависимости от непредсказуемых настроений короля. В свете тех огромных усилий, которые Ришелье прилагал к сохранению мира между королем и его матерью, трудно винить его в том, что сейчас кажется просчетом, но все-таки его реакция — что для него нехарактерно — оказалась чрезмерной.
Его действия были направлены на утверждение безграничного королевского авторитета. Бассомпьер был заточен в Бастилию в феврале 1631 г. на основании подозрений, вызванных его возобновившимися отношениями с Луи де Марийаком, о которых стало известно из перехваченного письма. Его освободили только после смерти Ришелье. Оппозицию побуждали перейти от усугубляющегося раскола к открытому мятежу, и король, руководимый Ришелье, рисковал поставить себя в уязвимое положение, отказавшись от влиятельной поддержки внутри страны и за ее пределами.
Ришелье, как всегда боявшийся показаться неискренним в отношениях с королем, написал осторожную и взвешенную докладную записку, очень пространную и свободную от всякой недоброжелательности, но решительно приводящую к выводу о том, что Мария Медичи должна быть отстранена от любых постов, на которых она способна причинить вред. Король, теперь абсолютно полагавшийся на дружбу Ришелье, равно как и на его советы, был не против того, чтобы попросить ее уехать из Парижа в Мулен, губернаторство в котором она могла получить. Он решил сам доставить ее в Компьен, подальше от политически разлагающего влияния. Он прибыл туда 12 февраля и обратился с мольбой к своей матери, которая осталась непреклонной в своем отказе появиться на заседании Королевского совета. Король уехал и вернулся в Париж 23 февраля. Маршал д'Эстре, бывший маркиз де Кевр, должен был охранять ее. Лекарь королевы-матери и ее поверенный, Вотье, также связанный с Марийаками, был отправлен в Бастилию. Три герцогини, близкие к королеве-матери, и принцесса де Конти, которой через несколько дней суждено было умереть, были сосланы.
Мария Медичи согласилась отправиться в Мулен, как распорядился король, но попросила, чтобы ей позволили пожить в Невере, пока город Мулен не будет очищен от свирепствовавшей там инфекции, а замок — отремонтирован. Разрешение было дано, но она осталась в Компьене. Когда 20 марта Людовик написал ей о том, что Мулен уже готов к ее приему, она нашла массу отговорок, для того чтобы отложить переезд туда, по-видимому опасаясь, что ее могут отправить обратно во Флоренцию. К маю Людовик уже успел предложить своей матери на выбор Анжер или Блуа, а до Ришелье стали доходить слухи о том, что Мария Медичи готовит побег.
Охрану ослабили, чтобы у королевы-матери не сложилось впечатления, что она узница. И вечером 18 июля Мария Медичи все-таки покинула Компьен, где получившие щедрую взятку охранники закрыли глаза на скопление пустых повозок и неубедительные объяснения по поводу столь позднего прибытия и отъезда карет. Звучали неправдоподобные утверждения о том, что одна карета отправилась за охотничьей добычей, что в другой была сбежавшая камеристка, а в третьей — багаж этой камеристки. Маскировка была в высшей степени небрежной.
Исчезновение матери спровоцировало Людовика на целую серию демонстративных подтверждений его верности Ришелье, апогеем которых стало возведение в августе фамильных владений кардинала в статус герцогства-пэрства, что превращало самого Ришелье в герцога и пэра. Совершая свой побег, королева-мать намеревалась остаться на территории Франции, в приграничном городе Ла-Капель, временное управление которым было возложено на сына маркиза де Варда, барона дю Бека. Он был другом Гастона и пообещал открыть перед ней ворота. Ришелье узнал про этот план и вернул де Варда к его постоянным обязанностям как раз вовремя, чтобы успеть сорвать попытку королевы-матери войти в Ла-Капель.
Мария Медичи, опасаясь возможного преследования, была вынуждена двигаться дальше и пересечь границу. Она прибыла в Авен, ближайший город на испанской земле, вечером 20 июля, а впоследствии отправилась в испанские Нидерланды — сначала в Монс, а затем в Брюссель. Она писала Людовику гневные письма, обвиняя Ришелье во всех мыслимых грехах, и даже привлекла Ришелье к суду перед Парижским парламентом, в основном за узурпацию власти, которая принадлежит королю, его матери и принцам крови. Король вынужден был выступить перед судом 12 августа и опровергнуть утверждения своей матери. Побег Марии Медичи, кроме прочего, лишил Луи де Марийака последней надежды избежать плахи: его помилование было частью сделки между королевой-матерью и королем. С этого момента жизнь Марии Медичи превратилась в печальную повесть об утраченных иллюзиях, бесславном угасании и нищете. Нигде ей не были готовы предоставить приют надолго — ни в Нидерландах, ни в Англии, ни в Голландии, ни в Германии. Людовик XIII урезал расходы на ее содержание и так и не позволил ей вернуться во Францию, даже когда она оказалась в стесненных финансовых обстоятельствах в Кельне; такое решение было одобрено Королевским советом в 1639 г.
Гастон тем временем распорядился строить укрепления в Орлеане, в поход на который Людовик выступил 11 марта. 26 марта в Дижоне король обвинил сторонников своего брата в оскорблении королевского величества, а 3 апреля он получил письмо от Гастона, все еще находившегося в Безансоне. Гастон также затеял судебное разбирательство против Ришелье, прекращенное распоряжением совета от 12 мая, а 31 мая он написал самое страстное из своих писем, обличающее деспотическую тиранию, которой подвергается король со стороны Ришелье. По приближении короля со своей армией Гастон сбежал - сначала в испанский Франш-Конте, а затем в Лотарингию.
Кстати, одним из следствий побега королевы-матери стало сближение парламента и короля, который на проведенном в мае заседании (lit de justice) изгнал нескольких его членов, которым, однако, после вмешательства Ришелье позволено было вернуться. Как и предвидел Ришелье, королю нужен был парламент, для того чтобы зарегистрировать декларацию, направленную против Гастона, а теперь заодно и королевы-матери, и тем самым получить возможность обвинить их сторонников в оскорблении величества и лишить Марию Медичи ее постов и доходов. Король согласился на возобновление отмененной полетты для членов парламента, снова сделав их должности наследуемыми и разрешенными к продаже. Он также воспользовался возможностью и выразил свое мнение по поводу тех членов парламента, которые «злонамеренно увеличивают мучения и нужду моего бедного народа, который значит для меня больше, чем что-либо другое».
Как только королева-мать пересекла границу и оказалась на испанской земле, она перестала представлять реальную угрозу для короля, которому, с другой стороны, любой ценой необходимо было нейтрализовать Гастона, находившегося в Лотарингии. Правивший там герцог Карл IV оказывал поддержку императору. Из двух его сестер одна — Генриетта — взяла себе в любовники приятеля Гастона, Пюилорена, в то время как другая, Маргарита, влюбилась в легко увлекающегося Гастона, который хотел жениться на ней. Ришелье, естественно, был в курсе этих интриг, слухи о которых переполняли столицу Лотарингии — Нанси. Он также понимал, что Франция должна сохранить Лотарингию для себя, с одной стороны, чтобы не позволить императору использовать ее в качестве пути в Шампань, а с другой — потому что Ришелье предвидел, что у Франции может возникнуть необходимость в предоставляемом Лотарингией легком доступе в Эльзас.
Армия под командованием Людовика XIII и Ришелье в декабре 1631 г. заставила ретироваться имперский гарнизон, располагавшийся в лотарингском Мойенвике, и по договору, заключенному в Вике 6 января 1632 г., герцогу Лотарингскому пришлось на три года предоставить Франции свободу прохода через территорию Лотарингии и крепость Марсал. Когда подписывался этот договор, никто и не догадывался, что Гастон за три дня успел тайно обвенчаться с Маргаритой, прежде чем отправиться к своей матери в Брюссель. Там он сговорился с ней о том, что поведет на Францию армию, предоставленную испанцами и герцогом Лотарингским. Подробности этого заговора, а возможно, и слухи об этой женитьбе неизбежно должны были дойти до Ришелье через сеть его осведомителей. Мятежники надеялись заручиться поддержкой Анри II де Монморанси, губернатора Лангедока, чья сестра была замужем за Конде. Одна из ее служанок, как легко можно догадаться, также была информатором Ришелье. Монморанси был маршалом Франции, хотя, к его большому возмущению, ему не был пожалован титул коннетабля, который носил его отец.
В 1631 г. народные восстания, одной из причин которых были последствия неурожая, вспыхивали в Париже, Пуатье, Марселе, Орлеане и Эксе. Враждебность Лангедока объяснялась также административными реформами, которые пытался проводить Ришелье. В 1630 г. Монморанси предлагал Ришелье убежище, когда казалось, что тот находился в опасности во время болезни короля в Лионе. Он не возражал против введения должности королевских сборщиков налогов — еще до того, как была достигнута компромиссная договоренность, в соответствии с которой их деятельность регламентировалась разрешительными грамотами, выданными собранием провинциальных штатов в Пезена 12 декабря 1631 г. Но его жена была племянницей Марии Медичи, и она подталкивала мужа, который и сам был другом Гастона, к участию в подготовке мятежа, задуманного Гастоном. Ришелье упрекнул Монморанси за его отношение к потенциальному изменничеству Лангедока и был удовлетворен, получив в ответ новые заверения в преданности. В конечном итоге к участию в мятеже тридцатисемилетнего Монморанси подвигла судьба Марийаков. Все также считали, что он был любовником Анны Австрийской. По преимуществу же решение Монморанси было реакцией на отношение Ришелье к грандам. Говорили, что он даже готов был предложить свои услуги протестанту Густаву Адольфу, если заговор провалится. Он был бесстрашным военачальником, самым могущественным представителем старой феодальной аристократии и последним в своем роду. С его стороны это было не проявление местнической обиды, а борьба на одной стороне с теми, кому ненавистно было прежде всего то, что король предпочел Ришелье людям, считавшим себя вправе — по своему происхождению или благодаря родству — принимать участие в управлении страной.
Монморанси просил Гастона подождать его сигнала, прежде чем отправлять войска на Лангедок, но Гастон своевольно выступил через неделю после казни Марийака, собрав в Трире кавалерийский отряд приблизительно из 2500 человек. Лояльные французские силы немедленно двинулись на Нанси и 8 июля заставили герцога Карла лично попросить прощения у Людовика XIII. В середине июня Гастон двинул на Дижон армию наемников, призывая королевство подняться и освободить Людовика XIII от «тирании» Ришелье — «возмутителя общественного спокойствия, врага короля, разрушителя государства... тирана и угнетателя». Это был серьезный просчет. Горожане и парламент Дижона, как и большинства других городов, остались верными королю и воспротивились вторжению войск Гастона. Самому Гастону удалось собрать под свои знамена некоторое количество нетитулованных дворян в Оверни, но единственной его реальной надеждой теперь был Лангедок, в который он вступил 22 июля. 30 июля в Люнеле он встретился с армией Монморанси.
На заседании Лангедокских штатов, собравшихся 22 июля, Монморанси преднамеренно устроил провокацию: он от имени короля предложил депутатам одобрить назначение не уполномоченных, с чем те были согласны, а королевских «выборных» (elus). Ришелье, два года назад безуспешно пытавшийся ввести институт «выборных», снова хотел это сделать, а Монморанси хорошо знал, что депутаты были настроены решительно против этого. Когда «выборные» в конечном итоге определили размеры налогов, депутаты запротестовали, в то же самое время призвав герцога присоединиться вместе с ними к заявлению о верности королю и «освобождении провинции», скрывая за верноподданнической формулировкой декларацию о независимости.
Монморанси преднамеренно еще больше накатил обстановку, устроив арест депутатов вместе с архиепископом Нарбонны — сторонником Ришелье, который председательствовал на заседании штатов. В Тулузе парламент просто отверг эту декларацию и остался верным королю. Епископы Альби, Лодеве, Юзеса и Сен-Пона предложили открыть войскам Гастона города, в которых находились их кафедры. К лету 1632 г. Ришелье перестал доверять Монморанси и подготовил план его взятия под стражу в Монпелье, но произошла утечка информации, и Монморанси удалось избежать ареста.
Сам мятеж вскоре угас. Король, воспользовавшись процедурой lit de justice, приказал Парижскому парламенту зарегистрировать эдикт, приравнивавший к измене любое содействие Гастону, в то время как самому ему было предложено восстановить доходы и привилегии, если он покорится и распустит свою армию. Монморанси был объявлен изменником, а его огромное имущество конфисковано. В середине августа король повел армию на юг, и 1 сентября, еще не достигнув Лиона, услышал о победе более дисциплинированных и лучше обученных отрядов под командованием Шомбера при Кастельнодари, где тот, имея почти вполовину меньше людей, чем насчитывали мятежные армии, сумел успешно организовать противодействие им. Присоединившийся к рядам повстанцев сводный брат короля, граф де Море, сын Генриха IV и Жаклин де Бюэй, был убит, а тяжело раненный Монморанси, тщетно пытавшийся спасти его, был взят в плен. Говорят, у него были двадцать четыре раны от семнадцати ударов, а зубы выбиты пулей, но он прорвался через шесть рядов войск Шомбера и убил человека в седьмом ряду. Мятежные офицеры были без промедления повешены.
Гастон, окруженный в Безье, пытался вести переговоры, одновременно надеясь на помощь испанских войск, дорогу которым преградил Шомбер. Людовик XIII и Ришелье перенесли переговоры в Монпелье. Гастон немедленно укрылся в крепости близ Каркассона, но, как и ожидалось, 11 октября был вынужден подчиниться, подписав в Безье «соглашение о мире» в обмен на прощение, которое распространялось только на самого Гастона и сопровождавшую его свиту, но не на Монморанси и не на сторонников Гастона в Брюсселе. Гастон торговался в надежде спасти Монморанси, но был вынужден оставить его на произвол судьбы. Один из соратников Конде обедал с Ришелье и сообщил из Монпелье 30 сентября, что Ришелье не оставляет ни малейшей надежды на помилование. Гастона вынудили сделать заявление, что он разрывает свой союз с Лотарингией, Испанией, другими иноземными принцами и своей матерью. Он пообещал наладить отношения с Ришелье. Единственным удовольствием, которое он в итоге получил, была возможность заявить своему брату, что сестра герцога Лотарингского уже стала его женой.
Король усмирил Лангедок, упразднив институт «выборных», который Монморанси использовал для того, чтобы спровоцировать антироялистские настроения, и. когда Монморанси поправился, приказал доставить его в Тулузу, где парламенту, наделенному по прямому распоряжению короля особыми полномочиями, было приказано начать против него судебное разбирательство. Монморанси, будучи пэром, имел право предстать перед верховным судом Парижского парламента. Вообще-то Тулуза, столица его провинции, могла быть к нему более милосердной, чем Париж. Шатонеф — хранитель печатей, сменивший на этом посту Мишеля де Марийака и судивший Луи де Марийака, — должен был лично председательствовать и на этом суде.
Смертная казнь за измену была неизбежна, но за помилование Монморанси подали свой голос влиятельнейшие персоны. Среди прочих за него хлопотала Анна Австрийская, чей миниатюрный портрет был вставлен в браслет с бриллиантами, который был на Монморанси, когда его ранили, о чем Ришелье не преминул сообщить королю. Ходатайствовали за Монморанси и его жена, происходившая из рода Орсини, племянница Марии Медичи; его сестра, бывшая замужем за Конде; герцог Ангулемский — незаконнорожденный сын Карла IX и один из командующих королевской армией под Ла-Рошелью; Гастон, который поначалу пытался сделать помилование Монморанси условием своего подчинения; Мария Медичи, герцог Савойский и сам папа.
И Мария Медичи, и Гастон посылали угрожающие письма палачам Марийака, пытаясь запугать тех, кто собирался осуществить казнь Монморанси, которая все же состоялась во дворе тулузского Отель-де-Вилль 30 октября 1632 г. Была использована примитивная модель гильотины. В качестве последней привилегии Людовик дал согласие на то, чтобы палач не прикасался к нему и не связывал его, и по просьбе Монморанси казнь была перенесена с пяти часов на три — час смерти Иисуса. Он благоговейно подготовился к смерти и накануне вечера казни мирно проспал шесть часов. Среди вещей, которые ему позволили включить в завещание, была картина, оставленная им Ришелье, — «Смерть Святого Себастьяна», ныне находящаяся в Лувре. В 1643 г. на своем смертном одре Людовик XIII говорил, что отказ в помиловании Монморанси был поступком, о котором он больше всего сожалеет. Ришелье, казалось, был склонен проявить снисхождение, но его «Мемуары», а также другие источники ясно свидетельствуют о том, что Монморанси, как и Марийак, по инициативе Ришелье обречены были стать всеобщим примером того, что интересы государства, знаменитый raison d`etat превыше интересов индивидуума. Высшие офицеры, участвовавшие в успешной кампании против Гастона и Монморанси, получили повышение, а Шомбер был назначен губернатором Лангедока. После казни двор совершил триумфальное путешествие по Южной Франции, в ходе которого стало известно, что в ноябре Гастон снова совершил побег. Он стремился присоединиться к своей матери в Брюсселе, поскольку решил, что казнь Монморанси снимает обязательства, которые налагало на него соглашение, заключенное в Безье. Его резкое письмо королю от 12 ноября было немедленно напечатано и стало достоянием общественности.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 20
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 20.12.09 02:06. Заголовок: Присутствие на терри..


Присутствие на территории, контролируемой испанцами, наследника французского престола было серьезным ударом по Франции. Его недавний мятеж опирался на испанские войска, выполнявшие приказы Оливареса. Хотя и не испытывавшая особой приязни к Гастону, пожилая правительница Испанских Нидерландов, инфанта Изабелла, дочь Филиппа II Испанского и внучка Генриха II Французского, была вынуждена оказать ему поддержку, и он фактически жил за ее счет в апартаментах ее недавно умершего мужа. Оливарес предоставил ей большую сумму, для того чтобы собрать в Эльзасе войско для восстания Гастона. Война между Испанией и Францией казалась весьма вероятной еще накануне мятежа Гастона, а его новое появление в Брюсселе не только оказало воздействие на внешнюю политику Ришелье, но также указало на необходимость ужесточения административного контроля внутри самой Франции. Гастон все еще способен был расколоть страну.
После казни Монморанси в ноябре 1632 г. Ришелье, находившийся в Бордо, серьезно заболел. Одной из причин его недомогания, несомненно, стало нервное истощение, связанное с последними событиями. В период между приступами лихорадки 1621 и 1628 гг. его здоровье стабилизировалось, но они повторились снова в 1629 и 1630 гг., когда задержали его в Сен-Жан-де-Морьен, а теперь ревматические боли приняли хронический характер, и он страдал от представляющей угрозу для жизни задержки мочеиспускания, по-видимому бывшей следствием анального абсцесса, настолько болезненного, что он не мог спать в течение шести суток и вынужден был задержаться в Сожоне близ Санте. Передвигаться Ришелье мог только на носилках. Снова путешествовать после болезни 1632 г. он смог только в январе 1633 г., когда вернулся в Париж через Бруаж и Ла-Рошель: в каждом из этих городов он должен был теперь иметь личного управляющего для сбора и реинвестирования доходов, получаемых от его морских привилегий. В Кадиллаке Ришелье остановился у теперь уже престарелого д'Эпернона; он пробыл там достаточно короткое время, чтобы не рисковать, принимая пищу. Он уехал оттуда очень рано, съев только миску супа, «который не происходил из кухни д'Эпернона». Д'Эпернон среди прочих навещал Ришелье на одре болезни в Бордо, и Ришелье боялся, что он или еще кто-либо из окружения королевы-матери захватят его в плен и похитят. Шатонеф, теперь любовник мадам де Шеврез, вновь ставшей камеристкой королевы, не скрывал своей надежды, которой поделился с ней и Анной Австрийской, на то, что Ришелье не поправится. Говорят, он танцевал от радости в комнате, соседней с той, где лежал с обострением болезни Ришелье, принимал предназначавшиеся кардиналу почести в городах, расположенных на дороге между Бордо и Парижем, и в целом вел себя так, словно он уже стал преемником первого министра, о котором в шифрованных письмах к мадам де Шеврез отзывался с презрением. Когда король услышал об этом, он выразил в своем письме к Ришелье от 4 февраля 1633 г. глубокое возмущение. Кардиналу было известно и о плохо скрываемой враждебности по отношению к нему, и о реальной опасности для его жизни, которую она за собой влекла.
Шатонеф попал под подозрение, и отец Жозеф в течение месяца работал над тем, чтобы настроить против него короля. Его труды увенчались успехом. Король приехал из Парижа навестить Ришелье и сказал ему, что решил отправить Шатонефа в отставку, предоставив Ришелье возможность высказать свое мнение по поводу разумности этого шага. Ришелье удалось перехватить переписку Шатонефа и мадам де Шеврез и, как он и предполагал, найти неприязненные упоминания о своей персоне в письмах мадам де Шеврез, равно как и в сочувственных письмах английской королевы Генриетты Марии, сестры Людовика XIII. Шатонеф был арестован 25 февраля 1633 г. Он оставался в Бастилии до самой смерти Ришелье. Мадам де Шеврез была сослана в Турен. Кардинал достиг вершины своего могущества.
В конце 1631 г. он начал возведение великолепного нового замка в Ришелье по планам архитектора Жака Лемерсье, который ранее создал для Людовика XIII проект Лувра и выполнял для Ришелье работы в Пале-Кардиналь и Сорбонне. Ришелье приступил к реконструкции старого отцовского замка вскоре после того, как вошел в состав правительства, и в 1625—1626 гг. потратил на это 24 595 ливров, но еще в 1630 г. в его намерения входило лишь завершение в уменьшенном масштабе строительства, которое начал его отец. Он останавливался в замке на два или три дня в 1626 г., вернулся туда в октябре 1627 г., чтобы принять там Конде, и позже требовал, чтобы большую часть отцовского замка включили в состав новой резиденции, несмотря на трудности, которые это создавало для выравнивания фасада. Лемерсье приложил все свои усилия, для того чтобы с помощью декора скрыть несоответствие форм.
Работы проводились под общим наблюдением архиепископа Бордо Анри де Сурди. В мае 1631 г., перед возведением своих наследственных владений в ранг герцогства-пэрства, Ришелье получил разрешение на строительство окруженного стенами города, примыкающего к его замку. Там ежегодно должны были проводиться четыре ярмарки, как в уже хорошо обустроенном аналогичном городке Ниор, а жители получали освобождение от всех налогов, пока не будут построены первые сто домов. Присоединение нового городка к перестроенному замку было, конечно, самым демонстративным из шикарных жестов, но нечто подобное уже делали Сюлли в Анришмоне и Генрих IV на Пляс-Рояль.
Как и они, Ришелье не смог найти необходимых наличных средств и финансировал свою затею путем предварительной продажи строительных участков. Лемерсье разработал проект города, но поскольку жители четырнадцати домов, предусмотренных планом для каждой из сторон обсаженной деревьями главной улицы должны были сами строить свои дома по унифицированным чертежам, Ришелье стоило больших трудов найти их. 30 июля 1633 г. Сурди сообщал, что на главной улице все еще не хватает пяти домов. Те, кто переселились сюда, хотели угодить Ришелье главным образом из соображений собственной выгоды, и большинство жителей покинуло это место после смерти кардинала.
Чтобы добавить блеска своему городу, Ришелье даже устроит в нем ситценабивную фабрику, а 20 сентября 1640 г. получит разрешительные грамоты на создание академии, названной им «королевским коллежем», для представителей французской и зарубежной аристократии, с преподаванием латыни, греческого и французского права, а также военных наук, «подобающих лицам благородного происхождения». Он также построил больницу и церковь, укомплектованную четырьмя священниками из нового миссионерского ордена, недавно основанного «месье Венсаном» — св. Винсентом де Полем.
Возведение такого ансамбля в центре сельского Пуату — весьма многозначное заявление, смысл которого легко либо преувеличить, либо истолковать превратно. В этом стремлении явно присутствовало сыновнее почтение — Ришелье хотел завершить начатое отцом дело, — а небывалая грандиозность проекта должна была отразить его собственное положение в обществе. Но довольно щедрые ассигнования на церковную утварь и медицинское оборудование свидетельствуют о серьезном отношении Ришелье к религии и о его несомненном, но, к сожалению, слишком редко проявлявшемся чувстве социальной ответственности. Идея академии, напоминающей академию Плювинеля, но предназначенной для европейских аристократов и потенциальных правителей, хорошо отражает элитарность аристократического мировоззрения вкупе с серьезным интересом к интеллектуальному строительству, который нужно рассматривать в более широком контексте его позднейших проектов такого рода.
К 1631 г. Ришелье купил с десяток разнообразных соседних владений, чтобы поднять статус первоначальной сеньории. К июлю 1633 г. Сурди уже мог сообщить Ришелье, что герцогство теперь способно приносить 55 000 ливров дохода ежегодно, и в этом же году Ришелье отложил 60 000 ливров на строительные работы. Когда Гастон Орлеанский, собиравшийся начать строительство в Блуа по проекту Мансара, посетил новый замок в 1635 г., Леон Бутийе сообщил кардиналу в письме от 28 мая, что, когда все завершится, у него будет самая великолепная резиденция в Европе, за исключением разве что Фонтенбло. В 1663 г. Лафонтен напишет, что замыслы Ришелье, касающиеся его дворца и города, достойны человека, занимающего в истории место большее, нежели тридцать пап, вместе взятые. К несчастью, от этого грандиозного строительства не сохранилось почти ничего. Парк был раздроблен на участки, когда семья уже не могла позволить себе его содержание, а сам дворец в конечном итоге был куплен в 1835 г., для того чтобы разрушить его и распродать на строительный материал.
Больница активно использовалась; сам город был в основном населен многочисленной прислугой, приписанной либо к главному дому, либо к особнякам на центральной улице. Эти дома могли себе позволить только процветающие торговцы, управляющие, финансисты, судейские чины, государственные служащие, никто из которых, похоже, не считал своего дома в Ришелье основным жилищем. Новый населенный пункт был задуман как чисто городской, а постоянная жизнь в провинции имела смысл, если к дому прилагалась земля и фермерское хозяйство.
В конце декабря 1636 г. епископ Альби должен был доставить две картины Пуссена для «королевских покоев» в замке, где уже имелись два полотна Мантеньи, вставленные в деревянные рамы. Как и в самых великолепных дворцах того времени - Лувре и Люксембургском - и некоторых замках Луары, здесь появится картинная галерея. Коллекция включала в себя картины Ван Дейка, Рубенса, Дюрера, Караваджо и Перуджино, а также ряд других, в то время приписываемых Рафаэлю и Тициану. Галерея начиналась и заканчивалась конными портретами — Людовика XIII и Ришелье.
Нам известно очень мало о художнике Никола Прево, но в галерее Ришелье было двадцать его полотен, из которых двенадцать работ, посвященных деяниям Людовика XIII, сейчас находятся в Версале. В оформлении замка также было отдано должное королеве, Марии Медичи и Гастону, оно содержало множество мраморных или бронзовых бюстов, скульптур и медальонов, приобретенных для Ришелье его агентами в Италии. В прихожей его личных апартаментов висели портреты матери кардинала, его отца и деда, а в его комнате находилась копия творения Микеланджело, подаренная ему Монморанси.
После трехдневного пребывания в своем поместье в 1632 г. кардинал никогда больше не приезжал в Ришелье, хотя и подумывал об этом — в преддверии праздника Всех Святых в 1640 г. и еще раз по возвращении из Перпиньяна в 1642 г., когда его доктор решил, что для здоровья было бы полезно отправиться в Бурбон «на воды». Обери передает слова кардинала о том, что будь Ришелье всего в десяти лигах от его города, у него не возникло бы ни малейшего искушения отправиться туда, если бы дела короля призывали его в другое место. Тем не менее он демонстрировал то же поразительное внимание к деталям, планируя расположение, строительство и украшение дворца и города Ришелье, что и во всем, что он делал — начиная с четкого и подробного определения мер, необходимых для развертывания и обеспечения войск под Ла-Рошелью, до точных указаний, откуда и куда направляться небольшим войсковым группам и лошадям, чтобы равномерно распределиться между тремя командующими армий во время Мантуанского похода. Нам известно, что в 1633 г. папские власти позволили погрузить шестьдесят статуй и столько же бюстов, две мраморные головы и пять ваз на пустые галеры, возвращавшиеся из Чивита-Веккья в Марсель, откуда они должны были быть отправлены в Ришелье. Кардиналу было сообщено о поломке двух предметов. В 1639 г. в Риме ему приобрели «пятьдесят или шестьдесят» статуй, предназначенных для Ришелье. Он так никогда и не смог их увидеть.
Как в ноябре 1616 г., всего за одиннадцать дней до своего вхождения в Королевский совет, он не смог отслужить заупокойную службу по матери, поскольку его внимание было всецело поглощено сложными интригами, связанными с выходом на широкую политическую арену, так и бросающие вызов его интеллекту захватывающие хитросплетения дипломатического фона Тридцатилетней войны не оставляли ему времени для посещения своего грандиозного дворца. Он, однако, без особых усилий смог одолеть трудности с водоснабжением парка, возникшие после того, как был неверно рассчитан перепад высот и ему на выбор отправили три разных черновых варианта плана. Кардинал держал под своим контролем даже решения, принимаемые по поводу высоты, количества и размещения молодых деревьев, высаживаемых в парке, и о ширине вязовой аллеи, ведущей к дому.
Внимание Ришелье к деталям, несомненно, было следствием энергичности и глубины его натуры. Когда он в один и тот же день в 1634 г. выдавал замуж трех своих кузин, он потрудился лично заказать три зонтика — красный, фиолетовый и синий — из самого красивого и легкого шелка, какой только можно было найти в Генуе. Их следовало украсить золотым кружевом. Предположительно, они были заказаны через государственного секретаря по иностранным делам, графа де Шавиньи, и французского посла в Генуе, но внимание к мелочам подобных приготовлений свидетельствует не только о значении, которое Ришелье придавал обычным семейным мероприятиям, но также о необыкновенной силе его разума, постоянно поглощенного делами большой политики. То, что он тратил часть своих интеллектуальных сил на улаживание мелких семейных дел, давало ему необходимый отдых и чувство глубокого удовлетворения.
Дворец был оформлен не в его стиле. Художник Прево был протеже епископа Альби, и его работы не считались шедеврами. Но главным в замысле самого дома, города и герцогства в целом было не эстетическое совершенство и даже не символическое выражение политического могущества, а отражение личного величия, к чему примешивалась, пожалуй, еще любовь к самостоятельному созданию планов. Замысел выдавал желание Ришелье возвеличить семью, из которой он вышел и чье будущее общественное положение пытался обеспечить, но это не означает, что он стремился попасть в число грандов, чьи семьи когда-то проявили военную доблесть на службе у монарха и получили за это право участвовать в управлении страной. В большей степени это было заявлением о том, что старой политической системе, при которой политическая власть зависела от наследственности, приходит конец.
Личное величие — не относящееся к сфере нравственности качество, которое в XVII в. называли «добродетелью», — больше не зависело исключительно от происхождения или от выдающихся военных заслуг. Ни в каком отношении Ришелье не стремился соперничать с грандами, которых он рассматривал преимущественно как пережиток времен, когда священный характер власти помазанного короля воспринимался с меньшей серьезностью, чем воспринимал его он. В своем поместье он благоволил архитектурным изыскам в основном для того, чтобы продемонстрировать свое личное положение, но в то же время он подарил новое здание Сорбонне и вместе с королем принял участие в строительстве церкви для иезуитов. Его самое великолепное детище, Пале-Кардиналь, было оставлено им в знак благодарности Людовику XIII.
Любая попытка истолковать принятое кардиналом около 1631 г. решение о превращении скромного семейного замка в непомерно величественный дворец с парком и создание нового города приводит к выводу о том, что Ришелье получал большое удовлетворение от практической деятельности, педантично преодолевая огромные организационные трудности. Эта способность отражала поразительную быстроту и широкий размах его мышления и не оставляла места ни сентиментальности, ни юмору. Одержимость деталями сквозит во всем множестве томов его опубликованных писем.
Если Ришелье легко впадал в слезливость, то не из-за какой-то особой чувствительности, а просто в результате нервного стресса, являвшегося следствием интенсивности и тщательности в ведении всех, даже самых мелких, дел. Ришелье случалось испытывать и сильные чувства, как правило скрываемые, но слезам нежности или умиления не было места в натуре, в которой всецело доминировал столь проницательный ум. Крайне редко удается обнаружить случаи, когда Ришелье чувствовал какой-либо конфликт между правомерностью и целесообразностью. Целесообразность легко становилась для него категорическим моральным императивом, особенно когда нужды государства требовали пренебрежения правами личности.
С момента своего повторного вхождения в Королевский совет Ришелье начал приобретать земли. В 1623 г., спустя год после его возведения в сан кардинала, он продал фамильные владения в Ансаке, к западу от Лиможа, и купил замок в Лимуре, к юго-западу от Парижа, который когда-то принадлежал Диане де Пуатье и который Людовик XIII купил у кардинала в конце 1626 г. для восемнадцатилетнего Гастона. В 1628 г. Мария Медичи пожаловала Ришелье Буа-ле-Виконт в Митри-Мори (ныне это юго-восточная часть аэропорта имени Шарля де Голля, расположенного к северо-востоку от Парижа), но для Ришелье он оказался нехорош из-за близости двора. В 1635 г. кардинал обменял его на Шампиньи-сюр-Вед, который находился поблизости от Ришелье и мог быть присоединен к его герцогству; в то же время сам он снимал Флери-ан-Бир близ Фонтенбло.
В августе 1633 г. он приобрел Рюэль, удобно расположенный близ Парижа, Сен-Жермен-ан-Лэ и Версаля, сразу же добавив к нему соседние земли и приобретя феодальные права, на что в целом ушло около 800 000 ливров. В планах перестройки замка Ришелье предусмотрел наличие апартамен¬тов для своей племянницы, герцогини д'Эгийон, квартир для личной стражи, а также театра. Пока продолжались работы, он, по-видимому, останавливался в одной из усадеб этого поместья. Те, кто посещал Рюэль, мало рассказывали о замке, но восхищались чудесами садов, устроенных среди холмов. Гроты, фонтаны, озеро, расписная стена с изображенной в стиле trompe-l`oeil («обман зрения») триумфальной аркой, ручей — все это вместе образовывало живописный сказочный ландшафт, которые в то время только начинали входить в моду в Италии. Вокруг озера Ришелье распорядился посадить экзотические каштаны и разбить клумбы с тюльпанами, относительно чего дал детальные указания своему главному садовнику Жану Мэньяну. Также он гордился своими урожаями
винограда.
Для сооружения своего городского дома, известного сначала как Отель Ришелье, затем как Пале-Кардиналь, а после его смерти как Пале-Рояль, Ришелье купил 9 апреля 1624 г. Отель Рамбуйе, находившийся в непосредственной близости от Лувра, к западу от него, и выходивший фасадом на новую улицу Сент-Оноре, изменившую панораму Парижа. Он приобрел также Отель Сийери, разрушение которого должно было улучшить пейзаж, и постепенно скупил владения, расположенные к западу от него, начав в 1628 г. постройку западного крыла дворца по проекту Жака Лемерсье. В галерее на втором этаже, известной как «Галерея знаменитостей» (Galerie des hommes illustres), выставлялись картины Симона Вуэ и Филиппа де Шампеня, изображавшие великих деятелей Франции, в том числе короля, Марию Медичи и самого Ришелье.
Назначение Ришелье в 1631 г. генеральным директором фортификаций позволило ему разрушить за общественный счет остатки старого городского вала и продолжить приобретение земель к западу, вплоть до нынешней улицы Ришелье. Чтобы финансировать свое строительство, в 1636 г. кардинал продал сорок два строительных участка у северной и западной границ своих владений с тем условием, чтобы будущие постройки не возвышались над его садами; это принесло ему 10 500 ливров ежегодного дохода в виде ренты. Результатом крупномасштабного строительства на этой площади со временем стал Пале-Кардиналь, план которого, по-видимому, был задуман в 1633 г. К 1639 г. дворец был готов, и кардинал переехал туда из Малого Люксембурга — соседнего с Люксембургским дворцом дома, подаренного ему Марией Медичи, когда он был ее суперинтендантом. В 1639 г. он подписал контракт с королевскими живописцами, Жаном Бланшаром и Анри Моперше, на написание для Пале-Кардиналя больших полотен, изображающих деревню и замок Ришелье, а также Рюзль, картины поменьше, с видом его второго герцогства-пэрства, Фронсака, приобретенного в 1633 г. за 600 000 ливров и оставленного сыну его сестры, Арману де Майе-Брезе, а также четырех других: одной с видом Сорбонны, по одной — двух больниц, которые построил Ришелье, и одной, изображающей дверь в иезуитскую церковь.
Архитектура к этому времени превратилась в инструмент культурной политики. Символами ее нового статуса стали статуи Людовика XIII на Королевской площади и Генриха IV на площади Дофине, увековечивающие память об обновлении города, имевшем место при обоих монархах. Сам Ришелье черпал финансы для строительства из созданных им самим общественных фондов, но также расходовал государственные средства на личное имущество, и невозможно четко определить, где кончалось меценатство Ришелье и начинались расходы государства или короля. И все-таки ранние архитектурные проекты Ришелье были предприняты по его собственной инициативе. Он был целиком захвачен своей «причудой» — приобретением Лимура в 1623 г., накануне своего второго вхождения в Королевский совет, еще до того, как завоевал доверие Людовика XIII.
Ришелье также добился перестройки здания Сорбонны по проекту Лемерсье, который был представлен на суд ее членов 20 июня 1626 г. Не обошлось без протестов, но Ришелье предпринял недюжинные усилия, для того чтобы убедить членов в том, что их распорядок жизни и ежедневные удобства не будут нарушены. 30 июля 1626 г. от имени кардинала был подписан контракт, в котором подрядчик Жан Отисье подробно описывал будущее здание. Предполагаюсь, что оно будет стоить два миллиона ливров, и членов Сорбонны охватил внезапный энтузиазм по поводу этого строительства, когда 8 августа 1628 г. рядом, на противоположной стороне улицы Сен-Жак, был заложен фундамент иезуитского коллежа.
Ришелье был стеснен в средствах в связи с осадой Ла-Рошели и необходимостью предоставлять ссуды королю. Те деньги, которые Ришелье удавалось раздобыть на этот проект, нужно было в первую очередь тратить на приобретение зданий, предназначенных к сносу и не учтенных в расчетах строителей. Вследствие этого строительство Сорбонны продвигалось медленно. Надзор за работами осуществлял справедливый и суровый Сюбле де Нуайе, интендант армии с 1636 г., автор военной и денежной реформ и великолепный администратор, который также взял ка себя ответственность за общественные здания.
Первый камень в фундамент новой церкви, также построенной по проекту Лемерсье на территории, прилегающий к зданию Сорбонны, был заложен 15 мая 1635 г. В ней впоследствии будет находиться гробница Ришелье. В 1639 г. строительство церкви «сильно продвинулось», но вся территория, необходимая для ее возведения, была полностью готова только к марту 1642 г. 22 сентября 1642 г., за десять недель до своей смерти, Ришелье в письме к Сюбле выражал благодарность за расчистку развалин зданий, портивших вид из церкви, и освобождение места для площади. Его завещание предписывало предоставлять приоритет финансированию Сорбонны из тех двух третей его доходов, которыми должна была распоряжаться его племянница и наследница, герцогиня д'Эгийон, которая, как предполагалось, расплатится с его долгами и завершит начатые им проекты. Через шесть дней после смерти Ришелье, 10 сентября, его сердце и внутренние органы были перенесены в еще недостроенную церковь, а 13 сентября перед захоронением в гробнице там было выставлено его тело.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 21
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 2
ссылка на сообщение  Отправлено: 14.02.10 01:56. Заголовок: 8. Религиозный и кул..


8. Религиозный и культурный фон
К 1634 году, в котором Ришелье исполнилось сорок девять лет, у него начало медленно вырисовываться четкое представление о том, какими средствами можно осуществить его заветную мечту — сделать Францию единой и могущественной. До кризиса 1630 г. он лишь инстинктивно, на ощупь шел к формулировке своих целей. Стратегия, которая, как он надеялся, позволит ему реализовать свои замыслы, становилась все более отчетливой на фоне оптимистического стремления к культивированию всего героического, которое образованная Франция испытывала в первые тридцать лет семнадцатого столетия. Поиски героического идеала, свойственные творчеству романистов Камю и Гомбервиля, драматургов Пьера Корнеля и Скюдери, поэтов Малерба и Шаплена, художников Пуссена и Клода, шли одновременно с возрождением во Франции пасторальных традиций, развивавшихся поэтами и художниками Ренессанса, но забытых во время французских религиозных войн. Главная роль пасторальных традиций в художественном творчестве Франции начала XVII в. заключалась в нравственном облагораживании человеческого, в том числе и сексуального, поведения, которое, будучи само по себе естественным, изображалось в природных декорациях и приобретало некую идеализированную наивность, столь чуждую позднесредневековой христианской традиции.
В то время как в остальной Европе, в особенности Италии, Испании, Англии и, возможно, католических регионах Империи, в условиях изменения культурных ценностей, которое мы называем Ренессансом, продолжался поиск путей улучшения человеческого морального потенциала, разрушительные гражданские войны побуждали французскую культуру к исследованию личного и общественного поведения в его оборонительной позиции, к неостоицизму и релятивизму. Хотя некоторая часть поэзии по своим внешним признакам оставалась буколической, в период этих войн во Франции появилось крайне мало истинно пасторальных произведений искусства. С окончанием войн поиск французским искусством героических моральных ценностей сразу же активизировался, выразившись в движении, которое было особенно заметно благодаря своему контрасту с преобладающим культурным настроем предшествующего периода. В течение первых трех или четырех десятилетий XVII в. казалось, что Франция, воспрянув от уныния и лихорадочно борясь с угрозами своей политической целостности, пытается нагнать Италию, Испанию и Англию.
От поклонения героическому Франция откажется в 1640-е гг., но поиски идеала и чистоты в «естественном» продлятся гораздо дольше, поскольку в конце семнадцатого столетия в «Споре о преимуществе древних или новых писателей» (querelle des anciens et modernes) приверженцы «современности» (modernes) одержат победу над защитниками «древности» (anciens), восторгавшимися гомеровыми и вергилиевыми образцами страстей и стихосложения, оставив восемнадцатому веку творить веселую безмятежность рококо и идиллические фантазии Фрагонара и Буше при квазифилософской поддержке Жана Жака Руссо.
Возникшая после первых успехов в Риме и Париже юношеская склонность Ришелье заискивать перед сильными мира сего сменилась сначала умеренным подобострастием, а затем — твердой уверенностью в себе наделенного пастырскими обязанностями епископа-антигугенота, по-прежнему честолюбивого, неизменно утонченного, но гораздо менее льстивого. Увлеченность религиозной апологетикой, отмечающая этот период, постепенно проходила, хотя Ришелье еще предстояло закончить во время своего последнего путешествия в 1642 г. — году его смерти — написание важной для него теологической работы — «Трактата о совершенствовании христианства» («Traitte de la perfection du chrestien»). Идея обозначить границы различных стадий на пути к христианскому совершенству никогда не теряла для него своего значения. К 1615 г. юношеское благочестие, заключавшееся в том числе и в обещаниях Богу совершать хорошие поступки в обмен на Божественную помощь, прошла, но Ришелье еще только предстояло освободиться от потребности поклоняться какому-нибудь де Ла Рошпозе или Берюлю.
Со временем личная вера Ришелье станет в большей степени связанной с духовным опытом и в меньшей — со словесно выраженными догматами, углубятся представления об различиях между духовным и мирским и о том уважении, которое следует оказывать различным нормам, регулирующим как ту и другую сферу жизни. Политическое поведение Ришелье было осторожным на протяжении нескольких лет после его восстановления в Королевском совете, с 1624 по 1626 г., а то, что он говорит в «Политическом завещании» о почувствованной им в 1624 г. необходимости обратиться к проблемам, связанным с гугенотами, грандами и обретением Францией внешнего величия, было более поздней реминисценцией. В любом случае на тот момент он не имел упорядоченной программы политических действий. Только в ответ на внешние воздействия и под влиянием инстинктивного чувства, а не на основании определенной заранее иерархии стратегических целей Ришелье изо всех сил отстаивал ту точку зрения, что североитальянскую кампанию нужно проводить прежде, чем приступать к внутреннему объединению Франции, и то же самое подсказало ему, что для укрепления объединенной Франции необходима гражданская война против гугенотов.
Ко времени кризиса, возникшего в результате спора о Мантуанском наследстве, связь между личностными ценностями Ришелье и системой приоритетов, которую он будет насаждать во Франции, была уже ощутимой. Обстоятельства подталкивали его к тому, чтобы он поставил короля перед выбором между стремлением к независимости и величию Франции и желанием политической партии католиков установить мир с Испанией, отведя Франции подчиненное положение в католической Европе. Лишь после «дня одураченных» и казни Монморанси и Марийака, около 1633 г., личные ценности Ришелье и его политические цели, как внутренние, так и внешние, окончательно прояснились и слились воедино, хотя он еще не вполне понимал, какие страдания для французского народа повлечет за собой реализация его планов. Ришелье старался не выказывать свою готовность возложить на плечи французского народа тяготы и жертвы, аналогичные тем, которые претерпевал он сам в интересах своей страны.
Историки часто бывали ослеплены концентрацией власти и пышностью выставляемого напоказ богатства, и в то же время их озадачивала суровая и вместе с тем загадочная внешность кардинала. Они иногда отмечают уязвимость Ришелье, но редко проникают в суть этой благочестивой, но сомневающейся личности. Он очень медленно усваивал твердый и уверенный образ действий, и ему приходилось заставлять себя давать в письмах Людовику XIII жесткие советы, которые звучат (во всяком случае, до 1630 г.) гораздо более решительно, чем, в соответствии со своими предстаапениями в то время, мог бы действовать сам их автор.
Громкоголосые недоброжелатели из числа его современников создали образ жестокого тирана, который подавляет своей властью и короля, и страну. Девятнадцатое столетие совершенно изменило эту картину, и постромантический взгляд склонен был видеть в Ришелье тонкий и проницательный ум, который вызывал восхищение у современников и благодаря которому были созданы административные механизмы, превратившие Францию в ту страну, какой она была накануне революции. Тем не менее есть доля истины и в том утверждении, что в истории Франции вряд ли можно найти какого-либо другого политика, который вызывал бы большую ненависть, чем Ришелье.
Возможно, увлекшись проблемой сосредоточения власти и политикой принцев, а может быть, статистикой голода, многие историки упустили или неправильно истолковали природу нравственных основ, распространившихся в среде образованной элиты после того, как Генрих IV если не потушил окончательно религиозные конфликты, то по меньшей мере заставил их лишь медленно тлеть. Ла-Рошель и союзы между грандами и гугенотами показали, что такое тление все еще было опасным и вполне могло превратиться в пламя.
Несмотря на то что даже после Ла-Рошели во Франции до 1650-х гг. не было стабильного мира, в первой трети столетия в ней произошел беспрецедентный взрыв культурного оптимизма, наиболее ярко проявившийся в силе и качестве ее интереса к литературе и изобразительным искусствам, а также к личным и общественным ценностям, которые они пропагандировали. Вероятно, наиболее передовые культурные достижения этого столетия явили изобразительные искусства, часто, даже как правило, основывавшиеся на глубоком знании мифов классической античности. Художники и поэты использовали их не только для того, чтобы приукрасить достоинства Людовика XIII, но также для того, чтобы поднять отношение ко всем инстинктивным проявлениям человека до тех высот, на которых оно находилось в мифологии классической античности, по представлениям французских живописцев и литераторов начала семнадцатого столетия.
До относительно недавнего времени историков французской литературы не очень интересовал период между смертью Монтеня в 1592 г. и началом творчества Пьера Корнеля в 1630-х гг. Но в основе многих представлений Ришелье лежали принципы, провозглашенные в нравоучительных трактатах д'Юрфе, который продолжил проповедовать их и в своем весьма популярном романе «Астрея», или в книгах с отголосками идей стоицизма в названиях, принадлежащих перу хранителя печатей дю Вэра, место которого в Королевском совете Ришелье занял в 1616 г.
Богословы, как правило, не ставили особого акцента на поистине удивительной природе радикального оптимизма Франциска Сальского. Историки литературы не смогли отдать должного героическим ценностям, проповедовавшимся со сцены Корнелем и призванным улучшить человеческие возможности, или впечатляющему оптимизму в отношении природы человека, исследуемой в романах авторов вроде д'Юрфе, Гомбервиля и Ла Кальпренеда. Немногие из учеников Декарта распознали мощный оптимистический посыл за его длившейся всю жизнь попыткой объединить все неэмпирические формы человеческого знания в дедуктивную систему, основанную на абсолютной метафизической очевидности, которая укрепила бы веру в бессмертие души. В 1637 г. Декарт считал возможным утверждать, что как этика, так и медицина являются точными науками, чьи логически доказываемые выводы могут привести к величайшим добродетели и счастью, на какие только способны человеческие создания.
Философом, ближе всех подошедшим к тому, чтобы суммировать те духовные ценности, которые исповедовал Ришелье, и чье определение нравственного идеала, несомненно, восходит к дю Вэру, был Декарт, родившийся в 1596 г. и бывший современником и почти ровесником Ришелье. Прежде чем всецело посвятить себя созданию своей философской системы, что произошло, по-видимому, под влиянием Берюля, Декарт вел жизнь, обычную для патрицианской молодежи. Как и Паскаль, он играл в азартные игры и, кажется, даже дрался на дуэли из-за женщины. Ришелье, с его подчинением всех личных интересов интересам государства, был конечным продуктом культуры gloire (славы), в основе которой лежала этика, выработанная дю Вэром, а затем Декартом. Ришелье открыто принимал идеал невоенной доблести со всеми его поисками духовного величия, а те проявления gloire, которые были выведены в произведениях писателей и драматургов, отождествлял со стремлением к добродетели. То, что политика Ришелье сделала с Францией за пять лет, прошедшие после 1635 г., разрушило на некоторое время оптимизм, питавший культуру, продуктом которой был он сам.
Всегда одной из главных, если не самой главной задачей историко-литературного исследования было определение системы ценностей общества, создавшего эту литературу, и выяснение того, исходя из каких соображений определяется желанность или нежеланность возможных альтернатив. В широком смысле то же самое можно сказать и о других культурно обусловленных жанрах, и более всего о театре, до эпохи всеобщей грамотности выполнявшем ту функцию, которую впоследствии взяла на себя художественная литература. По крайней мере в Западной Европе сходная переоценка культурных ценностей проявляется в истории духовности, для практических целей воспринявшей формы, принятые христианским католическим благочестием в период Католического возрождения. Стоит отметить, что католическая религиозность, особенно в Испании, но также и во Франции, приспосабливалась к барокко с гораздо большей легкостью, чем вера гугенотов. Без сомнения, так происходило потому, что с эпохи Ренессанса католицизм с большей готовностью разделял оптимистический взгляд на потенциал, скрытый в природе человека.
Католическое возрождение имело более широкую базу, чем происпанская партия, которая в 1590-е гг. стала преемницей дискредитированной Лиги. Была ли их духовность созерцательной, как у кармелитов, или их целью была помощь страждущим, как у визинтандинок и у общества св. Винсента де Поля, или, как иезуиты, они вели миссионерскую и образовательную деятельность, — многие из новых религиозных конгрегации во Франции не были замешаны в политические споры, в том числе и о политической поддержке единоверцев за границей. Иезуиты уже имели обширные международные связи. Берюль, сам бывший их учеником, решил не создавать новый орден, а реформировать французское епархиальное духовенство, считая, что священнический сан, входящий в иерархическую систему, наделяет его владельца более высоким духовным статусом, чем клятвы, даваемые членами религиозных орденов.
Общей идеей для мистических источников духовности Берюля была вера в то, что духовное совершенствование человека заключается в отречении, а затем в полном отказе от человеческого естества ради замещения его некоей блаженной личностью, соединенной с Богом, аналогично тому как воплощение соединило человеческую ипостась Христа с божественной. Благочестивая душа может разделить с Марией любовь ее сына и выразить свой отказ от всех личных желаний в известном «обете полной зависимости» от Девы Марии, данном ораторианцами Берюля 8 сентября 1614 г., за чем 28 февраля 1615г. последовал обет, данный Иисусу. Подобные обеты были крайним выражением барочной эмоциональности, но Берюль был достаточно невосприимчив, для того чтобы попытаться навязать их кармелитам, которым, с их более вдумчивым отношением к духовным вопросам и развитой религиозной чувствительностью, они были абсолютно чужды,
Хотя моральная теология Берюля была, несомненно, основана на героической преданности религий, тем не менее нетрудно понять, насколько чревата сна была опасностями самообмана, душевной нестабильности и даже паранойи. Очевидно, что воображение может создавать — и создает — религиозные феномены, имеющие порой ужасные результаты, вроде явлений, многими интерпретируемых как одержимость дьяволом или колдовство. Именно в течение 1620-х гг. в окружении Берюля идеи о необходимости истребления естественного начала в человеке и замены его данными свыше моральными нормами начинают перерастать в то, что станет религиозной основой янсенизма — пессимистического по настрою духовного движения, проповедником которого был Жан Дювержье де Оранн, аббат Сен-Сиран. которого Ришелье впоследствии заточит в тюрьму.
Сен-Сиран учился в иезуитской школе, а затем в Лувене, но завершил богословское образование в Париже, где около 1610 г. познакомился с Корнелием Янсением; с которым жил под одной крышей и впоследствии переехал в Байонну. Их тесное сотрудничество продолжаюсь посредством переписки, после того как Янсений вернулся в 1614 г. в Нидерланды и стал преподавать там Священное писание. Мать и сестра Сен-Сирана были в числе многих других обвинены в колдовстве на волне известного процесса над Мартой Бросье, осужденной за одержимость дьяволом. В 1599 г. Берюль вскоре после его посвящения в духовный сан опубликовал выдержанный в духе неоплатонизма «Трактат об одержимых» (Traite des energumens), обосновывающий реальное существование явления одержимости. Марта Бросье успела бежать в Рим, но в Байонне сожгли около 600 человек, и среди этих жертв были три священника.
Должно быть, Ришелье впервые встретился с Сен-Сираном, когда тот близко сдружился с Анри-Луи де Ла Рошпозе, коадъютором в Пуатье с 1608 г. и епископом этой епархии — с 1611 г. Именно он повел войска на защиту Пуатье от Конце в 1614 г. Сен-Сиран был рукоположен, с тем чтобы иметь право вступить во владение своим аббатством, в 1618 г., и с точки зрения его последующего духовного учения важно, что даже в 1620-е гг. он следовал евхаристическому благочестию той эпохи, опять же со всей его барочной чрезмерностью, в частности, со стремлением служить мессу и принимать причастие как можно чаще. На протяжении почти всего 1622 г. Сен-Сиран ежедневно посвящал час своего времени обсуждению с Берюлем его концепции духовности. В 1623 г. появилось «Рассуждение о государстве и о власти Иисуса» (Discours de l`etat et des grandeurs de Jesus) Берюля, в котором защищались его обеты служения. Книга была посвящена королю, а разрешение на публикацию было подписано непомерно длинным рядом впечатляющих имен богословов, включая Ришелье и отца Жозефа.
В 1625 г. Сен-Сиран опубликовал первые два тома из предполагавшихся четырех с критикой сочинения иезуита Франсуа Гарасса «Занимательная наука изящных умов той эпохи» (Doctrine curieuse des beaux esprits du temps). Сен-Сиран намеревался в основном оспорить элемент доверия к человеческой природе, содержавшийся в теологической доктрине иезуитов, и с риторической пышностью посвятил свой труд Ришелье. Из-за вспыхнувшей по его поводу дискуссии третий том был запрещен, а четвертый опубликован лишь в тезисах. Этот труд имеет значение как предвестие более поздних взглядов на человеческую природу, стоящих за духовным ригоризмом Сен-Сирана, и как очень раннее предупреждение о грядущем кризисе культуры, которой пока еще лишь предстояло через 10—12 лет достигнуть своего пика.
К 1625 г. Ришелье духовно порвал с Берюлем, как на богословском, так и на политическом фронте, хотя к моменту своего возвращения во власть он все еще продолжал испытывать внутренние сомнения. В богословии он принял позицию иезуитов, в соответствии с которой, благодаря милости Господа и вопреки общепризнанной «предопределенности», человек способен воспринимать ниспосылаемую Господом благодать или отказываться от нее, таким образом определяя свою вечную судьбу. Для Берюля и Сен-Сирана человеческая натура имеет серьезный изъян, так что от жизни, естественной для человека, необходимо отказаться в пользу жизни ради стяжания благодати. Почти символично то, что Филипп де Шампень, чьи портреты со временем становились все более строгими, стал к 1640 г. по преимуществу янсенистским живописцем, в то время как иезуиты по-прежнему предпочитали видеть сочные полотна Рубенса в своих церквях и его гравюру на фронтисписе огромного тома «Imago primi saeculi», вышедшего в том же 1640 г. к столетнему юбилею ордена.
Ришелье впервые обратил внимание на опасность, таившуюся в представлениях Сен-Сирана о страхе и трепете как основе веры и отрицании им наличия свободы воли у падших человеческих существ, когда в результате серии интриг тому удалось навязать себя самого и свои воззрения двум богатым и престижным парижским монастырям — недавно основанному обществу Святого Причастия и цистерцианскому женскому монастырю Пор-Рояль. Он вступил в тесное сотрудничество с Берюлем, помогая тому в его литературной деятельности и занимаясь организацией Оратории в Нидерландах, а также выпускал собственные направленные против иезуитов памфлеты под псевдонимом Петр Аврелий.
Смененный Сен-Сираном исповедник Пор-Рояля Себастьен Заме, который и сам был дружен с ораторианцами, но никогда - с самим Берюлем или с кармелитами, убедил аббатису, прославленную Анжелику Арно, вывести монастырь из подчинения цистерцианцам. Имя Заме прочно ассоциируется с образованным незадолго до этого мирским обществом Святых Даров, посвятившим себя не только благотворительной работе, но также контролю за строгим соблюдением светскими властями христианских моральных норм. Ладан, цветы, духи, родословная, хорошие манеры, пожертвования и чистое белье играли исключительную (и, заметим, типичную для барокко) роль в духовной жизни его монастырей. Мать Анжелика довела сен-сиранову духовную доктрину самоуничижения до противоположной крайности, до разведения телесных паразитов.
В диспутах янсенистов и иезуитов, несомненно, слышались отзвуки шедших на рубеже столетий споров о действии благодати в душе. Но в то же время порождены они были сильно поляризовавшимся различием между духовностью и религиозной практикой и только затем вылились в столкновение доктрин. Основным религиозным вопросом для любого католика был следующий: может или не может человеческая душа своим поведением на земле заслужить жизнь вечную или ее посмертная судьба, как считали янсенисты и ортодоксальные кальвинисты, является просто результатом заранее предрешенного приговора, и избежать ее не суждено никому?
Сен-Сиран, поначалу вдохновивший, а затем сам ведомый Анжеликой Арно, порвал с евхаристической духовностью новой организации, в которой он занял место Заме, и, как духовный наставник Анжелики Арно, благословил ее в 1625 г. на воздержание от причастия с Пасхи до Успения (15 августа). Когда он перенес центр своего внимания на критику веры иезуитов в человеческую способность к самоопределению и на благочестие, основанное на чувстве вины, между Сен-Сираном и Заме в 1636 г. вспыхнула серия споров, в которые оказались вовлечены формальная основательница общества Святого Причастия, дочь Конде и Шарлотты де Монморанси, которая позже станет мадам де Лонгвиль, и сестра канцлера Пьера Сегье; обе они сообщили Ришелье о своих сомнениях относительно ортодоксальности Сен-Сирана.
В 1630 г. Сен-Сиран присоединился к партии Марии Медичи и был бы арестован после «дня одураченных», если бы не покинул Париж. Его связь с Янсением, в 1635 г. написавшим сочинение «Галльский Марс» (Mars gallicus) — памфлет, направленный против союзов Ришелье с протестантами в Нидерландах, — усугубляла раздражение Ришелье, к тому же кардинал был всерьез встревожен, когда в конце 1637 г. видный молодой адвокат Антуан ле Мэтр, племянник Анжелики Арно, шумно заявил о своем отказе от карьеры в открытом письме к Сегье и начал вести строгую молитвенную жизнь в парижских апартаментах Сен-Сирана. Он стал первым из мужей-«отшельников» (soliteurs), связанных с Пор-Роялем. Вместе с тем Сен-Сиран собрал вокруг себя группу малолетних детей из выдающихся семейств, доверивших ему их религиозное и нравственное образование, равно как и светское воспитание. Они образовали ядро школы, которую он собирался основать.
Затем, в 1638 г., по совету отца Жозефа и будучи сам встревожен широтой распространения религиозного влияния Сен-Сирана почти так же сильно, как и его взглядами, Ришелье воспользовался случаем и арестовал Сен-Сирана, когда тот критически отозвался о молитве короля Деве Марии с просьбой о покровительстве Франции, текст которой был опубликован 10 февраля. Ришелье приказал перевести его из башни в Венсенн, где были более мягкие условия заточения, но только после того, как Сен-Сиран ослеп. Он был еще одним из тех заключенных, которых освободили после смерти Ришелье. Как бы то ни было, связь Сен-Сирана с Янсением, который умер в 1638 г. будучи епископом Ипернским, и влияние теологии Янсения на его духовное учение, повлекли за собой те меры, которыми Ришелье стремился подавить янсенистское богословие после выхода в свет «Августина», а особенно после того как шесть парижских докторов богословия одобрили парижское издание этой книги в 1641 г. Ришелье договорился с богословом собора Парижской Богоматери Исааком Абером, чтобы тот прочел проповедь, направленную против Янсения. На деле были прочитаны три проповеди, первая из них - еще до смерти Ришелье. Жан Франсуа Гонди, архиепископ Парижский, в дальнейшем запретил проповеди на тему благодати.
Несмотря на свое религиозное рвение, сам Ришелье в богословии мог предложить своим современникам мало что нового, особенно в сравнении с такими великими духовными авторитетами Католического возрождения, как Франциск Сальский, главным вкладом которого в духовное учение был тезис о том, что человеческая душа, даже в ее нынешнем падшем состоянии, имеет наклонность любить Бога. Ришелье считался с авторитетом папы в церковных делах и благосклонно относился к вере иезуитов в способность человека к самостоятельному духовному самоопределению. Он выступал за то, чтобы вывести их образовательную деятельность из-под епископального контроля, поддерживал их духовные миссии, но, по-видимому, не на основе каких-то глубоких богословских представлений. Он, в общем-то, не был метафизическим теологом, но его вклад и в пастырское богословие, и в апологетику был довольно весомым. Его отношение к духовной системе Сен-Сирана было вызвано в равной мере как ее потенциальным дестабилизирующим воздействием на общество, так и серьезными обдуманными сомнениями по поводу ее соответствия церковной доктрине.
Религиозные воззрения на то, какими путями человеческие создания могут обрести духовное совершенство в этой жизни и стяжать вечное блаженство после смерти, играли первостепенную роль в католической культуре. Но элементы художественного преувеличения роднили как моральный оптимизм иезуитов, блестяще высмеянный Паскалем в его «Письмах к провинциалу», так и пессимистический взгляд на природу человека, лежащий в основе voeux de servitude («обетов зависимости») Берюля, со светской культурой французского барокко. Сатиры Паскаля направлены как против того, что он называет экстравагантностью иезуитской конфессиональной практики, так и против распространяемой ими доктрины благодати. Обеты Берюля и объекты сатиры Паскаля важны для нас не только из-за отношения к ним Ришелье, но также в качестве примера того, как культурные идеи, сами подверженные влияниям, подспудно, но неуклонно пронизывают каждый аспект системы ценностей любого общества. Ни религиозное благочестие, ни политическое честолюбие не избежали сильного и вездесущего влияния культурных ценностей, в среде которых они развивались.
В начале столетия те искусства, которые мы теперь называем сценическими, едва только начинали подниматься над уровнем народных уличных потех. Драматические представления были делом бродячих актеров, которые зависели от проводившихся в Париже дважды в год ярмарок, были счастливы, если им удавалось снять какой-нибудь зал для игры в мяч, и давали спектакли, коренным образом отличавшиеся от классических или библейских пьес, по которым учились риторике юноши в немногочисленных гуманитарных коллежах. В Париже и его пригородах монополию на драматические представления продолжало держать «Братство Страстей Христовых». Их религиозные мистерии превратились в предлог для бурных народных празднеств и были запрещены в 1598 г. Братство время от времени сдавало свой зад — Бургундский отель — или брало проценты за пользование своим монопольным правом с трупп, которые играли где придется; существовала также французская труппа, которая давала (в разных составах) нерегулярные спектакли с 1606 по 1625 г. Публика состояла по преимуществу из слуг, солдат и случайно зашедших на представление юных аристократов, уважаемые в обществе женщины не посещали подобных мероприятий.
Желание Ришелье поддержать и облагородить французскую драму документальна зафиксировано только с 1630-х гг., но, должно быть, подобное стремление было у него и раньше. Примечателен, например, тот факт, что последнее вознаграждение (в сумме 24 000 ливров) одной из итальянских трупп, выступавших в Париже или его окрестностях в тот период, было выплачено Мартинелли 17 декабря 1624 г., сразу после того как Ришелье получил власть. Заметим, что в январе и феврале 1622 г. Людовик XIII посетил двадцать три основанных на пантомиме и импровизации представления труппы итальянской commedia dell`arte под руководством Мартинелли и настаивал на том, чтобы эта группа осталась на время карнавала, последовав за двором в Фонтенбло, а затем обратно в Париж. Следующее письменно зафиксированное появление итальянского театра относится к 13 июня 1644 г. Его пригласили вернуться Анна Австрийская и Мазарини, и он был открыт всего через полтора года после смерти Ришелье. Очень похоже на то, что Ришелье вел последовательную политику против итальянских комедиантов.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 22
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 2
ссылка на сообщение  Отправлено: 14.02.10 01:57. Заголовок: В 1624 г., когда Мар..


В 1624 г., когда Мартинелли получил последний платеж, в Париже существовали четыре театральные труппы, а наиболее популярный и плодовитый французский драматург первой трети столетия Александр Арди написал, по некоторым сведениям, более 600 пьес, из которых нам известны тексты тридцати четырех и названия еще восемнадцати. Он называл их трагедиями, трагикомедиями, драматическими поэмами и пасторалями, время от времени — комедиями. В помещении их нужно было играть на авансцене, перед комплектом расписных занавесов.
Следовало только отодвинуть соответствующий занавес, чтобы появилась нужная декорация.
С другой стороны, придворные балеты становились все более изысканным развлечением, в котором принимали участие и самые знатные люди. Бассомпьер рассказывает, что Мария Медичи настолько любила их, что допускала представления и по воскресеньям, и даже тогда, когда еще носила траур по Генриху IV. Нам известно о балете «Блаженство золотого века» (La Felicite de l`age dore), одним из авторов которого был Этьен Дюран, придворный поэт королевы. Постановка была приурочена к открытию зала для празднеств в Арсенале 6 декабря 1609 г. 28 февраля 1613 г. Малерб писал, что никогда не видел, чтобы кто-нибудь так смеялся, как королева во время комической сцены, когда пастух по имени Маре вел за собой человека, наряженного собакой.
19 марта 1615 г. по случаю заключения испанских браков был дан балет «Триумф Минервы» (Ballet du Triomphe de Minevre), к постановке которого привлекли не только Дюрана, но и либреттиста, механика сцены и трех композиторов. Главные поэты, либреттисты и композиторы имели должности при дворе, и от них ждали множества балетов. К 1617 г. двор ждал увидеть в балетах подвижную рампу, перспективу, изощренные костюмы и импозантные декорации. 17 января того же года сам Людовик XIII танцевал две партии в «Освобождение Рено» (La Delivrance de Renaud), где роль Рено исполнял Люинь. То место, которое занимали в этих балетах мифические чародеи, так называемые «христианские чудеса» и героическая поэзия, несомненно, объясняется широко распространенными страхами перед противоположными явлениями — колдовством и магией — и их преследованиями. К 1635 г. на сцене время от времени появлялась даже живая лошадь.
В этих балетах был хорошо заметен и политический подтекст. В балете «Аполлон» (Le Ballet d`Apollon), исполненном 18 февраля 1621 г., Люинь танцевал Аполлона и аллегорически отождествлялся с ним, но реплики, отданные кузнецу, которого танцевал Людовик XIII, подчеркивали его королевское достоинство и содержали явный намек на падение Кончини. Балет «Солнце» (Ballet du soleil), представленный менее чем две недели спустя, исправил допущенную ошибку, выведя Людовика XIII уже в образе солнца, с явными чертами божества. К 1632 г. уже начала выходить «Gazette», и она сообщала, что только 7 марта 1632 г. балет «Замок Бисетр» (Ballet du chateaurde Bicetre) собрал пять тысяч зрителей.
Известно, что Ришелье построил театр в Рюэле, а то, что мы знаем о двух театрах, устроенных им в Пале-Кардинале, показывает, на какие огромные траты он шел, чтобы снабдить их сценическим оборудованием, требовавшимся для самой изысканной придворной забавы — балетов, придворных балетов, comedies lyriques (лирических комедий) или comedies-ballet (комедийных балетов), как их по-разному называли. Первый, меньший по размерам, театр на шестьсот мест был закончен приблизительно в феврале 1636 г., а большой, сооруженный по проекту Лемерсъе и, по неправдоподобным утверждениям, вмещавший три тысячи зрителей, отметил свое открытие пьесой «Мирам» (Mirame), сыгранной в присутствии Людовика XIII и Анны Австрийской 14 января 1641 г. в честь свадьбы племянницы Ришелье, Клер Клеманс де Майе-Брезе, и герцога Энгиенского, позже — «Великого Конде», а в то время пятого в очереди претендентов на трон. В 1640 г. было подсчитано, что оборудование для большого театра, включая механизмы для сложных сценических эффектов, вставленных в «Мирам», могло стоить не менее 100 000 ливров. «Мирам», названная трагикомедией, была подписана именем Жана Демаре, которому Ришелье отдавал предпочтение перед прочими сочинителями развлекательного жанра, но, возможно, была написана или, по крайней мере, ее сюжет был подсказан самим Ришелье.
Когда ранее Ришелье принял под свое крыло пятерых литературных помощников, только двое из них — Ротру и Пьер Корнель — были по преимуществу создателями традиционной литературной драмы. Остальные были либо поэтами, либо авторами либретто. В дальнейшем Ришелье создаст свой собственный двор, со своими поэтами и либреттистами. Жан Демаре был одним из первых его фаворитов; он поступил на службу к Ришелье в 1634 г. и вскоре заменил собой группу из пяти авторов, финансируемых кардиналом. Он был дальним родственником баронессы дю Вижан, которая сама была страстно привязана к любимой племяннице Ришелье, мадам де Комбале, будущей герцогине д'Эгийон.
Интерес Ришелье к драме не зависел от ее потенциальных возможностей как орудия политической пропаганды, хотя он и не мог упустить их из виду. Монморанси с успехом использовал это, когда Жан Мере, домашний драматург семейства в родовом гнезде Шантильи, вставил нападки на женитьбу Гастона на Марии де Бурбон-Монпансье (1626) в свою пасторальную трагикомедию «Сильвия» (поэтическое имя герцогини де Монморанси). Пьеса, представленная вниманию публики в Париже, принесла не только популярность, но и пользу, когда этот брак, со всеми его династическими подтекстами, не снискал народного одобрения. Когда, 28 ноября 1634 г., три кузины Ришелье выходили замуж, он устроил грандиозное театральное и балетное представление в праздничном зале Арсенала, включавшее пьесы Пьера Корнеля и Жоржа де Скюдери. В феврале 1635 г. состоялась постановка «Комедии Тюильри» (La Comedie des Tuileries) — первой из трех пьес «пяти авторов» Ришелье, хотя фактически большую часть работы опять выполнил сам кардинал. Это был один из первых его шагов на пути, ведущем к повышению статуса литературной драматургии.
Интерес Ришелье к литературной драме был велик, хотя его увеселительные мероприятия, проводимые при его дворе, были не просто драматическими спектаклями. Это были грандиозные зрелища, с обязательными танцами, музыкой, сложными декорациями, экзотическими костюмами и удивительными сценическими эффектами, оформлявшими аллегорические сюжеты. Своим покровительством французскому театру, а также открытым выражением недовольства в отношении итальянских комедий, которые часто бывали непристойными, Ришелье сделал литературную драму уважаемым жанром и реабилитировал профессию актера в глазах общества. Он и сам писал наброски некоторых сюжетов, и делал весьма проницательные замечания по поводу написанного другими. Он поручил аббату д'Обиньяку, который был когда-то наставником его племянника, написать отчет о состоянии театра и выработать рекомендации по его улучшению.
Сам Ришелье проявлял особый интерес к грамотному употреблению слов, правильной рифме и соблюдению строгих лингвистических норм, введенных реформами Малерба и касавшихся лексики, грамматики и стихосложения французского языка. Он сам прокомментировал экземпляр «Девственницы» (La Pucelle) Шаплена, отметив даже мельчайшие недостатки поэмы. Когда Шаплен сочинил оду в его честь, Ришелье попросил показать ему рукопись, а затем посоветовал, как ее улучшить. У него явно были свои четкие взгляды на литературу, но его цель при основании Академии состояла отнюдь не только в том, чтобы проводить их в жизнь.
Он понимал силу пропаганды и хотел установить государственный контроль над всей культурной деятельностью — и для того, чтобы превратить Францию в центр литературной жизни, а со временем и образованности, но также и ради предоставляемой этим возможности манипулировать личными и общественными ценностями. Академия была не только первым шагом к обретению страной культурного своеобразия, но также средством, позволяющим выбирать, в чем будет заключаться это своеобразие. После того как Кольбер реформирует ее в 1673 г., Академия, вместе со своими спутницами — недавно образованными академиями нелитературного профиля — подойдет весьма близко к достижению этой цели.
По свидетельству его биографа де Пюра, Ришелье одно время делил кров в Париже с Коспо, который был одним из посредников между Ришелье и изысканным светским мирком мадам де Рамбуйе. Коспо был ее близким другом и в то же время объектом одного из ее самых изощренных и всем известных розыгрышей. Завсегдатаи знаменитого салона мадам де Рамбуйе — «Голубой гостиной» — являли собой смесь высшей аристократии, знаменитостей и самых остроумных представителей парижского литературного мира. Они смотрели свысока на более серьезные интересы будущих членов задуманной Ришелье Академии (хотя некоторые из будущих «академиков» тоже часто бывали в салоне) и были в целом настроены враждебно по отношению к Людовику XIII и его министру. В частности, завсегдатаем (habitue) салона был Таллеман. Но в то же время к тесному кругу гостей салона относились и мадам де Комбале, племянница кардинала, и ее близкая подруга, мадам дю Вижан.
Как и Коспо, они связывали Ришелье — через мадам де Рамбуйе — с Конде, который пользовался в этом салоне большим влиянием. Такая неформальная сеть знакомств была бы очень ценна для Ришелье, особенно как средство отслеживания общественного мнения в моменты политической напряженности во Франции, но Ришелье вынашивал грандиозные планы учреждения того, что впоследствии стало той Французской академией, какой ее знаем мы. Он хотел официально взять под свой личный контроль культурные интересы представителей буржуазии, приобретавших все большее влияние в обществе, получивших определенное образование, но не отличавшихся культурной утонченностью. Попутно он хотел добиться введения норм литературного языка. Первыми членами будущей Академии стала группа богатых буржуа, вдохновленных лингвистическими и поэтическими реформами Малерба, самого знаменитого французского придворного панегириста. Должно быть, они объединились еще в начале 1629 г. Впоследствии Ришелье вознамерится превратить Академию в главное средство унификации всей культурной жизни Франции.
Около 1630 г. существовало несколько групп образованных представителей буржуазии, собиравшихся регулярно, но неофициально для обсуждения культурных вопросов. Их диспуты были более серьезными, нежели беседы в фривольной «Голубой гостиной». В частности, одна из таких групп, увлеченная «искусством хорошо писать» (art de bien ecrire) на родном языке и горячо поддерживавшая поэтическую реформу Малерба, собиралась в дома Валантена Конрара. Конрар происходил из довольно богатой гугенотской семьи, знал испанский и итальянский языки, но не владел ни латынью, ни греческим. Он был поклонником писательницы Мадлен де Скюдери, брат которой, Жорж, был драматургом. Впоследствии темой ее знаменитых романов станет возможность существования любви без физического влечения.
Камю, епископ Белли, насмешливо называл эту группу «академией пуристов». Ее члены имели разные религиозные и политические воззрения, но разделяли общий энтузиазм по поводу народного языка и учености. Этот кружок был довольно замкнутым, и все его члены соглашались с тем, чтобы не обнародовать свои дискуссии. Они по преимуществу были людьми молодыми и достаточно обеспеченными, некоторые из них имели основания не любить Ришелье. Двое были гугенотами — сам Конрар и Гомбо, самый старший член группы и хороший знакомый Марии Медичи. Ришелье вдвое урезал ему пенсион. Заказчик Мальвиля, Бассомпьер, находился в Бастилии, а Серизе был управляющий имениями Ларошфуко. Четверо самых известных из них — Годо, Гомбо, Шаплен и Конрар — были вхожи к мадам де Рамбуйе, и несомненно поэтому Таллеман счел их достойными упоминания хотя бы в одной из своих злорадных historiettes.
Говорят, Мальвиль упоминал об этих встречах в разговорах с Фаре, наиболее известным как автор сочинения «Порядочный человек, или Искусство понравиться при дворе» (L`Honnete homme, ou l`art de plair a la Cour), первое издание которого, вышедшее в 1630 г., было посвящено Гастону Орлеанскому, а второе, исправленное — Пьеру Сегье, занявшему пост канцлера в 1633 г. Возможно, Фаре читал отдельные отрывки своей книги членам кружка и сообщил о его существовании Демаре, автору придворных балетов, и Буаробсру, бывшему гугеноту и, по сути, литературному секретарю Ришелье, которому разрешено было заходить дальше, нежели другим приближенным, и который единственный умел вернуть кардиналу хорошее расположение духа. Демаре, заменившего Буаробера, после того как тот впал в немилость, приглашали на собрания кружка, чтобы он прочитал первую часть своего романа «Ариана» (Ariane, 1632), ко именно через Буаробера, который поставил Ришелье в известность о существовании группы, кардинал установил контроль над ней.
В 1633 г. Буаробер опубликовал поэтический сборник пятерых членов кружка — «Новые Музы» (Les nouvelles Muses). Через Буаробера Ришелье предложил кружку официальный статус и патентные грамоты, превращавшие его в официальный совещательный орган. Но его члены, за исключением подхалима Шаплена, не спешили принимать эти предложения. Шапленова «Ода к Ришелье», с поправками самого Ришелье, была опубликована в 1633 г., и он получил в награду полугодовое жалованье, которое с 1636 г. превратилось в ежегодный пенсион. Его довод о том, что сопротивление замыслам кардинала приведет к запрещению деятельности кружка, оказался убедительным, и группа избрала в качестве своего секретаря Конрара, хотя он недавно женился и в его доме уже нельзя было встречаться, Приступив к составлению знаменитого словаря, Академия погрязла в пространных дискуссиях о грамматической родовой принадлежности буквы «а» при обсуждении самой первой словарной статьи.
Собрания проводились еженедельно, а позже даже чаще, как правило, на квартирах членов группы, а с 1643 г. — в резиденции попечителя Академии, канцлера Сегье, избранного на место Ришелье после его смерти. С марта 1634 г. началось регулярное ведение журнала заседаний, и в том же году Ришелье внес личную правку в проект основания Академии, переданный ему 22 марта, а затем корректировал исправленный вариант. Число членов было увеличено, сначала до тридцати, а затем до сорока, и о честолюбивых замыслах Ришелье по поводу Академии ясно свидетельствуют привилегии, гарантированные ее членам: до сих пор они полагались только принцам крови, герцогам, пэрам и обладателям высших государственных должностей. Сам Ришелье добивался того, чтобы стать первым попечителем Академии.
Чудовищное давление было оказано на парламент, для того чтобы 25 января 1635 г. он зарегистрировал патент. Писала Академия, писал Ришелье, 30 декабря 1635 г. был издан королевский указ, приказывающий осуществить регистрацию, но все было безрезультатно, даже когда Ришелье пригрозил забрать это дело из-под юрисдикции парламента и передать в руки Большого совета. Парламент, как и в свое время члены кружка, превратившегося в Академию, опасался создания органа, способного проводить политику культурного абсолютизма. Его противодействие было сравнимо с решимостью Ришелье. Чего боялся парламент, ясно из особого мнения, которое он добавил, наконец зарегистрировав патент. Академии следует ограничить сферу своих интересов «улучшением, украшением и развитием» французского языка, а также вынесением суждений о книгах только ее членов и всех, кто «желает и просит этого».
Сам устав ограничивал функции Академии нормированием языка, а в качестве задач ставили создание словаря, грамматики, риторики и поэтики, но он также наделял ее некоторым правом осуществлять нелингвистическую цензуру. В соответствии с одним из пунктов, оказавшимся впоследствии весьма важным, рассмотрению в Академии подлежат только произведения ее членов, хотя, «если [Академия] будет вынуждена по каким-то причинам рассмотреть другие работы, она лишь выскажет свое мнение, без всякого осуждения или одобрения». Ришелье все-таки не удалось наделить свою Академию той властью, которой он хотел.
Он взял под свое крыло не только Буаробера, но также и Ротру, юриста, который зарабатывал себе на жизнь в театре, до тех пор пока не купил себе — несомненно не без помощи Ришелье — административную должность. Покровительства Ришелье также усердно искал Жорж де Скюдери, которому не удалось стать ни одним из пяти авторов, ни членом Академии, но он оставался на службе у Ришелье до самой смерти кардинала, после чего, как и Демаре, перестал писать для театра. Мере тоже покончил с драматургией после смерти в 1637 г. своего патрона, Белена, но, как и Скюдери, играл активную роль в дебатах по поводу «Сида» Пьера Корнеля. Именно эта дискуссия позволила Ришелье добиться от парламента регистрации Академии.
Демаре быстро вытеснил Буаробера с места постановщика балетов для Ришелье еще до того, как Буаробер впал в немилость. Он был причастен к постановке балетов по случаю тройного бракосочетания 28 ноября 1634 г. и написал по меньшей мере еще три, исполненных на карнавале 1635 г., один, с 26 выходами, — на карнавале 1636 г., за которым спустя неделю последовала комедия в 12 действиях, являвшаяся частью развлекательного мероприятия, в состав которого входили также пиршество, музыка в антрактах, балет и концерт. Как и Ротру, Скюдери посвятил Ришелье пьесу — трагедию «Смерть Цезаря» (La Mort de Cesar), опубликованную в 1636 г. вместе с двумя длинными поэмами, одной из которых была Discous de la France a Mgr le cardinal duc de Richelieu Теоретические работы Скюдери поверхностны, противоречивы и, конечно, не продиктованы никакими серьезными размышлениями о драматических принципах.
В конце 1636 г. отношения между Мере, Скюдери и Корнелем вовсе не казались напряженными. Каждый из них снабжал публикуемые произведения своих коллег стихотворными предисловиями. Д'Обиньяк постепенно превращался в театрального реформатора и законодателя. Ришелье пытался обновить театр, сместив акценты со зрелища на текст и с придворного увеселения на драму, которая только начинала становиться полноправным литературным жанром. Людовик XIII начал в 1619—1620 гг. в индивидуальном порядке отменять запреты, не позволявшие актерам занимать государственные должности. 16 апреля 1641 г. король заявил о том, что актер серьезного жанра — это благородная профессия и что с актеров нужно снять ограничения в гражданских правах. Из этого становится ясно, что в те годы такая проблема была еще актуальна. Церковь по-прежнему отказывалась хоронить актеров по религиозному обряду, хотя церковь Сент-Эсташ, отказывавшаяся хоронить Мольера на освященной земле в 1673 г. до тех пор, пока Людовик XIV лично не распорядился о ночном погребении, сделала это с помощью какого-то ловкого казуистического трюка для итальянцев Фьорилли и Бьянколелли.
Премьера «Сида» Пьера Корнеля состоялась в пятницу 2 или 9 февраля 1637 г. До 1648 г. пьесу называли трагикомедией. Главный герой Родриго мстит за обиду, нанесенную его отцу, и убивает на дуэли отца Химены, главной героини. Знаком, свидетельствующим о снижении излишне оптимистических настроений в культурной атмосфере, можно считать тот факт, что строки о будущей женитьбе персонажей, которые производили фурор, были в 1660 г. вычеркнуты из пьесы. Но в 1637 г. пьеса имела шумный успех. Она понравилась Ришелье, и ее три раза играли в Лувре и дважды в Пале-Кардинале, в течение первых месяцев — труппа Маре с Мондори в главной роли. Но в связи с этой постановкой у Ришелье появился шанс добиться задуманного. Немедленно и публично поставив под сомнение мораль этой пьесы, Ришелье мог вынудить Корнеля под страхом лишения будущих профессиональных или финансовых благ «попросить» Академию дать ей свое одобрение, тем самым возвысив эту организацию до роли морального арбитра в спорах по поводу печатной и сценической продукции и заставив парламент зарегистрировать ее патент. Такой ход сопровождался рядом трудностей, но сам Корнель невольно подыграл Ришелье. Он уже единожды проявил свой раздражительный нрав, резко высказавшись о своих завистниках в авторском обращении, предпосланном его первой пьесе «Мелита» (Melite). Хотя некоторые наши источники — памфлеты и пародии — имеют несколько скандальный характер, мы можем не сомневаться в том, что Корнель славился своей жадностью. В памфлетах Мере и некоторых других, возможно принадлежащих перу сатирика Скаррона, говорится о том, что Корнель, учитывая кассовый успех, потребовал около 20 января дополнительной платы. Он, разумеется нарушал обычай предоставлять труппе на четыре недели монопольные права на пьесу, ссылаясь на исключительную привилегию, позволяющую ему продать эти права издателю уже 21 января. Кроме того, Корнель опубликовал в феврале или начале марта Exuse a Ariste, основанное на некоем сочинении на латыни, написанном им три года назад; в нем он с непростительным высокомерием заявлял о своем превосходстве над другими драматургами.
Болезненное самолюбие Корнеля спровоцировало яростную отповедь Мере, коротавшего свои дни в одном из домов Белена в Мэне наедине со своей бедностью и тускнеющим авторитетом в театральном мире. Мере приписывал успех Корнеля тому, что он воспользовался испанским оригиналом. Эти сугубо личные нападки не имели никакого отношения к морали «Сида». Текст циркулировал в Париже на протяжении марта и апреля и подтолкнул Корнеля на прямой и нелицеприятный ответ — Rondeau, — в котором Мере, который был старше его, презрительно назван «юным новичком».
Эта склока, которой Ришелье не мог предвидеть и которая позорила обоих драматургов, тем не менее подогрела интерес публики к вопросам, поднимаемым в «Сиде». Было напечатано около тридцати шести листков — по одному в неделю, хотя многие ограничивались лишь полемикой между Корнелем и Мере, всерьез не затрагивая морали «Сида». Хотя Корнель и покинул группу «пяти авторов», Ришелье продолжал платить ему жалованье, но Мере заставил ждать до смерти Белена и стал выплачивать ему небольшую пенсию только после того, как Буаробер, Ротру и Шаплен попросили за него. Именно 23 марта — в день выхода в свет текста «Сида» — Ришелье пожаловал дворянскую грамоту отцу Корнеля. Она была подписана королем и зарегистрирована податным судом Нормандии и счетной палатой соответственно 24 и 27 марта. Из этого явствует, что Ришелье лично, по крайней мере поначалу, не считал, что Корнель нарушил нормы порядочности или вкуса.
Тем не менее Ришелье, несомненно, вдохновил Скюдери на написание «Замечаний о «Сиде»» (Observations sur Le Cid) На Пелиссона в этом вопросе полностью полагаться нельзя, но можно поверить его гипотезе о том, что Скюдери писал по просьбе — если местами даже не под диктовку — кардинала, и что Ришелье был доволен возможностью вынести вопрос о соответствии пьесы нормам морали на суд Академии. Члены Академии были сдержанны и старались не брать на себя задачу, которая неизбежно повлечет за собой придание самой Академии официального статуса, но Ришелье отмел все их возражения, за исключением пункта, запрещавшего академикам рассматривать произведения тех авторов, которые не входят в ее состав. Этот запрет можно было обойти, получив согласие самого Корнеля, — эту задачу с большим трудом выполнил для Ришелье Буаробер.
Корнель возражал против этого рассмотрения, но Буаробер «дал ему достаточно, для того чтобы он пошел навстречу желаниям его господина», и Корнель согласился, проявив при этом минимальную учтивость. «Господа из Академии могут делать что им угодно. Поскольку вы пишете, что Монсеньору было бы приятно услышать их суждение и поскольку это развлечет Его Преосвященство, мне нечего сказать». Из письма Шаплена явственно следует, что это рассмотрение было целью согласованной кампании, дирижером которой был Ришелье. Пелиссон замечает, что письма Корнеля, датированного 13 июня, было достаточно, для того чтобы возложить на Академию соответствующие полномочия, «по крайней мере, с точки зрения кардинала». Впервые Академия обсуждала «Сида» 16 июня. 9 июля парламент зарегистрировал ее патент. Ришелье, наконец, добился создания собственного инструмента для контроля над культурой.
Изложенное письменно мнение Академии - Sentiments de l`Academie, документ, написанный в основном Шапленом, — просмотрел сам Ришелье, сделав на полях пометки. Он добавил «несколько пригоршней цветов» в этот черновик, а из последующей версии убрал их. Sentiments — тяжеловесный, высокомерный, резонерский и многословный документ, поддерживающий высказанное Скюдери мнение о безнравственности этого брака и его мысль о том, что вещам правдоподобным и приличным следует отдавать предпочтение перед исторически точными фактами. «Отцеубийство» Химены, которая вышла замуж за убийцу своего отца, следует замаскировать, либо скрыв исторический факт замужества, либо обнаружив, что убитый был не настоящим отцом Химены или что он не умер от нанесенных ему ран.
В следующем году Скюдери написал «Тираническую любовь» (L`Amour turannique), посвященную герцогине д'Эгийон, для того чтобы продемонстрировать, как следовало написать «Сида», с двумя героинями, представляющими полную противоположность Химене и чья страсть заключена в законные рамки брака. «Любви разумной» (L`Amour raisonnable) отдается предпочтение перед «любовью тиранической» (l`amour turannique). В пьесе, как следовало ожидать, не было ни крупицы от свойственной Корнелю силы воображения, только навязчивое подражание его стилю и отголоски его слов, но с немотивированными поворотами судьбы, переодеваниями, кинжалами, заточениями, отравлениями, ошибками и небылицами. 3 апреля 1639 г. герцогиня д'Эгийон с помощью Мондори ставила для кардинала детский спектакль, в котором участвовала сестра Паскаля, Жаклин, игравшая роль Кассандры. После представления Ришелье усадил тринадцатилетнюю Жаклин к себе на колени и реабилитировал отца Паскаля, скомпрометировавшего себя участием в протесте руанских держателей акций 1638 г. Успешная работа над созданием основ того, что Кольбер превратит при Людовике XIV в культурный абсолютизм, не мешала неофициальным проявлениям душевной теплоты.
Врач Ришелье Ла Менардье в официальном обращении к Академии по случаю его принятия в ее члены в 1655 г. (текст опубликован в 1656 г.) сообщает, что Ришелье в последние недели своей жизни «семь или восемь раз» приглашал навестить его в Нарбонне, во время последнего из своих бесконечных путешествий. Несмотря на мучившую его боль, он хотел обсудить свои планы основания в Париже «большого коллежа» с ежегодной дотацией в 100 000 ливров для изучения «les balles sciences». Он хотел привлечь туда величайших людей столетия. Управлять коллежем, по замыслу Ришелье, должна была уже основанная Академия. Таллеман сообщает, что Ришелье даже купил здание для этого учреждения. Члены Академии должны были получать жалованье в соответствии со своими способностями и достоинствами и выбирать «заслуженных» профессоров, которые снискали бы славу новому коллежу. По-видимому, среди этих ученых должны были быть и видные деятели естественных наук.
Королевскому коллежу, в который в 1610г. была преобразована группа lecteurs royaux («королевских лекторов»), созданная в 1530 г., всегда было трудно отстаивать свою независимость от университета. Незадолго до своей смерти Ришелье, очевидно, планировал (или по крайней мере мечтал об этом) наделить свою Академию гораздо более значительной ролью, нежели та, которую она уже играла при его жизни, — она должна была стать органом надзора над культурной и научной деятельностью во Франции, представляющим угрозу для автономии самих университетов.


Спасибо: 1 
Профиль
Тему читают:
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
Все даты в формате GMT  4 час. Хитов сегодня: 267
Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет



"К-Дизайн" - Индивидуальный дизайн для вашего сайта