On-line: гостей 3. Всего: 3 [подробнее..]
АвторСообщение
МАКСимка
moderator




Сообщение: 3121
Зарегистрирован: 20.10.08
Откуда: Россия, Санкт-Петербург
Репутация: 19
ссылка на сообщение  Отправлено: 03.12.09 21:44. Заголовок: Энтони Леви "Кардинал Ришелье и становление Франции"


Слово Ann-Mary.


Спасибо: 0 
Профиль
Ответов - 8 [только новые]


Ann-Mary



Сообщение: 7
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 03.12.09 22:52. Заголовок: Предисловие автора ..


Предисловие автора

В большинстве книг об Армане Жане дю Плесси де Ришелье, в его бытность епископом, кардиналом, а также герцогом и пэром, его называют просто «Ришелье». Но имя «Ришелье» носил старший брат Армана Жана Анри до своей гибели на дуэли в 1619 г. Мы также не можем всегда называть нашего героя «будущий кардинал», поскольку другой его брат, Альфонс, также был кардиналом Ришелье. Мы даже не можем именовать его по названию его епархии, Люсона, поскольку современники с насмешкой произносили это слово — Люсон был бедным сельским захолустьем. Поэтому, учитывая еще и то, что Ришелье не был рожден великим, но относился к тем людям, которые достигли величия своими силами, лучше будет придерживаться документов той эпохи и называть его «дю Плесси» при описании событий, произошедших в пе¬риод между его детством, когда он был Арманом Жаном, и 1619 г., когда он стал Ришелье — уже епископом, но еще не кардиналом.
Другие французские имена также могут несколько запутать читателя. Женские имена, в соответствии с обычаем, который распространен до сих пор, обычно изменяются при замужестве, но мужские имена тоже менялись — с наследованием титулов или повышением в них, или из-за того, что братья, носящие одно имя, используют второстепенные титулы, или даже потому, что существуют вполне допустимые и распространенные способы называть одного и того же человека разными именами в определенные моменты времени. Брат Людовика XIII, Гастон, родился герцогом Анжуйским, с детства был известен просто как Месье, но позже получил более высокий титул герцога Орлеанского. Хотя это звучит несколько необычно, в этой книге он везде упоминается как просто Гастон. Пришлось приложить немало усилий, для того чтобы избежать возможных недоразумений с именованием членов семейств Ла Валетт, Сурди, Гонзага и Марийак, но обращение к указателю прояснит, о котором из них идет речь. Этот текст написан с надеждой на то, что будет полностью понятен без указателя или примечаний, хотя у читателя может возникнуть желание свериться с ними.
Одна из неизбежных трудностей заключается в определении ценности денег, даже приблизительной. При розничной торговле в сельских районах Франции вряд ли вообще использовалась денежная система. Нормой были натуральная оплата или отработка. В тех случаях, когда деньги все же ис-пользовались, например на многочисленных ярмарках, часто специализировавшихся на продаже одного продукта, товар имел две цены — номинальную, как правило основанную на турском ливре (livre tournois), и реальную, в соответствии с количеством серебра или золота, содержавшегося в монете. Эти монеты часто обесценивались либо по королевскому указу, либо в результате самовольной порчи металла, а цена серебра и золота — как абсолютная, так и относительная — постоянно менялась. Кроме того, стоимость барана, например, зависела от сезона, поскольку скот забивали в основном зимой. Цена на предметы роскоши также была произвольной и зависела от политических и торговых отношений; также, оставаясь неизменно высокой, варьировалась цена на транс¬портные средства, которая могла возрастать в два или даже три раза.
Таким образом, покупательная способность турского ливра различалась в зависимости от времени, места и типа товара, выставленного на продажу. Если взять крайние случаи, то есть предположить, что это наихудший момент, самое неудачное место и товар представляет собой самые дорогие предметы роскоши, но все ограничено территорией Франции и временем жизни Ришелье, то покупательная способность турского ливра легко могла различаться в десятки и более раз.
Церковными декретами 1425 и 1455 гг. дозволялось ссужать деньги под залог при выгоде, не превышающей десять процентов, а в XVI в. королевские и муниципальные заемщики выплачивали по долговым обязательствам от восьми до шестнадцати процентов. С другой стороны, благополучное возвращение корабля с Востока могло принести прибыль, составляющую от двадцати до ста пятидесяти процентов от затрат на одно плавание. Небольшие предприятия, занимавшиеся торговлей или ремеслами, процветали, и все спекулятивные подрядчики, сдававшие внаем городские дома, равно как банкиры и государственные чиновники, ответственные за сбор налогов, сколачивали, а порой и теряли целые состояния, но деньги тем не менее были ненадежным вложением капитала. Их обычно как можно скорее обращали в источник дохода, чаще всего путем покупки должностей.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 8
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 03.12.09 23:16. Заголовок: 1. Церковный деятель..


1. Церковный деятель и государственный муж: цели и амбиции

Арман Жан дю Плесси де Ришелье впервые появляется на французской политической арене, когда представители духовенства поручают ему, двадцатидевятилетнему епископу Люсонскому, обратиться от их имени с речью к Людовику XIII на заключительной сессии Генеральных штатов. В то время он еще не был широко известен, но на протяжении работы штатов вел переговоры от лица духовенства, не скомпрометировал себя принадлежностью к какой-либо фракции, имел могущественного патрона — кардинала Франсуа де Сурди, архиепископа Бордо, - и был принят благодаря семейным связям в окружении тринадцатилетнего короля. Он выступил со своей речью 23 февраля 1615г.
Франция тогда существовала лишь как географический объект с нестабильной восточной границей. Она была гораздо меньше, чем в наши дни, и объединяло ее в основном теоретическое признание верховенства королевской власти над местной и феодальной, лишь спорадически воплощаемое в жизнь. Северо-восточная граница Франции сначала шла параллельно течению Соммы, включая лишь Амьен, а Аррас и Монс оставались севернее. Граница поворачивала к югу на значительном расстоянии от Рейна. На востоке Дижон и Лион были включены в состав Франции, но прилегающие к ним с востока территории были не очень большими, даже после того как Генрих IV вернул в 1600 г. соседние провинции Бресс и Бюги. На юго-западе Руссильон оставался зависимой от Испании территорией Каталонии. За ровной линией северовосточной границы Франции принадлежали весьма спорные территории Тульского, Мецского и Верденского епископств.
До середины XV в. короли Франции фактически не контролировали все свои вассальные территории севернее Луары и лишь половину их — к югу от нее. В 40-е гг. XV в. англичане были изгнаны из Нормандии и Гаскони, а земли герцогств Бургундия, Анжу и Бретань были аннексированы королем на протяжении второй половины этого столетия. Поскольку они включали Прованс, из областей на юго-востоке Франции неподвластными французскому королю оставались только Авиньон и соседнее папское государство, Конта-Венессен. На Мезе Седан оставался самостоятельным княжеством. На юго-западе существовало независимое Наваррское королевство, включавшее земли за нынешней испанской границей на крайнем западе Пиренеев.
Реальную политическую проблему для Франции создавало наследство Карла V (1500-1558). Добившись трона Священной Римской империи с помощью подкупов, он опередил французского короля Франциска I, чьим соперником и врагом оставался всегда, и унаследовал владения всех своих предков. От Фердинанда Арагонского и его жены, Изабеллы Кастильской, ему достались большая часть Иберийского полуострова, Сицилия, Неаполь и Сардиния; к этому наследству он сам присоединил Милан и Тунис. От Марии Бургундской он унаследовал большую часть Нидерландов, самостоятельно приобретя затем северные провинции, а от Максимилиана Габсбурга получил Австрию, Тироль и Эльзас, добавив к ним затем Богемию, Моравию, Силезию и часть Венгрии.
К 1618 г. только Савойя, протянувшаяся от Женевского озера до Средиземноморья, Лотарингия, которая включала герцогство Бар, и Швейцарская конфедерация образовывали независимые буферные зоны между восточной границей Франции и территорией Габсбургов. Реальная власть Габсбургов в Европе зависела от связи между территориями испанской ветви этого дома в Милане и владениями на Рейне и Дунае, которую можно было осуществить только через альпийские перевалы, Швейцарские кантоны и далее по верхнему течению Рейна, который был судоходным начиная от Кура. Эту дорогу перекрывал Граубюнден (французское название — республика Гризонов) — три протестантские лиги, образовывавшие небольшую федерацию («Бунд») на горной территории. Только в Граубюндене находились свободные от венецианского контроля перевалы через Альпы, ведущие на север из «католической долины», известной как Вальтеллина и расположенной к востоку от северной оконечности озера Комо. Франции необходим был контроль над этими перевалами.
Население Франции насчитывало около пятнадцати миллионов человек — меньше, чем могла прокормить густо покрытая лесами земля. Однако оно подвергалось жесткой эксплуатации со стороны местных феодалов, образовывавших многоступенчатую иерархическую лестницу, и часто страдало от нехватки продовольствия, особенно в те годы, когда случался неурожай зерновых — основной сельскохозяйственной культуры. Механизм вертикальной социальной мобильности, позволявший человеку добраться практически до вершин городской общественной иерархии, возник в 1604 г., когда была узаконена существовавшая де-факто возможность передачи по наследству судебных и административных должностей. Должности в суде давали их владельцам дворянский статус с соответствующими социальными и финансовыми (в виде освобождения от налогов) привилегиями, а они теперь были обязаны платить в казну ежегодный взнос — полетту (раulеttе). Выплата полетты позволяла, с некоторыми ограничениями, продать должность или передать ее по на-следству. Эти оплачиваемые должности, к тому же обеспечивавшие положение в обществе, со временем превратились в постоянный источник дохода. Они высоко ценились, и поскольку их создание приносило прибыль и в казну, число их стремительно росло.
На иерархической лестнице эти новопожалованные дворяне, постоянно пополнявшие свои ряды за счет студентов-правоведов и «судейских», занимали место между старым военным «дворянством шпаги» (nоblеssе d`eрee), из рядов которого по-прежнему назначались губернаторы провинций, и сравнительно недавно разбогатевшим и образованным городским купеческим сословием, которое все чаще посягало на традиционную монополию духовенства в административной сфере.
Чувство лояльности у людей этой эпохи имело феодальную, местную или религиозную, но отнюдь не национальную окраску. Провинциальные диалекты, звучавшие из уст бретонцев и провансальцев, гасконцев и эльзасцев, немало препятствовали объединению нации посредством общего языка. Обычаи, формы земледелия, способы эксплуатации природных ресурсов и жизненный уклад сильно отличались друг от друга в разных областях страны; в частности, они зависели от близости региона к морю, климатических различий и плодородия почвы. Обычное право, характерное для севера страны, отличалось от действующего на юге римского или имперского права, а столкновения между католиками и гугенотами продолжались и в период между опубликованием в 1598 г. Нантского эдикта, предоставившего относительную «свободу вероисповедания» гугенотам, и его отменой в 1685 г. Экономические силы дали Франции импульс к обретению благосостояния, которого остальные страны Западной Европы достигли, пока в ней бушевали разрушительные религиозные войны второй половины шестнадцатого столетия, но страна все еще была лишена какого-либо национально-культурного единства. Созданию такого единства Ришелье посвятил всю свою жизнь.
Большая часть имеющихся в нашем распоряжении архивных материалов, касающихся карьеры Ришелье, так до сих пор и не опубликована, но за последнее время появилось достаточно материалов, для того чтобы проследить те ступени, по которым Ришелье поднимался к своему высокому положению, могуществу и богатству. Мы многое знаем о его тонкой и сверхчувствительной натуре, его огромной энергии, напряженной внутренней жизни и замечательных способностях, скрывавшихся за холодной, суровой внешней надменностью, которую хорошо передают парадные портреты кисти Филиппа де Шампеня. В недавнее время внимание биографов привлекли свидетельства, впрочем довольно спорные, демонстрирующие замкнутость и неуверенность Ришелье, его болезненность, подверженность бессоннице, язве и мигреням, с которыми ему постоянно приходилось бороться и которые порой заставляли его впадать в изнурительную ипохондрию. И тем не менее огромное количество материала еще ждет внимания исследователей.
Ришелье был благочестивым, ревностным, заботившимся о своей пастве епископом, а также увлеченным религиозным полемистом. Любая новая биография должна учитывать связь Ришелье с теми течениями в Католическом возрождении, политические и духовные цели которых провозгласили Берюль и его единомышленники. Искренние попытки Ришелье постепенно выпестовать единую национальную культуру, в которой достойную роль смогли бы играть и гугеноты, отказавшиеся от своих политических амбиций, нуждаются в пересмотре с учетом общей ситуации в Европе, где философские идеи «веротерпимости» боролись с принципом единой государственной религии, заключенным в аксиоме «cuius regio eius religio» («чья страна, того и вера»). Личность Ришелье необходимо рассматривать на фоне всей истории Католического возрождения и с учетом расхождения его собственных представлений как с религиозными принципами ораторианцев, получившими дальнейшее развитие в идеях так называемой «французской школы» (eсоlе francaisе), так и с политическими воззрениями, порожденными мистическим богословием Берюля.
В частности, деятельность Ришелье никогда не рассматривали в контексте того культурного оптимизма, который охватил французское общество в первые десятилетия века, когда художники и поэты, романисты и драматурги, философы и архитекторы, воспевая личные достоинства и общественные добродетели, обнаруживали существующую и в наши дни безрассудную веру в безгрешность того, что естественно и инстинктивно, в нравственное и физическое могущество человека, данное ему от природы.
Именно в этой обстановке Ришелье сумел по достоинству оценить силу культурной пропаганды. Он систематически предпринимал попытки поставить под контроль литературную и художественную деятельность в стране, что в свою очередь приводило в движение процесс установления государственного контроля над основными культурными учреждениями Франции. Биографы Ришелье склонны были рассматривать (когда вообще обращали внимание на подобные вопросы) создание академии, официальное покровительство Сорбонне, вытекающее из назначения Ришелье ее попечителем (proviseur), поощрение театра, возведение небывало пышных зданий, политику содействия повсеместному развитию и иезуитских, и независимых образовательных учреждений, неутомимое коллекционирование произведений искусства и интерес к садам лишь как любопытные штрихи, дополняющие более важные сферы его деятельности — политическую, общественную или военную. На самом же деле все это было частью тщательно продуманного плана формирования культурного единства Франции, придания ей национального своеобразия.
Именно волна творческой эйфории, последовавшей сразу за формальным окончанием религиозных войн в 1594 г., породила и грезы Людовика XIII о военных победах, и мечты Ришелье о превращении Франции в страну с единой культурой. Казалось, нет почти ничего невозможного в обстановке, когда королей и принцев повсюду прославляют как мифических героев, наделенных сверхчеловеческим могуществом; когда Филипп де Шампень пишет Людовика XIII, коронуемого самой Викторией, а Рубенс — изображает величественную Марию Медичи верхом на коне и в сопровождении ангелов, несущих всевозможные атрибуты победы, после поражения в стычке при Пон-де-Се; когда брак, наравне с целомудрием, считается основой христианской чистоты, а Декарт утверждает, что нашел надежный путь к всеобщему обретению совершенства как в счастье, так и в добродетели. Мы должны не только осознавать живость и актуальность амбициозной мечты Ришелье о культурно единой Франции, но также понимать, насколько последовательно он использовал мифологизацию образа монарха для укрепления французского трона.
Что же касается искусств, и в особенности их значимости как инструмента пропаганды, то Ришелье был более, чем любой другой из предыдущих монархов или прелатов, лично вовлечен в это. Он использовал все - живопись, литературу, архитектуру, драму, танцы, музыку, скульптуру и декоративное искусство — как средство приведения просвещенного общественного мнения к осознанию национального величия. Только его духовное образование и опыт священника, епископа и главного церковного иерарха не позволяли ему некритично относиться к тем вдохновлявшим его современников проявлениям культурной эйфории, которые он считал несовместимыми с правильно понимаемой христианской доктриной.
Еще в 1626 г., до того как Ришелье приобрел какое-либо реальное влияние, драматургия стала инструментом политической пропаганды. В 1626 г. был задуман брак Гастона, младшего брата короля и наследника трона, и баснословно богатой Марии де Бурбон-Монпансье. Любое потомство мужского пола от этого брака значительно уменьшило бы шансы принца Конде, в то время занимавшего второе после Гастона место в очереди на наследование трона. Семейство Конде, обосновавшееся в Шантильи, естественно, выступало против брака, грозившего увеличить расстояние, отделявшее их от власти, и попыталось создать в обществе негативное отношение к этому событию, заказав величайшему французскому драматургу Жану Мере пасторальную трагикомедию «Сильвия», в которой намеченное бракосочетание критиковалось с большим апломбом. Но спектакль не произвел задуманного эффекта, и Гастон, которому было всего восемнадцать лет, в назначенное время все же женился и в 1626 г. получил титул герцога Орлеанского - честь, традиционно оказываемая наследнику престола. Ришелье, который, взвесив все, примкнул к числу сторонников этого брачного союза, быстро заметил, насколько важным инструментом пропаганды является серьезная драма в неграмотном по большей части обществе. Он стал покровителем и фактически создателем драматургии как уважаемого литературного жанра во Франции.
Ришелье либо сам писал о событиях своей жизни и карьеры, либо подсказывал другим, что писать. «Мемуары», «Политическое завещание», переписка и бесчисленные заметки разных авторов в официальном «Lе Меrсurе frаncаis» и менее строгой «Gazеtte» призваны были выставить в нужном свете те аспекты поступков и мыслей Ришелье, которые он считал необходимым довести до сведения остальных. Тем не менее можно с достаточной точностью восстановить по фрагментам те политические интриги, стратегические ходы и альянсы, которые формировали фон общественной жизни того времени, проанализировать ограничения, которые в разные периоды оказывали влияние на деятельность Ришелье, и установить, сколь много он почерпнул из своего опыта.
Незаурядная сила ума давала ему как поразительную способность улавливать детали, так и широчайшее видение перспектив. Особенно четко он осознавал необходимость и практическую возможность превращения Франции в великую морскую державу, что служило предпосылкой для процветания торговли, отличавшего в те времена Испанию, Англию и Венецию. Он поставил на службу стране свой острый ум вкупе с огромным воображением, в то же время обнаружив неисчерпаемые возможности для личного развития. История его политической деятельности полна интриг, заговоров, предательств, а также умолчаний о том, во что он оказывался втя¬нут благодаря своим личным качествам и политическим взглядам.
Загадка этого человека, которая ставила в тупик и даже отталкивала его современников, не кажется нам неразрешимой. Та личность, которая является нам в конечном итоге, после снятия наслоений противоречащих друг другу исторических оценок, оказывается совсем не такой, как представлялось вначале. Из сообщений дипломатов следует, что блестящий ум этого человека скрывался за неподдельным обаянием. Несомненно, Ришелье был вынужден сдерживать свои истинные эмоции, чтобы убедить короля в необходимости той политики, которую подсказывал ему разум.
Он был предан не столько Людовику XIII лично, сколько богоданному правителю Франции в принципе. Ришелье прилагал все силы к тому, чтобы возвеличить короля, который был. удачливым военачальником, но по натуре своей был склонен к авторитаризму, вздорности, негибкости, крайней обидчивости, мелочности, лишен интеллектуальных способностей и очень мало подходил для управления государством в мирное время. Решающее значение, особенно после 1630 г., приобрело отсутствие у короля сына, который мог бы унаследовать трон, а также его взаимоотношения с матерью, женой, братом и дворянством во главе с принцами крови, потомками двоюродных братьев его отца.
Для того чтобы построить сильную и единую Францию, Ришелье необходима была его знаменитая сеть личных осведомителей. Она охватывала всю Европу, хотя не столько многочисленность или организованность этих осведомителей, сколько искусное использование Ришелье полученной от них информации привело последующие поколения к выводу об их стратегически удачном расположении. На самом деле много важной информации попадало к Ришелье в результате удачного стечения обстоятельств. Он, несомненно, был хитер и безжалостен в использовании собранных им детальных сведений, а также последователен в заметании собственных следов. Он гордился своим умением вкладывать в написанный документ как можно меньше щепетильных с дипломатической точки зрения утверждений.
Он действительно достиг высшего мастерства в искусстве лицемерия и не делал секрета из того, какое значение придавал молчанию, которое слишком часто вынуждало потомков теряться в догадках. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что достижение стратегических целей часто требует сокрытия своих устремлений, и достаточно предусмотрителен, чтобы защитить себя мощным оружием — непроницаемой завесой секретности. Чем дальше, тем больше он стремился собрать и уничтожить свидетельства своих действий и намерений. Он сжег достаточно документов, чтобы мы могли понять, что никогда не узнаем, на какой риск шел Ришелье ради интересов Франции и ее короля. Опасность, безусловно, была велика, и ее оценка заставляет нас по-новому взглянуть на Людовика XIII и Францию под управлением Ришелье.
Политическая власть и личное могущество, которых он требовал и которые он получил, были неразделимы. Ему нужен был политический успех, для того чтобы укрепить личное положение, но он нуждался в личной власти для достижения единства страны с помощью той стратегии, которую, по его мнению, мог провести в жизнь только он сам. Одним из результатов такого переплетения долга и честолюбия была согласованность, если не полное совпадение, его политических и религиозных убеждений. Его ревностное служение Богу не препятствовало направленным на усиление Франции политическим союзам с еретиками, поскольку божественную власть, которой папа был наделен только как глава церкви, в мирских делах полностью олицетворял король. Мы видим Ришелье собирающим силы против армий папы — и в то же время смиренно испрашивающим у папы освобождения от отнимающей много времени церковной обязанности ежедневно читать бревиарий. Его взгляды на разделение духовной и светской власти были крайне радикальными для того времени.
Привычки и вкусы Ришелье были аскетическими. Комнаты дворца Пале-Кардиналь, открытые взорам публики, поражали богатством и великолепием, но обстановка личных апартаментов Ришелье была крайне простой. Он мог щедро угощать гостей, но сам питался скромно. Он стремился к богатству, недоступному для его семьи в былые годы, и получил его, но, в соответствии с усвоенной им аристократической системой ценностей, Ришелье привлекала не роскошь сама по себе, а власть и ее проявления. Централизация финансового, военного и административного контроля были важными составляющими воплощения в жизнь его представлений о могущественной Франции, верной своему богоданному монарху. Он мог быть жестоким и время от времени становился объектом зависти и даже ненависти, но в глубине души оставался идеалистом. Со времени принятия наследственного сана епископа Люсонского в 1607 г. и до самой смерти Ришелье хранил непоколебимую верность своей мечте о Франции, хотя, как очень многие умные и деятельные идеалисты, он порой действовал так, что его методы внушали страх.
Даже на склоне лет Ришелье заботился о том, чтобы действовать в соответствии с волей короля и никогда не узурпировать власть для себя лично. Он был человеком железной самодисциплины, удивительной смелости, проницательного ума, глубоких политических взглядов, в то же время не был лишен душевной теплоты и обаяния. Рассказ о том, как эти качества позволяли ему находить благоприятные возможности, а затем пользоваться ими для воплощения своих замыслов, увлекате¬лен сам по себе. Но он имеет и более широкий смысл. Понимание целей и методов Ришелье необходимо для того, чтобы оценить, насколько за время правления Людовика XIII Франция ушла вперед по пути превращения в единое государство. На этих страницах мы старались показать, что достижения Ришелье стали возможными благодаря появлению во Франции новых культурных ценностей и что самым долговечным наследством, оставленным им королю и стране, служению которым он посвятил всю свою жизнь, было постепенное выковывание французского национального самосознания.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 9
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 04.12.09 04:04. Заголовок: 2. Семейное наследие..


2. Семейное наследие и наследственное епископство
Поместье Ришелье было расположено в лесистой сельской местности в шестидесяти километрах от Тура, на реке Мабль, которая ниже по течению впадала в Луару, тогда более широкую и судоходную, чем ныне. Возникновение этого поместья относится еще к XII в. В 1420 г. оно перешло к семейной паре, чья дочь Перрэн вышла замуж за дю Плесси, и именно сын Перрэн, Франсуа, первым из дю Плесси стал владельцем поместья Ришелье. К концу XVI в. эти земли, отчасти по-прежнему покрытые лесами, отчасти использовавшиеся под пастбища, посадку зерновых и винограда, в основном сдавались в аренду за натуральную оплату. Владельцы Ришелье, как и хозяева соседних поместий, служили в королевской гвардии, а также в войсках представителей знатных дворянских родов из долины Луары.
Семейство дю Плесси традиционно служило Монпансье, а в 1506 г. в результате брака прадеда Ришелье, Франсуа III дю Плесси, ему отошло соседнее поместье Шиллу, находившееся в феодальной зависимости от Монпансье. Из восьми или более детей Франсуа III мы имеем сведения только об Антуане, священнике, который самовольно сложил с себя обязанности церковнослужителя, для того чтобы во время Итальянских войн сражаться в качестве капитана аркебузиров под командованием первого герцога де Гиза - главы боковой ветви правящего дома независимой католической Лотарингии. Своим недавно обретенным влиянием семейство Гизов обязано было любезности двадцатисемилетней красавицы Дианы де Пуатье, которая была фавориткой Генриха II в момент его восшествия на престол в 1547 г. Первый герцог Гиз получил в управление Шампань и Бургундию. Его земли были первыми, которые, не принадлежа принцу крови, стали герцогством-пэрством (duche-pairie)
Антуан дю Плесси стал командиром гарнизона в Шиноне, был произведен в камергеры двора его величества (gentilhomme ordinaire de la chambre du roi) и руководил отрядом, который уничтожил сто безоружных гугенотов в турской церкви в 1562 г. Он был убит в драке из-за проституток на парижской улице 19 января 1576 г. Известен только один близкий родственник Антуана, имевший детей, — это его старший брат, Луи де Ришелье, дед Армана Жана. Он состоял на службе у Монпансье в качестве лейтенанта и в 1542 г. женился на дочери командира своего полка, Франсуазе де Рошешуар.
Род Рошешуаров был древним и благородным, и Франсуаза много времени провела при дворе, так что с точки зрения положения в обществе для Луи де Ришелье этот брак был выгоден. Самый старший из их пятерых детей, также носивший имя Луи, служил в полку сына Монпансье и в положенное время унаследовал владения и титулы Ришелье, равно как и дядину должность лейтенанта в его полку. Однако в 1565 г. он был убит соседом после ссоры из-за старшинства в своем приходе. За него отомстил младший брат Франсуа, отец Ришелье, который устроил засаду у брода, с помощью колеса от телеги вышиб убийцу из седла, а когда тот упал в воду, убил его.
Нам неизвестно, пришлось ли Франсуа предстать перед судом или ему удалось бежать. Такая месть за убийство была слишком заметным событием, чтобы затеряться среди обыденных разбойных вылазок, столь характерных для начальной поры религиозных войн, и было бы странно, если бы Франсуа избежал необходимости испрашивать, по меньшей мере, прощения короля, которое, судя по всему, давалось
почти автоматически. Его брачный контракт с матерью Ришелье Сюзанной де Ла Порт, датируемый августом 1566 г., был подписан в присутствии парижского нотариуса. Поскольку она была единственной дочерью от первого брака Франсуа де Ла Порта, влиятельного адвоката, обогатившегося на службе у Карла IX, и видного члена Парижского парламента, ее жених не мог на тот момент все еще оставаться в немилости у закона.
Парламенты, из которых наиболее влиятельным был Парижский, под юрисдикцией которого находилась треть страны, по преимуществу представляли собой регионально сгруппированные уголовные и гражданские суды, а не политические органы. Но они также имели административные функции, и без регистрации в них никакие законы не имели силы. Высшие должности в парламентах давали дворянство. Парламенты считались суверенными, но получали свою власть путем делегирования ее от короля, который время от времени отклонял их решения. Если король желал лишить парламент юридических полномочий в определенном деле или изменить решение по поводу какой-либо сложной ситуации на свое усмотрение, он пользовался процедурой lit de justice (торжественное заседание парламента в присутствии самого короля), тем самым возвращая себе делегированные права.
Отец Сюзанны, возвысившись на службе у семейства Гизов, стал в 1560 г. членом, а возможно даже и председателем, Парижского совета при Марии Стюарт, которая правила как вдовствующая королева после смерти своего мужа, Франциска II. Но, несмотря на это, Франсуаза де Рошешуар, говорят, неодобрительно относилась к своей невестке де Ла Порт, поскольку ее семья получила дворянство благодаря судейской, а не военной службе. Франсуа де Ришелье упоминается в это время как gentilhomme de la chambre du roi. Сюзанна тем не менее принесла своему мужу значительное приданое в 10 000 ливров - максимум, который в те времена допускался законом, — а также несколько поместий близ Парижа, которые она к тому времени унаследовала от матери.
Контракт предусматривал продажу некоторых из этих земель, для того чтобы восстановить платежеспособность семейства Ришелье, при этом некоторые долги по входившему в приданое имуществу из предыдущих семейных брачных контрактов оставались неоплаченными. В свою очередь Франсуа должен был передать жене в 1572 г. половинную долю в сеньории Шиллу. Сюзанна также унаследовала по смерти своего отца в апреле 1572 г. имущество на сумму в 15 000 ливров. Большая часть этого наследства пошла на выплаты кредиторам, но 3000 ливров были потрачены на приращение земель Ришелье. Поскольку в 1566 г. Франсуа было всего восемнадцать, а Сюзанне пятнадцать лет, их брак был отложен до 1569 г.
Неизвестно, что происходило с Франсуа де Ришелье между актом мести за убийство брата и женитьбой, а также в период между 1569 г. и его назначением главным прево Франции 28 февраля 1578 г., с последующим назначением государственным советником в мае. Обери, первый биограф кардинала, считал, что Франсуа принадлежал к свите будущего короля Франции Генриха III, который согласился занять польский трон в мае 1573 г. Но в течение первых месяцев 1574 г. Франсуа несомненно был в Париже, и вероятнее всего, что его назначение главным прево Франции было наградой за военные заслуги — во время третьей из религиозных войн, которую вел будущий Генрих III, Франсуа служил под началом Монпансье и отличился в победном бою при Монконтуре. Мы знаем, что после смерти дяди Антуана в 1576 г. его повысили в звании до командира полка.
В 1577 г. Франсуа участвует в деликатных дипломатических переговорах на высоком уровне от имени Генриха III. Генрих, брат короля Карла IX и в то время герцог Анжуйский, в 1573 г. принял приглашение на польский трон, но тайно бежал из этой страны, когда в 1574 г. его брат умер и он получил известие о своем восшествии на французский престол. Почти сразу же он начал бесплодные переговоры и с гугенотскими вождями, и с лидерами новой умеренно либеральной Католической партии с целью восстановить мир во Франции. Франсуа, несомненно, был хорошим офицером и искусным переговорщиком, а с начала 1577 г. Генрих III стал приближать к себе и систематически продвигать по службе достойных доверия дворян невысокого происхождения, которые не были замешаны в политические распри высшей аристократии.
Через год Франсуа де Ришель

Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 10
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 04.12.09 23:41. Заголовок: 3. Взлет и падение ю..


3. Взлет и падение юного епископа: 1608—1618
Делегация от Люсонского соборного капитула встретила Ришелье в Фонтене-ле-Конт, в соседней епархии Меллезе, и в конце декабря 1608 г. препроводила его в Люсон. Порожденные нервным перенапряжением мигрени, которые будут досаждать Ришелье на протяжении всей его последующей жизни, в 1608 г. начали усиливаться, и только отвращением, которое вызывала у него мысль об одиночестве и враждебности, ожидающих его в неуютном Люсоне, объясняется то, что он откладывал приезд сюда. Ему исполнилось двадцать три года. При своем официальном вступлении в права епископа он выступил с обращением, в котором выразил надежду на то, что католики и гугеноты в его епархии будут жить в согласии.
По крайней мере раз в году он посещал Париж, а с 1611 года, большую часть которого он проболел, часто гостил у Анри Луи Шатенье де Ла Рошпозе, который в 1608 г. был помощником епископа Пуатье, а с 1611 г. — епископом. Отец Ла Рошпозе сражался плечом к плечу с главным прево, да и сам Ла Рошпозе управлял своей епархией с помощью методов, свойственных скорее военачальнику, чем пастырю. Он любил военную форму и держал личную стражу, а в духовной сфере проявил себя как реформатор, введя в своей епархии пять из новообразованных в начале XVII в. религиозных конгрегации.
Именно как воин и как епископ Ла Рошпозе в 1614 г. защищал Пуатье от Конде, в то время объединившегося с воинствующими гугенотами. Жан Дювержье де Оранн, более известный как Сен-Сиран по названию аббатства, которое Ла Рошпозе даровал ему в 1618 г., написал памфлет в защиту Ла Рошпозе — «Против тех, кто отказывает духовным лицам в праве применять оружие в случае необходимости» (Contre ceux qui disent qu`il n`est pas permis aux ecclesiastiques d`avior recours aux armes en cas de necessite). Дю Плесси знал Сен-Сирана как друга Ла Рошпозе и Себастьена Бутийе, который в то время был каноником Люсона, а с 1614 г. — деканом капитула.
У нас нет сведений о том, что дю Плесси когда-либо пользовался полуразвалившимся епископским дворцом в Люсоне. Иногда он снимал жилье, но по преимуществу жил в своем монастыре в Куссе, совсем рядом с имением Ришелье, а также в епархии Пуатье. Переписка Ришелье свидетельствует о том, что мадам де Бурже покупала и продавала для дю Плесси вещи в Париже. В его письмах к ней, непринужденных по тону и время от времени близких даже к сатире на самого себя, преувеличены те невзгоды, которые ему приходилось терпеть из-за недостатка средств. То он нуждается в серебряной тарелке, чтобы подчеркнуть свое благородное происхождение, то ему приходится чинить старое епископское облачение, поскольку он не может позволить себе нового. Ему не по средствам иметь временное жилье в Париже. У него нет там мебели, меблированные квартиры ему не нравятся, дома же без обстановки очень дороги. Он бы все-таки купил себе дом, если бы нашел достаточно дешевый.
В 1609 г. он пишет: «У меня очень плохое жилье. Здесь нигде нельзя развести огонь из-за дыма... Здесь негде гулять, нет ни сада, ни аллеи, ни чего-либо другого, так что мой дом — это моя тюрьма». Одной из привычек Ришелье, возникшей еще в ранние годы и никогда не изменявшейся (но крайне редко отмечаемой биографами), была его потребность не столько в вольном ветре сельской местности, сколько в свежем воздухе хорошо ухоженного обширного сада, расположенного вдали от городского смрада. Обустройство такого сада стало предметом его особой заботы в дальнейшем, при сооружении Пале-Кардиналя.
Епархия была выделена из провинции Пуату в 1317 г, и была довольно большой по площади, включая по меньшей мере 250 приходов, а возможно, даже вдвое больше. Она не отличалась богатством, и собор, возведенный в XIV—XV вв., находился в удручающем состоянии. Епархиальные доходы — разнообразные ренты, следовавшие из пестрого набора прав, - в 1610 г. были сданы дю Плесси в аренду на девять лет за 13 000 ливров в год. Даже без тех 4000 ливров, которые приходилось отдавать Анри, и платы по счетам за ремонт собора дю Плесси не страдал от нехватки средств. В 1608—1609 гг. Анри передал своему брату аббатство Иль-Шове, которое находилось в его епархии и предоставляло дополнительный, но не определенный в точных цифрах источник дохода. Около 2000—3000 ливров приносили приораты, некоторую помощь также предстояло получить от гугенота Сюлли, губернатора Пуату и министра, который привел в порядок финансовые дела Генриха IV.
Дю Плесси едва успел обжиться в своей епархии, как Генрих IV был убит. В 1609 г. войска Габсбургов оккупировали номинально независимые территории Рейнской области Юлих-Клеве после смерти правившего там герцога. 13 мая 1610 г. Мария Медичи была провозглашена королевой Франции и получила возможность править как регентша, пока Генрих IV вел свою армию против имперских войск. Она должна была торжественно вступить в Париж в воскресенье, но в пятницу, 14 мая, около 4 часов дня Равальяк убил Генриха IV за то, что тот собирался начать войну против братьев-католиков. В результате брака Генриха и Марии Медичи, посредником в котором выступал Климент VIII, родилось шестеро детей; старшим из них и наследником трона был будущий Людовик XIII, родившийся 27 сентября 1601 г. В описываемое время ему еще не исполнилось и девяти лет.
Мария Медичи действовала быстро и получила регентство прежде, чем на него успел заявить права кто-либо из принцев крови. Принц Конде, сын Анри I Конде, недавно умершего кузена короля, был в плохих отношениях с Генрихом IV и скрывался в Милане, принадлежавшем враждебной Испании. Что касается двух других двоюродных братьев, то старший из них Франсуа, принц Конти, молча согласился с регентством королевы-матери, а второго - Карла, графа Суассонского — не было в Париже.
Так случилось, что в день убийства проходила сессия парламента, хотя его президент и главный судья лежал дома с приступом подагры. Он немедленно приехал, вызвав тех представителей пяти других парижских судов, которых удалось найти. Герцог д'Эпернон, командующий французской пехотой, председательствовал по праву старшинства, и хотя постановления этого собрания не имели конституционной силы, около половины седьмого вечера Мария Медичи была единогласно признана регентшей. Это было решение влиятельных парижан, которое должно было стать окончательным. Конституционность была обеспечена на следующий день с помощью процедуры lit de justice. Конти и шестилетний сын графа Суассонского присутствовали на заседании вместе со всеми кардиналами, епископами и пэрами, которых только удалось собрать. Никто не слушал восьмилетнего короля, но именно по его приказу председатель суда Сийери облек его мать полномочиями регента.
Детство будущего Людовика XIII нельзя было назвать счастливым. Он был старшим из шестерых детей Генриха и Марии Медичи, которая была женщиной грубой, вульгарной, не блиставшей умом и абсолютно лишенной какой-либо изысканности и личного обаяния. У нее совсем не было друзей, за исключением ее соотечественницы Леоноры Галигаи и ее супруга, флорентийца Кончино Кончики. Однако Мария была плодовитой. И это было особенно важно для французской монархии, поскольку не только первая жена Генриха IV, Маргарита Валуа, не родила ни одного ребенка, но и из венценосных жен трех предыдущих королей, Генриха III, Карла IX и Франциска И, только Елизавета Австрийская, супруга Карла IX, смогла произвести на свет законнорожденное дитя - дочь, чей пол препятствовал наследованию престола.
Ришелье в своих «Мемуарах» пишет, что услышал об убийстве в Куссе от Себастьена Бутийе. Он всерьез предполагал, что вместо спокойной передачи власти, которая имела место в действительности, в обществе начнутся беспорядки, однако регентша не просила дю Плесси о помощи и не желала ее. Другие, вроде Ла Рошпозе, спешили заявить о себе и занять место в ее окружении, посылая ей рапорты о передвижениях войск и о собраниях дворян. Дю Плесси пошел еще дальше, по собственному почину направив клятву верности от собственного имени и от лица своего духовенства. Когда придет время, дю Плесси, известный в Париже как брат Анри («le frere de М. de Richelieu»), найдет себе место при дворе, но скорее с помощью Анри и мужа их сестры Франсуазы, Рене де Виньеро, сеньора дю Пон-Курле, чем благодаря собственным усилиям. Анри де Ришелье был достаточно умен, для того чтобы не передавать Марии Медичи раболепное письмо и письменную присягу своего брата, предлагающего свои услуги и выражающего соболезнования. В этот раз обаяние дю Плесси, побежденное честолюбием, превратилось в подобострастие.
Бутийе написал дю Плесси, что тот не должен ничего говорить, но не смог помешать тому, чтобы он широко известил окружение регентши о своем намерении приехать в Париж и принести присягу. Бутийе раздал эти письма. Дю Плесси приехал в Париж и провел там большую часть второй половины 1610 г., испытывая немалое огорчение от отсутствия каких-либо намерений дать ему должность при дворе, которой, по его мнению, он был несомненно достоин. Он вернулся не в Люсон, а в Куссе и старался побороть обиду с помощью активной деятельности, рассылая неудобочитаемые и плохо продуманные письма своим главным викариям, подчиненным ему, но старшим по возрасту, а также ведя более обдуманную, но по-прежнему бурную переписку с теми, кто мог сейчас или в будущем содействовать его карьере.
Генрих IV готовился не только оккупировать Юлих, но и поддержать герцога Савойского в его военных действиях против находившегося под испанским владычеством Миланского герцогства. За исключением талантливого, но остававшегося гугенотом Сюлли, Мария Медичи сохранила всех доставшихся ей по наследству советников и под их влиянием согласилась с присоединением Юлиха к империи 2 сентября 1610 г. и полным выходом Франции из кампании против Милана, вынудив Савойю искать защиты у испанцев.
Мария Медичи действительно не нуждалась в услугах, которые настойчиво предлагал ей юный епископ Люсона, но игра стоила свеч, и его шаги были предприняты в подходящий момент: к 1611 г. расходы на содержание двора выросли вдвое. Личные амбиции удовлетворялись на беспрецедентном уровне. Среди тех, кто извлек выгоду из ситуации, были названая сестра Марии Медичи, Леонора Галигаи, и ее муж- флорентиец Кончино Кончини, к сентябрю 1610 г. уже ставший, по свидетельству испанского посла, фаворитом Марии Медичи. Не упуская ни одной возможности обогащения, Кончини приобрел титул маркиза д'Анкра, пост наместника Пикардии (9 февраля 1611 г.) и должность постельничего королевы. Однако к 1612 г. среди высшего дворянства стало вновь усиливаться враждебное отношение к регентству. Несмотря на все попытки купить их расположение, аристократы возвращались в свои провинции и собирали личные армии.
Дю Плесси вернулся в Париж в 1611 г., сняв дом у Дени Бутийе. Ему удалось получить патентные грамоты на учреждение семинарии, зарегистрированные парламентом, и разрешение на наследование недавно умершей настоятельнице монастыря Фонтевро в его епархии, для чего потребовалось монаршее одобрение. Большую часть этого года он был болен, но при этом все-таки вел переговоры с Мериком де Виком, королевским советником, в обязанности которого входило улаживать конфессиональные споры в Пуату. Официальные круги Парижа, обеспокоенные собранием гугенотов в Сомюре в 1611 г., начали с большим одобрением относиться к епископской деятельности дю Плесси.
Хотя дисциплинарные декреты Тридентского собора не были обнародованы в Люсоне до 1622 г., дю Плесси управлял своей епархией именно в их духе. Он нуждался в просвещенном и передовом клире, способном доказать несостоятельность теологических позиций гугенотов, а соответственно - и в определенном сотрудничестве с консервативным капитулом, который считал, что новый епископ узурпировал его права. Дю Плесси предложил основать семинарию, он был твердым и внимательным администратором, деспотичным по нраву, но готовым много работать и достигать своих целей в основном с помощью обаяния. А между тем его честолюбие хотя и не позволяло ему пока прямо использовать политическое влияние для достижения личных целей, но, несомненно, побуждало к приобретению более высокого статуса и больше-то количества денег. Он внимательно следил за появлением новых, более привлекательных епископских вакансий. Многие из религиозных учреждений его епархии контролировались извне, некоторые зависели от крупных аббатств, другие же обеспечивали доходом, часто через посредников, несколько знатных французских семейств. Монастыри религиозных орденов не подчинялись его юрисдикции, однако, как и многие епископы-реформаторы его поколения, в частности Ла Рошпозе, дю Плесси находил выход, привлекая в свою епархию новые конгрегации, не обладающие подобным иммунитетом и предназначенные для сугубо пастырских целей (как, например, монашеская организация визитандинок, основанная в 1610 г. Жанной Франсуазой де Шанталь и Франциском Сальским). В 1611 г. Берюль, в чьей системе духовных ценностей особый упор делался на важность иерархии духовенства и концепцию «служения», создал французскую общину ораторианцев — не связанных монашеским обетом священников — по модели Оратории, основанной в Риме Филиппом Нери. Относясь с неприязнью к традиционным монашеским обетам и к освобождению монастырей из-под епископальной юрисдикции, он намеревался наладить систему образования священников, и дю Плесси тут же пригласил французских ораторианцев в свою епархию. К июню 1612 г. многие члены Оратории стали его частыми гостями, проводя в его епархии по 5—6 месяцев подряд.
Дю Плесси также пригласил к себе монахов из ордена капуцинов — ответвления ордена францисканцев, — которые со временем основали монастыри в Ле Сабль д'Олонь (1616) и самом Люсоне (1619). Капуцины работали здесь еще до прибытия дю Плесси, и в 1610 г. они образовали в Турени самостоятельную «епархию» с собственным главой. С 1613 г. им был отец Жозеф (Франсуа ле Клер дю Трембле), зловещий «серый кардинал», уже тогда друживший с Берюлем, а позже ставший для Ришелье близким другом и главным советником по иностранным делам.
После первого (и весьма малолюдного) епархиального синода 1609 г. дю Плесси предпринял объезд приходов своей епархии, а в 1613 г. издал несколько синодальных декретов, в основном касающихся церковных облачений, дисциплины, занятий и образа жизни, нежелательных для священников, а также норм поведения, чтения проповедей, отправления служб и ведения дел в приходах. Именно этого и можно было ожидать от ревностного молодого епископа, стремящегося провести в жизнь реформы Тридентского собора и вынужденного восстанавливать религиозную организацию епархии, пострадавшую от грабежей периода религиозных войн и изрядной небрежности в управлении.
Многие из установлений, касающиеся облачения и поведения священников, содержания ими женщин-домработниц и их права проповедовать, проводить венчания и принимать исповеди, просто повторяли общие нормы церковной дисциплины, часть которых уже явно вышла из употребления. С другой стороны, новаторским начинанием дю Плесси, осознававшего опасность назначения некомпетентного и недостойного духовенства, было стремление ввести конкурсный отбор для претендентов на вакантные приходы, как и было рекомендовано Тридентским собором.
Дю Плесси не всегда удавалось наложить вето на решение тех, в чьей власти было представлять кандидатуры на должность приходских священников, но патентные грамоты 1611 г. на учреждение семинарии позволяли ему собирать налоги в размере 3000 ливров с бенефициев, стоивших более 800 ливров в год. Второй комплект патентных грамот, полученный в августе 1613 г., распространял этот налог на всех держателей бенефициев, за исключением приходских священников, но дела семинарии, обустроенной за личный счет дю Плесси, едва сдвинулись с мертвой точки. Парижский парламент отказал в регистрации второго комплекта патентных грамот по настоянию капитула, так все еще и не смирившегося с назначением дю Плесси. Глава семинарии ушел в отставку, и дю Плесси передал ее ораторианцам, однако этот проект постепенно заглох.
Уже в эти ранние годы своего епископства дю Плесси активно включился в полемику с гугенотами. Последние имели очень сильное влияние в Люсоне и стремились, в частности, построить храм прямо напротив собора и хоронить своих умерших единоверцев на католических кладбищах. С 1609 г. из Люсона в Париж шли жалобы на неуважение законных прав католиков, свидетельствующие не только о неутихающей вражде двух общин, но и о том, что в некоторых частях этой епархии католическая вера еще не была восстановлена в принципе.
Именно в связи с этим у дю Плесси завязались отношения с Ричардом Смитом. Смит, католический полемист, работавший в Париже и выступавший против английского короля Якова I, впоследствии вызвал враждебность иезуитов, пытаясь лишить их английскую миссию освобождения из-под епископальной юрисдикции. В 1624 г. Ришелье сделает Смита главой английской миссии духовенства этой епархии, и в течение двенадцати лет будет пользоваться его помощью в дискуссии с гугенотами.
Дю Плесси считал религиозные брошюры собственного сочинения и те, на написание которых он вдохновлял "других, важнейшей частью своей пастырской деятельности, даже не отдавая себе отчета в том, какую основу для его дальнейшего карьерного продвижения они закладывают. Двадцатистраничные «Синодальные ордонансы» 1613 г. появились вместе с краткими наставлениями для духовников (Briefve et fecile instructions pourles confesseurs), подписанными Жаком де Флавиньи — главным викарием, которого позже дю Плесси пожелает сделать своим коадъютором. Наставления, изложенные на 78 страницах, были построены на десяти евангельских заповедях и предписаниях церкви, требующих выполнения обязанностей перед Богом, церковью, государем и страной. Брошюра содержала собственную доктрину епископа. Он рекомендовал проводить богослужения на народном языке, был сдержан по отношению к гугенотам, но не допускал участия католиков в гугенотских обрядах, смешанных свадеб или похорон по церковному обряду для еретиков. Дю Плесси придерживался того либерального взгляда (за который позже его будут критиковать янсенисты), что хотя раскаяние в грехах, основанное на страхе перед муками ада («неполное раскаяние»), хуже, чем раскаяние, вызванное сожалением о нанесенном Господу оскорблении («искреннее раскаяние»), оно тем не менее является достаточным основанием для отпущения их церковью.
Более всего важна в Briefve et facile instructions трактовка отношений между мужчиной и женщиной. Кокетство позволительно, если предполагается, что оно приведет к браку, равно как и любовные письма. Прошло всего четыре года, с тех пор как Франциск Сальский поразил всех, допустив использование косметики и танцев в своем «Введении в благочестивую жизнь» (Introduction a la vie devote) и включив в эту работу главу «О непорочности брачной постели» (De L`honnetete du lit nuptial). Это был еще один пример гуманизации последовательно антисексуальной духовной доктрины позднесредневекового католицизма, а также зарождения веры в то, что инстинктивные, природные стремления могут привести к обретению добродетели. Подобное направление мыслей было основной характерной чертой процесса изменения системы ценностей, имевшего место во французской культуре.
«Наставление христианина» (Instruction du chrestien), которое Ришелье написал в 1618 г., по преимуществу является руководством для проповедников и касается важнейших вопросов христианской жизни. Те, которые касаются веры, изложены в учениях апостолов, а те, которые касаются поведения, - в десяти заповедях и предписаниях церкви. В работе показано, как христианин может получить от Господа силу, для того чтобы следовать всем этим нормам. В основе этого лежат богословские представления о том, что во власти человека, с помощью Божьей благодати, определить свою участь после смерти.
В 1618 г. дю Плесси, верный евхаристическому благочестию Католического возрождения, также подчеркивал важность частых причащений, решительным защитником которых поначалу и столь же решительным противником впоследствии был Сен-Сиран. Дю Плесси также заботился о распространении идеи верности Святому Причастию, что было характерно для знаменитого монастыря Пор-Рояль под управлением Себастьена Заме, до того как обязанности исповедника в нем принял на себя Сен-Сиран. Заме также основал женский монастырь, известный как Общество Святых Даров. Частые причащения и неотделимая от этого верность Святому Причастию ярко окрашивали общественные аспекты церковной жизни возрождения и были среди тех атрибутов, которые впоследствии янсенистское благочестие будет отвергать.
Поначалу не справившись с раздражением, вызванным несостоятельностью его попыток привлечь к себе внимание со стороны окружения Марии Медичи, дю Плесси впоследствии смягчил свой подход к подчиненным, в оправдание ссылаясь на свое здоровье. Обаяние и учтивость снова вернулись к нему, восстановилось и уважительное отношение к нему в епархии. Дю Плесси планировал новую атаку, но на этот раз на политическую власть. Его демарш, проведенный, несомненно, под руководством брата Анри, был, как мы теперь можем увидеть, не лишен определенного риска.
В конце 1611г. дю Плесси попытался добиться избрания себя делегатом от церковной провинции Бордо на ассамблею духовенства, которая должна была собраться в Париже в мае следующего года. Он написал два письма Франсуа де Сурди, кардиналу-архиепископу Бордо, и послал ходатайствовать за себя своего друга Себастьена Бутийе, в то время бывшего каноником Люсонского капитула. Дю Плесси не преуспел в своем начинании, зато сам Бутийе был выбран представителем от низшего клира. Дю Плесси должен был присутствовать в парламенте на судебном процессе, касающемся епархиальных доходов, и в начале 1612г. снова приехал в Париж. В марте 1612г.— месяце, в течение которого дю Плесси, как мы знаем, читал проповеди при дворе, — он мог также присутствовать на соборе в Сане, созванном дю Перроном для того, чтобы осудить откровенный галликанизм Эдмона Рише, с 1608 г. главы (синдика) факультета теологии, который активно агитировал за независимость французской церкви от Рима.
По-видимому, дю Плесси пришлось внезапно покинуть Париж, отказавшись от приглашения прочесть проповедь в Лувре в Пасхальное воскресенье, для того, чтобы сообщить об угрозе восстания под руководством гугенотского лидера герцога де Рогана, женатого на дочери Сюлли. Его краткое возвращение в Париж в 1613 г., под предлогом повторного обсуждения с англиканскими священниками условий приема к нему на службу Ричарда Смита, очевидно, дало ему возможность снова появиться при дворе. Вполне вероятно, что он встречался с Кончини. 2 октября 1614 г. Людовика XIII, которому исполнилось тринадцать лет, должны были объявить совершеннолетним на торжественном заседании парламента (lit de justice). Герцог Майенский, последний выдающийся лидер Католической лиги, умер в 1611 г, а граф Суассонский, самый младший из кузенов Генриха IV, — в 1612 г. В конце 1611 г. в возрасте четырех лет умер второй сын Марии Медичи. Вследствие этого ее третий сын, Гастон, родившийся в 1608 г., становился главным претендентом на престол, до тех пор пока Людовик ХШ не обзаведется прямым потомством мужского пола, а Конде, самый непопулярный из принцев крови, — вторым в очереди на трон. Эта ситуация, сохранявшаяся до рождения будущего Людовика XIV в 1638 г., оказала решающее влияние на карьеру Ришелье и его политические методы.
В феврале 1614 г. дю Плесси сделал заявку на свое участие в политических делах, написав письмо, в котором высказал полную поддержку Кончини. Он шел на огромный риск. Существовала вполне реальная возможность того, что Мария Медичи потеряет свое регентство и оно перейдет к Конде, что страна погрузится в пучину гражданской войны, что скандальное продвижение столь открыто стремящегося к личной выгоде авантюриста-однодневки, каковым был Кончини, в то время уже ставший маршалом Франции, или возвышение при дворе человека невысокого происхождения, с отсутствием должного воспитания, а также высоких моральных, интеллектуальных и личных качеств, сочтут недопустимым и не заслуживающим поддержки.
Возникает впечатление, что дю Плесси выступал не столько на стороне тех, кто, по его представлению, принадлежал к партии победителей, сколько на стороне монарха, которого священное миропомазание наделило правом управлять Францией. Письмо, адресованное Кончини, было настоящим вызовом судьбе, изящным и дерзким. От написанного нельзя было бы отречься, если бы дело пошло не так, как было задумано. «Я только прошу Вас поверить, что мои обещания всегда будут выполняться и что, пока Вы продолжаете оказывать мне честь своей благосклонностью, я буду посвящать всего себя службе Вам». Дю Плесси повезло. Он наконец добился признания, которого так жаждал.
Принцы, все более и более подпадавшие под влияние Конде, в мае 1614 г. заключили договор в Сен-Мену, вынудили Марию Медичи созвать Генеральные штаты и тем самым унизили ее, поставив ее власть под общественный контроль. В соответствии с этим договором ей также пришлось выплатить принцам огромную компенсацию за расходы, которые они понесли, собирая против нее армии, и распустить собственные войска в ответ на роспуск их людей. 27 сентября Людовику XIII исполнилось тринадцать лет. Объявление его совершеннолетним 2 октября в Париже автоматически превращало любое восстание против него в государственную измену. Он подтвердил права своей матери Марии Медичи на управление королевством. Регентша стала теперь королевой-матерью.
Генеральные штаты собрались в Париже в конце октября. Ла Рошпозе с помощью Дювержье провел успешную кампанию по выбору дю Плесси представителем от духовенства провинции Пуату. От первого сословия — духовенства — было избрано 140 депутатов, в том числе пять кардиналов, семь архиепископов и сорок семь епископов. Дворянство было представлено 132 депутатами, а третье сословие — 192, из которых около трети на самом деле были дворянами, а многие из остальных владели сеньориями. Простое крестьянство фактически не было представлено вообще.
Давление со всех сторон на Ришелье будет только возрастать, но отныне и впредь он не проявит никаких признаков сомнения в том, что его религиозный долг поддерживать короля полностью согласуется со стремлением к личному обогащению, признанию, власти и высокому положению в обществе. Он был твердо уверен, что поддержка короля, не просто земного монарха, но полубожественного властителя, является его религиозным долгом, и именно преданность королю открыла для него путь к огромному богатству и неограниченной политической власти. Но его слова и поступки после 1615 г. явственно свидетельствуют о том, что стремление к власти и богатству вряд ли были более сильным мотивом, чем взятый на себя долг. Его отцу удавалось довольно хорошо сочетать верность долгу с образом действий, который, если бы не помешала внезапная смерть, привел бы его к власти и богатству.
Позже дю Плесси пренебрежительно охарактеризует Генеральные штаты как простую популистскую ширму, за которой скрываются заранее принятые решения элиты. Возможно, сходные мысли посещали его и в 1614 г., однако это не означало, что штаты нельзя было использовать с выгодой для себя. Это была возможность доказать собственную полезность высшему духовенству, которое составляло большинство среди представителей первого сословия, — кардиналам и старшим епископам. Дю Плесси, избранный для произнесения вступительной речи, был одним из многих епископов, которые вели переговоры от имени духовенства с представителями двух других сословий, но его дипломатические задачи ограничивались незначительными делами, не включали в себя участие в придворных дискуссиях и не привлекли внимания иностранных или французских комментаторов.
15 января 1615 г., во время работы штатов, в Париже был подписан брачный контракт между братом дю Плесси - Анри - и Маргаритой Гюйо. Судя по тому факту, что со стороны Анри было только двое подписавшихся — дю Плесси и Рене де Виньеро, - положение Анри при дворе по-прежнему оставалось слишком скромным, чтобы он мог оказать брату существенную помощь в достижении его целей, но дю Плесси уже нашел ту благоприятную возможность, которую искал. Несомненно, благодаря тому, что в публичных выступлениях он оставался бескомпромиссным в таких вопросах, как королевский и папский суверенитет или взимание налогов с владельцев должностей, а также потому, что он считался persona grata при дворе и у наиболее уважаемых представителей высшего духовенства — Сурди и дю Перрона, — дю Плесси смог добиться того, что ему поручили прочесть заключительную речь и представить петиции от лица духовенства на закрытии Генеральных штатов 23 февраля 1615 г.
Его речь, основанная на уже обсуждавшихся мнениях и аргументах обеих сторон, а также на зафиксированном письменно замечании дю Перрона на предшествовавших дебатах, длилась более часа, однако в ней не прозвучало никаких оригинальных идей. Это подтверждает, что дю Плесси стремился не к переменам, а лишь к определенному признанию его собственных способностей. Наиболее важные его тезисы касались выполнения декретов Тридентского собора во Франции. Он оспариват мнение сторонников галликанства о том, что на высшие светские должности во Франции не следует назначать лиц духовного звания, подверженных сильному влиянию Рима, и восхвалял королеву-мать, призывая к восстановлению католической религии в Беарне, родной провинции Генриха IV. Он также выразил одобрение матримониальных соглашений, заключенных с испанским королевским домом, в соответствии с которыми Людовик XIII должен был жениться на испанской инфанте Анне Австрийской, а старшая из его младших сестер Елизавета — выйти замуж не за принца Пьемонтского, как планировалось ранее, а за старшего сына короля Испании, которому со временем предстояло стать Филиппом IV Испанским.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 12
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 04.12.09 23:50. Заголовок: Принцы довольно наив..


Принцы довольно наивно, но не совсем безосновательно, надеялись, что штаты восстанут против Марии Медичи и ее итальянского фаворита и выскажутся в пользу старой модели собрания нотаблей. У них не было общего понимания того, насколько одиозными стали для новой буржуазии феодальные общественные механизмы, и они не осознавали, что сами провоцируют возникновение такой модели центральной власти, которая приведет Францию к установлению абсолютной монархии почти на два столетия.
24 марта 1615г. был зачитан ответ короны на петиции трех сословий. В нем было объявлено об отмене продажи и наследования должностей, а также droits annuels — пошлины, которую ежегодно должны были платить владельцы должностей и которая, по оценкам, позволяла собрать полтора миллиона ливров. Это вызвало негодование независимых судов, поскольку они зависели от стабильности института владения должностями и от их денежной стоимости. Предполагалось уменьшить количество пенсионов, которые вели Францию к разорению, и образовать новую судебную палату для сбора сведений о налоговых контрактах и контроля над ними. Но для того чтобы успокоить общество, этого было недостаточно. Высшее дворянство, за исключением Гиза, что весьма примечательно, разъехалось только для того, чтобы начать строить заговоры против Марии Медичи.
Иными словами, королевский ответ на петиции сословий был излишне радикальным, 13 мая в связи с реакцией государственных чиновников продажа и наследование должностей были восстановлены, вместе с droits annuels, по меньшей мере до конца 1617г. Парламент уже решил выдвинуть дальнейшие претензии, содержавшие прямые нападки на Кончини, и почти достиг соглашения о созыве собрания пэров с Конде, который на самом деле этот парламент презирал. Государственный совет (conseil d`etat) ответил напоминанием парламенту о том, что его функции являются чисто судебными. Он не наделен ни исполнительной властью, ни правом выражать свое мнение по политическим вопросам. И 31 июля 1615 г. Кончини, теперь уже маршал д'Анкр, был уполномочен подавить мятеж принцев.
Теперь Конде вступили в союз с гугенотскими лидерами, и только защита армии Гизов позволила королеве-матери обменять свою дочь на испанскую инфанту на реке Бидассоа, по которой проходила часть границы между Францией и Испанией. Во время поездки туда двор провел большую часть августа и сентябрь в Пуатье и вынужден был оставить заболевшую принцессу Елизавету на попечение дю Плесси, предоставив епископу соблазнительную возможность написать серию льстивых писем Марии Медичи о здоровье ее дочери. Похоже, что именно в это время дю Плесси, не присутствовавшему на собрании духовенства, которое проводилось в период между маем и августом 1615 г., и вернувшемуся в Куссе самое позднее в начале апреля, пообещали должность чиновника, ведающего раздачей милостыни, при дворе Анны Австрийской. Это обещание было официально подтверждено в ноябре. Жалованье составляло всего 300 ливров, но обязанности были необременительными, а сама должность обеспечивала ее владельцу достаточно надежное положение при дворе.
Следует отметить, что это назначение свидетельствует о том, сколь скромное место отводилось дю Плесси, поскольку соответствующий пост при дворе самой Марии Медичи оставался вакантным после ухода с него кардинала Бонци в 1615 г. Кажется наиболее вероятным, что дю Плесси был принят в штат придворных Анны Австрийской из-за того, что этот пост был только что создан и не нужно было никому платить за него. В 1617 г. дю Плесси продаст должность Себастьену Заме, тогда епископу Лангра, за 60 000 ливров наличными и имущество дополнительной стоимостью в 10 000 ливров. Большая часть вырученной суммы пошла на то, чтобы обеспечить три четверти приданого его двадцатидевятилетней сестре Николь, вышедшей замуж за маркиза де Брезе в январе 1618 г.
В январе 1616 г. на обратном пути от испанской границы двор ненадолго останавливался в Пуатье, но дю Плесси не принимал никакого участия в переговорах между двором и Конде, имевших место в феврале—марте в Лудене, совсем недалеко от поместья Ришелье. Отец Жозеф, который приобщился к светской политической жизни в 1615 г., будучи посредником у Конде и Марии Медичи, был вовлечен в эти переговоры и, несомненно, информировал дю Плесси об их продвижении. Дю Плесси последовал за двором в Париж в мае, после того как тот сделал остановки в Туре и Блуа, но в первые два месяца 1616 г. дю Плесси (или, возможно, Анри) жаловался на ущерб, причиненный семейному имуществу войском Конде.
Переговоры между Конде и правительством были проведены под руководством государственного секретаря Вильруа в феврале—мае 1616 г. и завершились заключением Луденского договора от 3 мая 1616 г., выгодного для Конде. Вильруа, в частности, согласился с требованием Конде сместить Кончини с поста наместника Пикардии и губернатора Амьена и вручить самому Конде полтора миллиона ливров, место в совете, Берри и крепость Бурже. Кончини немедленно лишил Вильруа поста члена совета, хотя потребовалась пара месяцев, для того чтобы освободить его от выполняемых функций.
В конце мая дю Плесси был назначен государственным советником (conseiller d`etat). За эту должность ему, по-видимому, тоже не пришлось платить, поскольку она по-прежнему формально принадлежала Вильруа, 16 мая канцлер Сийери, который не мог быть смещен конституционным путем, был вынужден вручить печати, которые обычно находились в его ведении, Гийому дю Вэру, знаменитому оратору, моралисту и философу-неостоику, которому Генрих IV в 1596 г. пожаловал губернаторство в Провансе. Пюизье, сын канцлера, потерял свой пост государственного секретаря по иностранным делам.
Эти меры заметно упрочили положение Кончини. Он был назначен наместником Нормандии, губернатором которой была сама Мария Медичи, и губернатором Кана и Пон-де-л'Арш, получив при этом денежный подарок на сумму в 300 000 ливров. Когда Конде переехал в Париж в конце июля 1616 г. и быстро занял главенствующее положение в совете, его популярность — отчасти являвшаяся следствием всеобщей ненависти к Кончини — была столь велика, что это делало его серьезным соперником Марии Медичи в борьбе за власть. Однако Конде недоставало сильных политических союзников, поскольку принцы не доверяли друг другу, и, следуя совету Клода Барбена, нового генерального контролера финансов (controleur-general des finances), королева-мать приказала арестовать его 1 сентября. Конде освободили только в октябре 1619 г.
Затем королева-мать продолжила избавляться от советников, доставшихся ей по наследству от Генриха IV, уволив 25 ноября даже дю Вэра. Путь был расчищен, и Кончини теперь мог назначать на важные посты своих людей. В их число входил и епископ Люсонский, который уже с июня вел успешные переговоры с Конде от имени двора и к этому моменту имел резиденцию в Париже. Регентша сдержала свое обещание об обеспечении Ришелье важного места в королевском совете.
25 ноября, когда у дю Вэра изъяли печати, дю Плесси занял освободившееся место государственного секретаря и формально был уполномочен вести иностранные и военные дела. Это принесло ему 17 000 ливров, к ним следует добавить 2000 ливров, которые он получал как член королевского совета, и специальный пенсион в 6000 ливров, выплачиваемый королем. Венецианцы, испанцы и английский посол считали это назначение победой испанцев и папы, поскольку в их представлении дю Плесси прочно ассоциировался с политическим крылом, представленным ведущими фигурами Католического возрождения, хотя сам дю Плесси старался выказывать беспристрастное отношение как к испанцам, так и к гугенотам. Несмотря на то, что он был самым молодым членом совета, он с успехом отстаивал свое епископское право старшинства.
Как министр, дю Плесси обращал особое внимание на интересы Франции на Севере Италии, но в целом стремился к миру. Он предлагал французское посредничество в разнообразных конфликтах, но и венецианцы, и савойцы отказались от этих услуг, не веря в силу и стабильность администрации Кончини и предпочитая иные пути ведения переговоров. Он также мало что мог сделать для того, чтобы предотвратить задевающую интересы Франции выплату компенсации испанским Габсбургам за их согласие на переход имперской короны к правителю Штирии Фердинанду и к австрийской линии дома Габсбургов. Его основная деятельность сводилась лишь к заверениям соседних держав в том, что политика французских властей будет оставаться открытой, что испанские браки не определяют общую линию внешней политики, а также к убеждению иностранных сторонников гугенотов не позволять их французским единоверцам набирать наемников за границей.
Возможно, дю Плесси написал датированное 17 января 1617 г. письмо от имени короля в ответ на манифест герцога Майенского, после того как мятежные принцы начали собирать армии. «Декларация Короля о подавлении новой смуты в его королевстве» (Declaration du roy sur le subject des nouveaux remuemens de son royaume) от середины февраля определенно принадлежит перу дю Плесси. Агрессивный тон обоих текстов основан не на логических аргументах, а на представлениях об абсолютном королевском авторитете — мистическом качестве, которым облечены законные монархи. В это время еще не возникло никаких явных размолвок между юным королем и его матерью, но неприязнь Людовика XIII к Кончини становилась все более очевидной.
С какой бы силой дю Плесси ни стремился к признанию, богатству и возможности применить свои таланты на практике, он посвящал себя укреплению de facto и de jure власти законного монарха, чьи личные недостатки, по-видимому, он уже хорошо видел. В связи с этим он совершенно обоснованно ищет общества Клода Барбена, генерального контролера финансов, который убедил его не отказываться от Люсонского прихода после назначения министром в 1616 г., чего, в свою очередь, сильно желал Кончини, поскольку эта отставка сделала бы дю Плесси в высшей степени зависимым от него самого.
Кончини, обидчивый и высокомерный, не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении королевы-матери. Его интересы заключались в деньгах и власти, а не в управлении, и большую часть первой половины 1617 г. он провел в Нормандии. Дю Плесси, избегавший открытых нападок на Кончини, тем не менее имел достаточную свободу действий, хотя его «Мемуары» свидетельствуют о том, что он находил смены настроений Кончини утомительными, и вполне вероятно, что, как позволяют предположить некоторые источники, он и Барбен тщетно испрашивали у Марии Медичи разрешения уйти в отставку. В то время, по-видимому, все еще с искренним стремлением служить королю, дю Плесси предпринимал энергичные попытки укрепить три королевские армии так, чтобы они могли противостоять принцам, и воспользовался помощью брата, чтобы доставить королевский указ Монтиньи, управлявшему провинцией Ниверне.
В январе 1617г. высшее дворянство снова начало собирать войска против Кончини. Часть их собралась в Суассоне: армия герцога Буйонского — 6 января 1617 г., а герцога Неверского — позже в этом же месяце. К ним присоединились герцоги Вандомский и Майенский. Но Мария Медичи подала свой умиротворяющий голос. Общего восстания не последовало, и после манифестов, протестов и демонстрации силы с обеих сторон гранды вернулись ко двору. Некоторые из деклараций, подписанных королем, были не только написаны дю Плесси, но и подписаны им как государственным секретарем. Кончини тем не менее смог бы выжить, если бы не внезапное возвышение королевского сокольничего герцога де Люиня и не одобрение, которое встретил юный король со стороны своего кумира, друга и наперсника, каковым тот вскоре стал. Пятнадцатилетний Людовик XIII, подталкиваемый тридцатидевятилетним Люинем, 24 апреля 1617 г. приказал арестовать Кончини.
Кончини должен был предстать перед парламентом, но за «сопротивление при аресте» был убит тремя пистолетными выстрелами в голову маркизом де Витри, капитаном гвардии, и двумя другими известными офицерами, которые затем пронзили его тело кинжалами и отшвырнули прочь. Людовик XIII хотел выставить его тело на всеобщее обозрение, но после тайных похорон в Сен-Жермен л'Оксеруа оно было извлечено из земли толпой, кастрировано и разорвано на куски, которые затем были либо сожжены, либо брошены на съедение собакам, либо насажены на колы. Позже, в 1617 г., Витри получил пост маршала, который занимал Кончини.
Леонору Галигаи нашли плачущей в постели, взяли под стражу и препроводили в Бастилию. Ее саму, вместе с убитым мужем, признали виновной в государственной измене (lesemajeste) скорее за огромные финансовые прибыли, которые стекались к ее мужу и к ней самой и частично переводились за пределы королевства, чем за какие-либо особые беззакония, но также и за применение злодейских чар против Марии Медичи. Она была обезглавлена в день вынесения приговора, 8 августа 1617 г., а ее богатства, как и богатства ее мужа, были конфискованы в пользу короны".
Людовик XIII почти сразу же пожаловал их Люиню под видом возвращения долгов. Рассмотрение дела Барбена было передано в большой совет, и, хотя его и признали виновным в измене, приговор был относительно мягким — конфискация имущества и ссылка за границу. Он был вынужден продать свою должность главного интенданта королевы (intendant-general de la reine) и в октябре 1619г. все еще содержался в Бастилии. Убийство Кончини было актом, с помощью которого молодой король, полностью находившийся под влиянием Люиня, отнял власть у своей матери.
На суде Леонору Галигаи, в частности, обвинили в том, что она добыла для дю Плесси должность чиновника, ведающего раздачей милостыни, при дворе Анны Австрийской. Не исключено, что так оно и было, но доказательств тому не существует. Общий тон подобострастия, а позже благодарности к непостоянному Кончини со стороны дю Плесси определенно присутствовал в их отношениях, но при объяснении того, что Кончини в 1616 г. включил дю Плесси в число министров, следует учитывать и роль, сыгранную имевшим обширные связи Анри. Хотя мы вряд ли когда-нибудь точно узнаем об этом, но скорее всего Анри энергично ходатайствовал за своего брата перед королевой-матерью, а не перед Кончини или его женой. В 1610 г. Анри служил Марии Медичи, выполняя ее поручение в Лотарингии, затем в 1615 г. в военном предприятии против Конде, и известно, что он был доволен назначением брата на должность при дворе Анны Австрийской. Не будучи официально причисленным к свите Марии Медичи, дю Плесси с осени 1616 г. играл важную роль и при ее дворе.
Именно Люинь спас дю Плесси от немедленной отставки, которой ему в истерике грозил король сразу после убийства Кончини. Король, стоя на бильярдном столе, кричал Ришелье, чтобы тот убирался, но именно в этот момент Люинь и замолвил за него слово. Однако унижение Ришелье было гораздо более глубоким, чем показалось ему в тот момент. Король велел ему предстать перед советом, где те из советников Генриха IV, которые дожили до этого дня, ясно дали ему понять, что в нем более не нуждаются. Это было фактической отставкой.
Вильруа, Сийери, Пюизье, Жанен и дю Вэр вернулись на свои должности. Армии были распущены, а грандов, вернувшихся ко двору, король простил. Он теперь был настроен враждебно по отношению к своей матери, с которой не общался все девять дней, проведенных ею взаперти в Лувре. Предложение дю Плесси выступить в качестве посредника было принято, и именно его полезность на переговорах по поводу условий ее ссылки отсрочили и смягчили его собственный приговор. Было решено, что Мария Медичи удалится с небольшой свитой в Блуа, а Барбену сохранят жизнь. Люинь хотел, чтобы дю Плесси играл роль информатора и сообщал о том, что происходит в окружении королевы-матери. Он считал, что имеет право на благодарность со стороны дю Плесси, однако Ришелье впоследствии немало сделал, для того чтобы опорочить репутацию Люиня.
Королева-мать отправилась в ссылку в Блуа 3 мая 1617 г,, попав в опалу из-за своего покровительства Кончини и враждебного отношения к принцам, но сохранив свои доходы и губернаторство в Нормандии. Когда она уезжала, король простился с ней сдержанно и официально. Дю Плесси ехал в последней карете ее свиты. С одобрения двора он был назначен председателем ее совета, хранителем печати и интендантом, Он надеялся, что сможет поспособствовать примирению сторон, но не преуспел в рискованных попытках взять верх над итальянским окружением Марии Медичи, к тому же он был не единственным в своем стремлении стать главным посредником между королевой-матерью и другими заинтересованными партиями. Кроме того, любое смягчение напряженности в отношениях короля и королевы-матери с неизбежностью поставило бы под угрозу положение — а возможно, даже и жизнь — Люиня. Достичь этого было совсем непросто,
Дю Плесси был искренне озабочен укреплением и защитой королевской власти, а на тот момент это предполагало сотрудничество с Люинем. Поэтому он начал с написания точных отчетов для Люиня. Осознавая свою беспомощность перед интригами придворных королевы-матери, дю Плесси словно шел по тонкому канату, и постоянная боязнь оступиться вызывала в нем приступы состояния, близкого к паранойе: существование у себя подобных ощущений он не отмечал ни до, ни после того.
Королеве-матери не нравилось, что за ней шпионят, а при дворе короля не было уверенности в том, что дю Плесси не попытается взять на себя роль организатора какого-нибудь акта мести. Неприкрытая враждебность, которую испытывали к нему в Блуа, привела дю Плесси в состояние паники, и в его письмах этого времени заметны признаки жалости к себе. 11 июня он внезапно уехал в Куссе, предупрежденный братом Анри о якобы готовящемся против него заговоре. Возможно, он надеялся быстро вернуться, если тревога окажется ложной, и объяснить свое непродолжительное отсутствие делами или необходимостью восстановления здоровья. Королева-мать настойчиво требовала его возвращения, но для всех остальных, кто стремился устранить его от дел, он таким своим поступком лишь облегчил эту задачу. 15 июня король написал дю Плесси письмо, в котором одобрил его возвращение к пастырским обязанностям и приказал не покидать свою епархию.
Дю Плесси, всегда без промедлений пользовавшийся благоприятным моментом, теперь взялся опровергнуть появившийся в середине июля ответ гугенотов на серию посвященных королю проповедей, прочитанных при дворе иезуитом отцом Арну. Написанные им в 1617 г. полемические «Основы вероучения католической церкви, защищаемые от сочинения, адресованного королю четырьмя пасторами так называемой реформированной церкви» (Principaux points de la foy de l`eglise catholique defendus contre l`escrit addresse au Roy par des quatres Ministres de Charenton)' — ответ на письмо, адресованное Людовику XIII гугенотскими пасторами Шарантона. Здесь дю Плесси намеренно подражает дю Перрону, но наиболее важный момент в этой работе — акцент на ложности утверждения о том, что гугеноты лояльны французской монархии. Самая серьезная их вина, с его точки зрения, имела политический характер. Дю Плесси получил благодарность иезуитов и поздравления Сорбонны.
Ему потребовалось шесть недель, для того чтобы написать «Основы вероучения...», которые он тоже посвятил королю, настойчиво требуя в них, кроме прочего, повиновения монарху как Божьему помазаннику и строгого соблюдения католиками этой доктрины. Это дает ключ к пониманию взглядов, которые часто озадачивали комментаторов, будучи одновременно и политическими, и религиозными, как это часто бывало в дни существования Лиги и продолжало оставаться на протяжении всей эпохи Католического возрождения. Помазание светского монарха вовсе не было в начале XVII в. символическим обрядом, считалось, что оно наделяет короля божественной духовной властью.
Королева-мать смягчила свое отношение к бегству дю Плесси и к той роли, которую сыграл в нем Анри, и попросила Люиня разрешить Арману Жану вернуться к ней. Тот написал серию преувеличенно почтительных писем Людовику XIII и предпринял ряд других шагов, частично через отца Жозефа, и это просто возмутило двор короля, все еще беспричинно опасавшийся, что дю Плесси может втайне готовить альянс между королевой-матерью и Конде. У дю Плесси были некоторые основания возобновить жалобы на то, что его идей не понимают. При всем своем практическом, прикладном характере они были не просто внешне религиозными, а имели столь же глубокие мистические корни, как и идеи отца Жозефа, Берюля, Винсента де Поля и Франциска Сальского.
26 октября 1617 г. дю Плесси был направлен из Куссе в Люсон. Он перевез свое имущество из Блуа, снял жилье, принадлежавшее Люсонскому капитулу, и прожил в своей епархии с ноября 1617 г. до апреля 1618, ведя переговоры по поводу проповедников, семинарии и богадельни с Берюлем и капуцинами. В феврале брат дю Плесси, Анри, и его зять, Рене де Виньеро, которому было поручено управлять делами дю Плесси и держать его в курсе парижских событий, были отправлены в свои поместья. 7 апреля 1618 г. они были отосланы вместе с самим дю Плесси в папский анклав в Авиньоне. Рим, как вариант места ссылки, был отвергнут по причине того, что предоставлял слишком большой простор для возможных интриг. В «Мемуарах» этот шаг неправдоподобно объясняется различными тайными кознями, но, вероятнее всего, он был следствием постоянного страха Люиня перед возможностью того, что дю Плесси станет играть роль посредника в деле оправдания королевы-матери, в то время находившейся под строгим военным надзором в Блуа. Люинь держал под контролем всех ее придворных.
Дю Плесси поспешно покинул Люсон в Страстную пятницу и потратил месяц на то, чтобы пересечь Францию. Папская курия, с которой эти дела не обсуждались, была явно недовольна тем, что светская власть удалила епископа из его епархии, но в то же время опасалась быть втянутой во французские внутриполитические раздоры. Рим, как и Париж, явно, но несправедливо подозревал дю Плесси в реальном или потенциальном участии в заговорщической деятельности.
Говорили, что неловкие попытки дю Плесси оправдать себя только ожесточили Люиня и что исключительно по его собственной вине период относительно благосклонного к нему отношения после переворота сменился немилостью. Его деятельность, несомненно, раздражала и вызывала подозрения, но на самом деле она была необходимым следствием его потребности защитить свои принципы. Он не плел интриг против короля. Никогда он не изменял своему патриотическому и религиозному долгу — работать в интересах богоданного монарха и тех, кто ему служит.
15 октября 1618 г. Анри потерял жену, остававшуюся в Ришелье в ожидании рождения ребенка. Мальчик прожил недолго и умер 8 декабря. Двору потребовалось семь месяцев, для того чтобы удовлетворить просьбу Анри о возвращении для ухода за женой и младенцем-сыном, которого он в итоге так никогда и не увидел. После этой двойной потери Анри написал завещание, оставив практически все свое имущество религиозным орденам, но в следующем году, за несколько дней до собственной смерти, пересмотрел его. Оба брата увидели, как рушатся их надежды. Им было уже за тридцать — и никаких перспектив на горизонте. Каждый из них переживал момент глубочайшего отчаяния, и казалось, что надеяться уже не на что.
Все три изгнанника — дю Плесси, Анри и Рене де Виньеро — часто подавали прошения о разрешении вернуться домой на короткое время. Просьбы двух последних в итоге были удовлетворены. Что касается епископа Люсонского, то, возможно, двор рассчитывал в нужный момент использовать позволение вернуться к пастырским обязанностям как предмет торга с целью добиться благосклонности Рима. А пока дю Плесси, в чьих письмах, адресованных капитулу Люсона, вновь появился религиозный пыл, заканчивал в Авиньоне «Наставление христианина», свой важнейший пастырский труд, начатый около 1609 г. Он также написал завещание, оставив свое серебро собору в Люсоне, а библиотеку и 1000 ливров — семинарии.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 13
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 05.12.09 21:01. Заголовок: 4. Реабилитация и ка..


4. Реабилитация и кардинальская шапка
Вначале 1619 г. карьера дю Плесси достигла своей низшей точки, пусть даже его опала, как и у королевы-матери, была относительно мягкой. Ему было тридцать четыре года. Двор пренебрежительно называл его «Люсоном» и считал не более чем провинциальным епископом. Он был полезен несколько недель, в течение которых помогал королеве-матери обустроиться в изгнании, но эта деятельность, равно как и близость к Кончини, также делали его вызывающей подозрения, предположительно инакомыслящей и потенциально опасной фигурой для Люиня, который систематически унижал Марию Медичи. Хотя опасность, которую дю Плесси представлял для королевского фаворита, казалась не столь значительной и уравновешивалась возможностью того, что он мог принести пользу в любых переговорах с Марией Медичи, все-таки Люинь предпочел отправить его в Авиньон и забыть о нем.
Мы можем лишь приблизительно представить, каково было душевное состояние дю Плесси в то время. В Люсоне он целиком посвящает себя роли епископа-реформатора, церковного писателя и католического полемиста. Даже после своего фиаско, закончившегося отъездом в Авиньон, он мог вполне обоснованно надеяться на выдающуюся карьеру церковного деятеля. Однако опала была вполне реальной, а регулярные отказы, которые он получал в ответ на свои просьбы о возвращении, — угнетающими. В конце концов, он уже успел вкусить чувства глубокого удовлетворения, которое ему доставило пребывание в государственном совете, а опыт подсказывал ему, что его практические навыки как в политике, так и в дипломатии были гораздо более высокого уровня, нежели те, которые он проявлял, когда на первых порах навязывал свои услуги только что овдовевшей регентше. С другой стороны, он должен был понимать, что изгнание, которому вряд ли суждено было продлиться вечно, все-таки оставляет ему некоторую свободу выбора.
У него не конфисковали имущества, и худшее, чего мог ожидать дю Плесси, — это оставаться не у дел до тех пор, пока не рассеется недоверие Люиня, а это, несомненно, должно было произойти, после того как со временем королева-мать и ее сын примирятся друг с другом. Даже если бы Люинь стал противиться возвращению дю Плесси в обозримом будущем, папа не мог бесконечно терпеть изгнание епископа, мешавшее ему выполнять свой пастырский долг, особенно учитывая заметную роль, которую дю Плесси, пусть и недолго, играл в делах своей страны, и открытую защиту им Тридентских реформ. Рано или поздно переговоры должны были начаться.
Шквал мрачных писем, которые дю Плесси рассылал всем подряд из Люсона перед ссылкой в Авиньон, свидетельствует о его стремлении, равно как и о насущной необходимости, получить поддержку и по возможности покровительство. Папский нунций сообщал в Рим о потере дю Плесси авторитета при дворе, и Павел V проявил признаки сочувствия, хотя и только на словах. Пастырский и полемический энтузиазм дю Плесси был замечен. Только что, в 1618 г., он опубликовал в своих «Основах вероучения...» направленный на поддержание мира, проницательный и весьма высоко оцененный обзор религиозной жизни во Франции и ее богословских и юридических истоках, защищая ту точку зрения, что религиозную терпимость необходимо ограничивать там, где раскол ведет к политическим действиям. Полностью выйти из авиньонской безысходности и продолжить свою пастырскую деятельность ему помогло написание «Наставления христианина».
Как и предполагалось вначале, место раздатчика милостыни при дворе новой королевы, само по себе являвшееся синекурой, обеспечило важное политическое положение в окружении матери молодого короля. Хотя Мария Медичи поначалу была возмущена событиями июня 1617 г., которые она сама расценивала как бегство дю Плесси, в конце концов она смягчила свой гнев. Сам дю Плесси должен был понимать, что увлеченность Люинем у молодого короля, который, как ему было известно, вспыльчив и неуравновешен, долго не продлится. Так или иначе, но примирение между королевой-матерью и ее сыном, открывающее для дю Плесси путь к его собственному возвращению, казалось более чем вероятным. Но поскольку в тот момент прямой ощутимой надежды на дальнейшее политическое или церковное продвижение не существовало, самым худшим в ситуации дю Плесси оставалось чувство неудовлетворенности, вызванное необходимостью проявлять терпение и ждать.
22 февраля 1619 г. Мария Медичи совершила побег из Блуа. План был задуман одним из ее итальянских приближенных, Ручеллаи, который предложил бывшему фавориту Генриха III, шестидесятипятилетнему д'Эпернону, возглавить мятеж против Люиня с целью восстановить положение королевы-матери. Людовику XIII было еще только семнадцать лет. Этот побег был похож на эпизод из романа Дюма и в то же время удивительно напоминал один из тех неожиданных поворотов судьбы, которые на всем протяжении карьеры Ришелье внезапно меняли казавшийся предсказуемым ход событий.
В феврале 1619 г. д'Эпернон покинул город Мец и направился в район Ангулема. Он был губернатором и того, и другого. В Ангулеме он собрал кавалерийские войска, которые повел к Лошу, где в шестидесяти километрах от Блуа находилась защищенная крепость. В Блуа один из людей д'Эпернона приставил с дороги к отвесному фасаду замка лестницу, которая вела на вал, а с вала вторую, ведшую к покоям королевы-матери, в ста двадцати футах над дорогой.
Тучная сорокапятилетняя женщина выбралась из окна и спустилась по лестнице на вал, но не смогла заставить себя ступить на вторую, более крутую лестницу. С помощью веревок, прикрепленных к плащу, было наскоро сооружено что-то вроде люльки. Марию Медичи спустили вниз и в сопровождении двух людей д'Эпернона она прошла несколько сотен метров до моста через Луару. Им повстречались солдаты, которые приняли ее за проститутку с парой клиентов, после чего они благополучно присоединились к д'Эпернону и его сыну Ла Валетту, архиепископу Тулузскому, которых сопровождали сто пятьдесят всадников.
Двор, в это время находившийся в Сен-Жермене, пришел в панику, обуреваемый мыслями о том, что «гранды», как называли самых мятежных представителей высшего дворянства, могут довести дело до гражданской войны, или гугеноты могут поднять восстание, или Испания бросится защищать королеву-мать, или может стать реальностью не какая-то одна из этих возможностей, а сразу несколько, случайно или по соглашению. Людовик XIII хотел захватить свою мать силой, но Люинь настаивал на менее грубых методах и хотел послать декана дю Плесси, Бутийе, следить за действиями Марии Медичи. Бутийе попросил о том, чтобы дю Плесси позволили помогать ему, и Люинь, которого наконец убедили в том, что дю Плесси не подговаривал Марию Медичи к мятежу, согласился. Отец Жозеф, как и Бутийе, активно действовал в интересах дю Плесси во время его ссылки, и именно брат этого капуцина, Шарль дю Трембле, доставил в Авиньон королевское повеление, в котором монарх приказывал дю Плесси возобновить свою деятельность в Ангулеме, в окружении королевы-матери. Дю Трембле прибыл в Авиньон 7 марта.
Дю Плесси немедленно отправился в путь, был на какое-то время арестован губернатором Лиона, не понимавшим, что происходит, и прибыл в Ангулем к 27 марта. Бутийе и иезуит-исповедник Марии Медичи уже нанесли ей визит, за ними последовала делегация, состоявшая из Филиппа де Бетюна, младшего брата Сюлли, и Берюля. Они должны были отдалить королеву-мать от д'Эпернона, но не выполнили своей задачи. Вместо этого она написала несколько писем своему сыну, оправдывая свой побеги излагая свои взгляды на управление королевством. При дворе, тем не менее, сочли возможным рассматривать ее побег как похищение, совершенное д'Эперноном, что позволяло вести с ней переговоры.
Когда дю Плесси прибыл, он прямиком направился к д'Эпернону, который к тому времени начал подыскивать себе союзников против Ручеллаи. Д'Эпернон доставил дю Плесси к королеве-матери, окружение которой смотрело на него с подозрением. Они не покинули ее в Блуа и вынуждены были сносить обвинения в предательстве, тогда как Ришелье на этот раз прибыл в качестве посланника Люиня и противоположного лагеря. Однако он был единственным среди них профессиональным дипломатом, и его пригласили в совет королевы и вручили печати. Ручеллаи не понравилось стремительное возвышение дю Плесси, и, к удовольствию д'Эпернона, он демонстративно удалился, когда дю Плесси сказал, что дал бы королеве совет, отличный от того, который она получила от Ручеллаи.
При поддержке Берюля дю Плесси быстро достиг соглашения, которое, не задевая д'Эпернона, в то же время не лишало королеву-мать надежды со временем вернуться ко двору. Оно было подписано 12 мая и давало Марии Медичи право на «места безопасности», для чего она вынуждена была отказаться от Нормандии и принять на себя губернаторство в расположенных во внутренних землях Анжу и городах Анже, Шинон и Пон-де-Се. Они имели стратегическое значение благодаря мостам через Луару, но дю Плесси предпочел бы, чтобы ей дали Нант, предоставляющий пути возможного отступления по морю.
Дю Плесси приободрил Марию Медичи, завершив меморандум заявлением о том, что если она, живя без интриг в выбранном для нее месте, по-прежнему будет подвергаться гонениям, он первым заявит о том, что власть в государстве подчинена личным интересам, с явным намеком на то, что король в таком случае потеряет свой авторитет. Этот меморандум был важен потому, что, во-первых, успокаивал враждебные чувства в окружении королевы-матери, а во-вторых, свидетельствовал о том, что дю Плесси, который вовсе не был жадным до власти заговорщиком, прежде чем исполнить свое обещание забыть о верности богоданному монарху, должен получить морально веские основания сделать это. Таким основанием могло стать упомянутое незаконное преследование.
Между партией дю Плесси, теперь уверенно главенствовавшей, и старым окружением королевы-матери случались столкновения. Дю Плесси договорился о том, чтобы его брата Анри сделали губернатором Анже вместо близкого друга Ручеллаи - Антуана, маркиза де Темине. Младший брат Антуана и сторонник Ручеллаи Шарль де Лозьер, капитан гвардии королевы, тоже возмущенный назначением Анри в Анже на место своего старшего брата, 8 июля спровоцировал уличную ссору с Анри. Шпаги были обнажены, и в ходе дуэли, весьма похожей на драку, Анри был смертельно ранен.
Ришелье, как теперь стал именоваться дю Плесси, и в тот момент, и на протяжении всей оставшейся жизни глубоко скорбел о смерти Анри. Он даже всерьез подумывал о том, чтобы оставить политику. Однако вскоре он обратил взоры на свою семью, не столько для того, чтобы повысить ее социальный статус, сколько потому, что отчаянно нуждался в поддержке людей, которым он мог доверять. Ришелье оставался на людях почтительным с д'Эперноном, но быстро заменил Ручеллаи, Темине и других деятелей эпохи Кончини своими родственниками, друзьями и теми, на кого, как он думал, можно положиться. Амадор де Ла Порт был назначен губернатором Анже, Брезе, муж сестры Ришелье Николь, — капитаном гвардейцев; с этого поста он начнет свое продвижение вверх по карьерной лестнице, пока не станет маршалом Франции.
Партия «политических католиков» активно содействовала примирению между Марией Медичи и Людовиком XIII. Самым заметным ее членом был Берюль, но туда входили также отец Жозеф и духовники Марии Медичи и Людовика XIII — иезуиты отец Арну и отец Сюффрен. В сентябре 1619 г. примирение было символически скреплено в ходе тщательно отрежиссированной, но эмоционально холодной встречи матери и сына в Кузьере близ Тура. Тем временем Ришелье начинает играть все более важную роль при дворе королевы-матери, добиваясь у суда уступок (вплоть до самых мельчайших) в вопросах, касающихся денег, должностей и гарнизонов, и создавая для себя политическую базу, которая до сих пор была недостаточной, для того чтобы диктовать свою волю в делах королевы-матери, назначениях на должности, расходовании денег.
«Мемуары» Ришелье обвиняют Люиня как за бесконечные провалы попыток Марии Медичи и ее сына достичь соглашения, которое позволило бы королеве-матери принимать участие в управлении государством, так и за постоянное подозрение, под которым приходилось существовать самому Ришелье. Они содержат, однако, больше самооправданий, чем надежной информации. Задержка в выплате долгов королевы-матери оттягивала заключение окончательного соглашения, а решения о назначении на новое губернаторство Гастона, ее второго здравствующего сына, и о браке ее дочери с Виктором Амадеем I, герцогом Савойским, похоже, были приняты без ее участия. Однако во всех трех случаях Мария Медичи, вполне вероятно, могла быть виновата сама. Но тем событием, которое повергло ее сосланный двор и грандов в настоящее уныние, стало освобождение Конде из Венсенна, куда он был помещен 15 сентября 1617 г., и снятие с него всех обвинений в октябре 1619 г. Репутация Марии Медичи теперь оказывалась запятнанной злоупотреблением властью, поскольку именно она заключила Конде в тюрьму в 1616 г.
Эмоционально и политически несамостоятельный король в августе 1619 г. произвел Люиня в герцоги и пэры, а его братья были сделаны пэрами вскоре после этого. За этим последовало заключение чрезвычайно выгодных браков и назначение одного из братьев — Кадене — маршалом Франции, министром и интендантом финансов. К апрелю 1620 г. гранды все активнее объединялись вокруг Марии Медичи, двор которой обосновался в Анже. Конде стал тем новым воинственным союзником Люиня, который пытался противостоять такому отступничеству грандов, введя трех из них — Гиза, герцога Неверского и де Бельгарда — в королевский совет.
Поскольку напряжение между королем и его матерью скорее росло, чем ослабевало, Люинь предложил некоторые уступки, но, как обычно, слишком незначительные, а кроме того, сильно запоздавшие. Он также велел своим эмиссарам в Анже взвалить на Ришелье вину за отказ от предложенных условий. Ришелье по-прежнему стремился к полному примирению. Похоже, он искренне уговаривал королеву не противоречить своему сыну, но ее неспособность внять его совету примирила Ришелье с неизбежностью грядущего вооруженного столкновения. Поэтому он сделал необходимые финансовые вложения, отчасти заимствовав деньги из доходов короны, и вполне мог поупражнять некоторые навыки военного руководства, развитие которых было приостановлено сменой профессии в 1603 г. Гугеноты, заинтересованные в беспорядках любого рода, стремились принять участие в каждом из конфликтов между матерью и сыном. Такая перспектива тревожила клерикальную партию, и кардинал дю Перрон отправился в Анже с большой делегацией духовенства с целью предотвратить серьезные военные столкновения.
Именно король, которому теперь было восемнадцать, с одобрения Конде и вопреки колебаниям Л юиня, решил на заседании совета 4 июля использовать войска против своей матери, чтобы прекратить раскол в Нормандии. Это было его первым вмешательством в работу совета. Руан и Кан сдались без боя, и король со своими войсками повернул на Анже и одержал победу в беспорядочной перестрелке при Пон-де-Се, состоявшейся в удушающе жаркий день 7 августа 1620 г. Армия королевы-матери, состоявшая из трех тысяч пехоты, четырех сотен кавалерии и трех пушек, была рассеяна армией короля на следующий день; позднее это событие станет известным как «шалость (drolerie) при Пон-де-Се». Крепость Анже была покорена 9 августа, а на следующий день король и его мать заключили мирный договор.
Король, имея в наличии армию и поощряемый Берюлем, счел этот момент удобным для того, чтобы присоединить к Франции территорию Беарна, являвшегося частью буферного государства Наварра на юго-западе. Нантский эдикт в Наварре не действовал, и она была связана с Францией только наличием общего короля. К сентябрю Людовик был уже в Бордо, а 14 октября торжественно вступил в По, столицу Беарна, откуда объявил об аннексии той части Наварры, которая находится к северу от Пиренеев, включая Беарн, до сих пор остававшийся за пределами Франции. В суматохе подписания победных документов и проведения торжественных процедур было восстановлено и католическое вероисповедание, но гугенотские пасторы получили пенсионы. К началу ноября Людовик вернулся в Париж.
Переговоры с Марией Медичи были продолжены, при этом Люинь более чем когда-либо жаждал мирного урегулирования проблем, однако королеве-матери не было предоставлено место в государственном совете (conceil d`etat), которого она требовала, и она продолжила налаживать теплые отношения с гугенотским лидером Анри де Роганом и его братом Бенжаменом де Субизом, которых Люинь считал опасными. Официально Мария Медичи и ее сын примирились, и король выдвинул Ришелье в качестве французского кандидата в священную коллегию, письменно испросив для него кардинальскую шапку 29 августа 1620 г. В августе 1620 г. Бутийе был послан в Рим, возможно, самим Ришелье, но с одобренным королем поручением ускорить эти переговоры. Бутийе быстро понял, что, для того чтобы способствовать повышению Ришелье, ему нужно рекомендовать его отнюдь не как представителя лагеря королевы-матери, находящейся в состоянии борьбы со своим сыном. К тому же в конце 1619 г. Мария Медичи, ее сын и папский нунций Корсики пришли к выводу, что важнее восстановить Ла Валетта, которому уже однажды, в начале 1618г., отказали в кардинальской шапке, в качестве главного кандидата от Франции на членство в священной коллегии, хотя бы в награду за услуги д'Эпернона — отца Ла Валетта. Людовик в приватном порядке дал понять Риму, что кардинальский сан, испрашиваемый для Ришелье, — вопрос отнюдь не первой необходимости. В конечном итоге окончательным решением Павла V, принятым в начале января 1621 г., стало повышение Ла Валетта и нунция Бентиволио. И только в сентябре 1622 г. кардиналом стал Ришелье.
Люинь поддержал Ришелье, и, чтобы ознаменовать и закрепить новые отношения, они договорились о браке между племянником Люиня Антуаном де Комбале и любимой племянницей Ришелье Мари, дочерью его старшей сестры Франсуазы, будущей герцогиней д'Эгийон. Пышная свадьба была отпразднована в конце ноября в Лувре. Мария Медичи щедро одарила новобрачную. А затем Люинь, ставший в течение 1621 г. сначала коннетаблем, а потом хранителем печатей, скоропостижно скончался в декабре, ускорив новый поворот в карьере Ришелье.
Людовик XIII, родившийся через год после женитьбы Генриха IV на Марии Медичи, воспитывался не только вместе с другими законными детьми своего отца, но также с незаконными — тремя рожденными от Габриель д'Эстре, которая умерла в 1599 г., двумя от маркизы де Верней, одним от графини де Море и тремя от Шарлотты дез Эссар. Единственная здравствующая из возлюбленных Генриха IV, бывшая королева Маргарита жила при дворе вместе с новой королевой, Марией Медичи. Когда новый незаконный брат или сестра Людовика появлялись на свет, его ставили об этом в известность, и он уже с самых юных лет осознавал различия между положением законных и незаконных детей, а также тот факт, что он является наследником трона по праву рождения.
Он обладал артистическим темпераментом и излишней эмоциональностью, свойственными скорее женскому характеру. Хотя он был нервным, обидчивым, упрямым и вследствие этого непостоянным, раздражительным, деспотичным и часто крайне вспыльчивым, его детское воспитание основывалось на довольно пагубном принципе — формировании характера путем физического принуждения. Такая система воспитания, часто списываемая на непросвещенные взгляды эпохи, действительно была непомерно жестокой и стала предметом критических комментариев современников, в особенности венецианского посла. Отец Людовика запугивал его, считая, что воспитывает в нем мужество. С двухлетнего возраста будущий король часто бывал бит, иногда самим Генрихом IV. Его гувернантке, мадам Монгла, было приказано бить его как можно чаще, и нам известно, что 23 октября 1604 г., когда Людовику было всего три года, он в припадке ярости набросился на нее, царапаясь, пинаясь и размахивая кулаками. Считается, что затянувшееся нежелание расставаться с детскими увлечениями является ранним признаком задержки психического развития. Людовик с огромным удовольствием мастерил всякие поделки, сочинял музыку, рисовал, а также подковывал лошадей и увлекался соколиной охотой.
Всю свою жизнь Людовик страдал от приступов гастроэнтерита, а в двадцать с небольшим у него развилась болезнь, от которой со временем ему суждено было умереть. Теперь ее определяют как туберкулез. Серьезной ипохондрии, из-за которой в течение одного года ему пришлось сделать 47 кровопусканий, 215 клизм и принять 212 лекарств, сопутствовали навязчивые угрызения совести, отравлявшие его духовную жизнь, и ярко выраженная склонность к мазохизму, порожденная буквально «вбитым» в него чувством неполноценности. Ришелье даже говорил, что никогда не видел короля больным по какой-либо иной причине, кроме эмоционального возбуждения.
У Людовика были спортивные задатки. В академии Плювинеля из него сделали великолепного наездника. Он любил охоту, стремился к военным успехам, был приучен к трудностям и равнодушен к опасностям военной жизни, был прост в общении с обычными людьми и чувствовал себя счастливым, идя во главе своих армий. С другой стороны, в обстановке двора он вел себя скованно и робко, заикался и - без сомнения, из-за недостатка уверенности в себе - проявлял упрямство, болезненную подозрительность и надменность; его легко было покорить добротой, но он оставался непоколебимым перед лицом любого вызова, брошенного его королевским прерогативам.
Как утверждается в письме первого придворного поэта Малерба от 17 октября 1617 г., имя, под которым этот монарх иногда фигурирует в истории, - «Людовик Справедливый» - было придумано для того, чтобы избежать укоренения другого - «Людовик-заика», о котором Малерб не упомянул бы, если бы не слышал его от других. Мария Медичи, несмотря на случавшиеся с ней время от времени приступы сентиментальности, никак не проявляла своей привязанности к сыну. В возрасте одного месяца Людовик был удален из Фонтенбло и отправлен в Сен-Жермен-ан-Ле, и только когда ему было шесть месяцев, 16 марта 1602 г., мать впервые приласкала его. Она явно предпочитала ему своего младшего сына Гастона. Именно это — в гораздо большей степени, чем все остальное, — стало причиной деформации его психики, хотя сыграло свою роль и поведение Кончини, который относился к Людовику с презрением, не снимал шляпу в его присутствии, сидел на его троне и не давал ему достаточно денег.
Психологический портрет Людовика XIII важен не только для объяснения превратностей его отношений с Ришелье, в эмоциональную зависимость от которого ему тоже предстояло однажды попасть, но и потому, что все будущее Франции зависело от его способности произвести наследника мужского пола по прямой линии. Чтобы разобраться в тенденциях европейской дипломатии первой половины XVII в., нет нужды придерживаться исторической теории «носа Клеопатры» в понимании Паскаля, который считал, что вследствие человеческой суетности сексуальная привлекательность египетской царицы, символизируемая длиной ее носа, изменила ход человеческой истории. Оглядываясь назад, мы понимаем: то сравнительно тривиальное обстоятельство, что французский престол унаследовал бы Гастон, или кто-либо из его сыновей, или, за отсутствием таковых, — Конде, мало что могло изменить в последующей политической истории Европы. А вот личность монарха редко, но могла. Во всяком случае, в то время казалось, что может.
В августе 1612 г. министры Марии Медичи дали согласие на два брака — между королем и испанской инфантой Анной Австрийской, родившейся на 5 дней раньше, чем Людовик (22 сентября 1601 г.), и между старшей сестрой Людовика и будущим королем Испании Филиппом IV. Договоры были заключены через доверенных лиц в октябре 1615 г. в Бордо и Бургосе, что вызвало тревогу в Соединенных провинциях, в Венеции и среди немецких правителей. Изысканная церемония обмена принцессами состоялась в центре Бидассоа 9 ноября. Тот факт, что по прошествии времени у Людовика и Анны Австрийской так и не появилось наследника, разумеется, стал поводом для серьезного беспокойства.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 14
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 05.12.09 21:05. Заголовок: Ничто из написанного..


Ничто из написанного в то время авторами дневников и мемуаров о сексуальной стороне жизни Людовика XIII и его эмоциональных привязанностях не свободно от личной предубежденности, а свидетельства современников, часто окрашенные ненавистью к Ришелье, по большей части искажены злобными сплетнями или слишком откровенным стремлением обелить королевскую репутацию. Многие сообщения о французском дворе, включая письма французских придворных или иностранных послов, имели целью создать определенное впечатление за пределами Франции. Однако мы знаем о существовании целого ряда мужчин, как правило, более старшего возраста, к которым у Людовика возникала крепкая привязанность, выходившая, судя по «Занимательным историям» Таллемана де Рео, за пределы простой дружбы:
«Проявлять свои любовные качества король начал прежде всего к своему кучеру Сен-Амуру. Затем он почувствовал склонность к Арану, псарю... Великий приор де Вандом, маршал де Сувре и Монпуллен-ла-Форс, остроумный и добрый молодой человек, но уродливый и рыжеволосый... один за другим были удалены королевой-матерью. Затем появился месье де Люинь. Мы уже упоминали о нем... А о других поговорим, когда придет время».
Начиная с отроческих лет Людовика, мягко говоря, влекло к мужчинам, которые часто бывали старше его. Некоторые из этих увлечений имели явно мазохистский оттенок. Ранние биографы утверждали, что, судя по всему, Людовик мог испытывать сильные, но лишь платонические привязанности к женщинам и никогда не мог преодолеть отвращения при мысли о физическом контакте ни со своей женой, ни с какой-либо другой женщиной.
Мы знаем больше о его сексуальных отношениях, чем можно было бы ожидать, из-за огромного значения, которое придавалось законному заключению брака и появлению наследника. До тех пор пока новобрачные не вступили в супружеские отношения, брак не считался священным, и связи, объединившие Францию и Испанию, не были закреплены религиозно. Испания настаивала на консуммации брака, современники насмехались над Людовиком по этому поводу, характер придворной культуры требовал подчеркнуто мужского поведения, от выполнения Людовиком супружеских обязанностей зависели продолжение династической линии и национальные интересы Франции.
Перед свадьбой Людовик проявлял все признаки нетерпения и вел себя даже с некоторой бравадой, когда оказалось, что войска Конде могут помешать ему войти в Бордо. Он вошел в город в полном воинском снаряжении, с ярким шарфом, во главе отряда кавалеристов. Но первая брачная ночь оказалась мучительной. Невесте и жениху едва исполнилось по четырнадцать лет, но политическая необходимость не терпела промедлений. Мария Медичи была рядом, для того чтобы убедиться в том, что долг исполнен, и сама препроводила сына к жене".
Эруар, врач Людовика, сообщает, что он пробыл там в течение двух с половиной часов, из которых один проспал, но сказал, что выполнил свой долг дважды, в доказательство чего может предъявить кровь. Таллеман, как всегда хорошо информированный, но которому, как всегда, нельзя до конца доверять, рассказывает, будто Людовик объявил, что просто «собирается пописать в ее тело», и повторяет широко распространенный слух о том, что «из него не исходит ничего, кроме чистой воды». То, что он не страдал нарушением эрекции, также явствует из еще более непристойной истории Таллемана, смысл которой заключается в том, что король приходил в сексуальное возбуждение, когда его били.
После первой брачной ночи Людовик спал один и даже на протяжении шести месяцев питался отдельно от своей жены, хотя и навещал ее каждый вечер, перед тем как отправиться в свою комнату. Анна, со своей стороны, вела себя легкомысленно и наслаждалась обществом мужчин-придворных. Спустя год испанцы выслали французскую свиту Елизаветы, а французы в ответ лишили Анну ее испанского окружения, и ей пришлось заново устраивать свою жизнь при французском дворе.
Только в пятницу 25 января 1619 года Эруар записал:
«Уложен в постель. Помолился Богу. Около одиннадцати мсье де Люинь пришел убеждать его идти спать с королевой. Он сопротивлялся отчаянно и решительно, даже плакал, но был отведен, уложен в постель, сделал усилие над собой, как они говорят, но haec omnia nec inscio (есть вещи, о которых я ничего не знаю). В два часа он вернулся...»
На этот раз у нас есть официальное письмо от «отца Жозефа, недостойного капуцина», написанное 14 февраля 1619 г. неизвестному адресату, однако явно предназначенное для глаз Филиппа III Испанского, в чьи руки оно должно было попасть:
«Осмеливаюсь просить Ваше Преподобие о разрешении разделить с ним радость по поводу счастливого осуществления брака, предназначенного Господом ко благу Его церкви и к преумножению Его славы... Христианнейший из королей с честью провел тот день, когда с глубочайшим почтением и возвышенным чувством, которые может даровать только Господь, выполнил свой долг по отношению к королеве... Их величества долго молились на коленях перед ложем, прежде чем лечь в постель. Несколько других примет явно свидетельствовали о Божьей благосклонности. На утро после первой ночи король поклялся королеве быть верным ей и не любить никакую иную женщину».
Испанцев, похоже, не впечатлила устроенная Марией Медичи около четырех лет назад демонстрация испачканных простыней. Начиная с этого момента Эруар отмечает в своем дневнике «знаменательные даты», когда король посещает королеву или когда она приходит к нему. Эти таинственные знаки и цифры воспринимают как указания на то, вступали ли — а если да, то как часто, - король и королева в интимные отношения. Даже те историки, которые, возможно опрометчиво, именно так истолковывают их смысл, признают, что супружеские отношения между Людовиком и Анной стали крайне редкими к 1622 г. и полностью прервались к 1626 г. Эруар умер в 1628 г., но свидетельства дневника иссякли еще раньше. С 1622 г. записи становятся отрывочными и краткими, с пропуском дней, но тем не менее дневник остается уникальным документом, в котором не содержится никаких явных признаков приукрашивания событий.
Можно только сказать, что частная информация Эруара о том, что происходило между королем и королевой, когда они, как известно, были вместе, могла быть сообщена только кем-то из них двоих. Всему, что, как передают, было рассказано няньками и служанками, остававшимися с этой парой в занавешенной спальне, можно верить не больше, чем демонстрации простыней, устроенной Марией Медичи. Людовик отлично осознавал довлевшую над ним необходимость произвести наследника мужского пола, и никто не сомневался в готовности к этому Анны, по крайней мере в период с 1619 по 1622 г., когда 16 марта у нее случился выкидыш. Рассказы о том, как именно это случилось, разнятся, но, несомненно, Анна играла в какую-то подвижную игру, включавшую бег наперегонки, или даже прыжки, в Лувре с женой Люиня и одной из незаконных дочерей Генриха IV и очень неудачно упала. Поскольку она знала, что беременна и насколько важно ей благополучно пережить этот срок, она, в лучшем случае, была чудовищно беспечной.
Историки, что не удивительно, испытывали на себе некоторое давление всеобщего согласия в интерпретации фактов, призванной укрепить правдоподобность того, что именно Людовик был отцом рожденных Анной в 1638 и 1640 гг. сыновей, из которых старший впоследствии правил под именем Людовика XIV. Временами критическое отношение к этому вопросу все-таки проявлялось, и в последнее время оно снова стало заметным. Тот аргумент, что Людовик XIV не мог иметь иного отца кроме Людовика XIII, и потому не имел, становится весьма неубедительным. Нелишне будет также вернуться к вопросу о том, не был ли кто-либо иной кроме Людовика XIII ответствен за беременности Анны Австрийской, которые закончились выкидышами в 1622 и 1626 гг. Некоторые историки упоминают о множестве выкидышей, черпая свои сведения по большей части из дворцовых сплетен, собранных мемуаристами, но твердых свидетельств о других случаях, кроме этих двух, нет. Главная трудность заключается в том, что большинство свидетельств, которые можно найти в хрониках и мемуарах, выглядят как попытки представить в положительном свете или скрыть нечто, чтобы сохранить веру в отцовство Людовика XIII.
Ришелье, подозреваемый некоторыми историками в том, что в разное время он был влюблен то в Марию Медичи, то в Анну, как и следовало предполагать, не оставил ничего, что могло бы свидетельствовать о подобных чувствах. Практически невероятно, чтобы его отношения с каждой из них доходили до каких-либо непристойных действий, которые могли бы стать помехой исполнению священнического обета. Гораздо важнее то, как много ему было известно о личной жизни и даже о чувствах обеих — королевы-матери и королевы, — даже когда он уже не был близок ни к той, ни к другой, и как он использовал те знания, которыми обладал.
Отношения между Людовиком и его первым фаворитом — Люинем — становились все теснее и уже в конце 1614 г. начали вызывать беспокойство у его матери и Кончини. Именно Люинь убедил Людовика взять на себя королевские полномочия, которые он впервые использовал для того, чтобы удалить Кончини, а затем — чтобы применить военную силу против Нормандии.
Люинь, родившийся в 1578 г., женился на Марии де Роган — дочери лидера гугенотов — только 13 сентября 1617 г., несколько месяцев спустя после того, как пришел к власти. В 1620 г. Люинь сблизился с Ришелье и королевой-матерью, хотя его поддержка притязаний Ришелье на кардинальскую шапку стала заметно слабее в течение 1621 г., когда он осознал силу противостояния Франции и Рима. В 1621 г. Люинь принял участие, хотя и без энтузиазма, в наступлении Людовика на гугенотов, которое тот считал своим священным долгом, а также заманчивой возможностью покрасоваться во главе своих войск.
Король выступил из Парижа в конце апреля 1621 г. 15 декабря во время осады Монтобана умер Люинь, и Людовик был вынужден вернуться домой, после того как попытка принудить де Рогана сдать город провалилась. Он прибыл в Париж в конце января 1622 г. и снова покинул его в марте 1622 г., чтобы, обрушившись на западное побережье, достичь новых успехов, которые оставят гугенотам только Ла-Рошель и Монпелье. Осада Негрпелиса, граждане которого истребили королевский полк, расквартированный там, привела к самой чудовищной жестокости в этой войне. Людовик просто отдал город на разграбление своим войскам, поскольку его королевское достоинство было оскорблено.
В продолжение этой королевской кампании Ришелье неизменно оставался в тени, и нам мало что известно о его повседневной деятельности. Однако в его «Мемуарах» и некоторых других источниках содержатся свидетельства того, что позже он старался скрыть все сказанное и сделанное им в тот период своей жизни. Он устанавливает великолепные отношения с Люинем, демонстрируя показное равнодушие по поводу того, что получение им кардинальской шапки затягивается, и посылает Луи де Марийака, видного советника парижского парламента, своим постоянным представителем при дворе, который повсюду следовал за королем. У него хватает времени и на то, чтобы вести переговоры о возвращении королевы-матери в Париж и о ее восстановлении в совете. Тем не менее королеве-матери позволяют присутствовать в совете только по особым случаям, и она не верит тому, что Ришелье заботят дела короля.
Вера Ришелье в политику примирения и терпимости, а также в то, что противостояние Габсбургам важнее борьбы с гугенотами, пошатнулась, когда в январе 1622 г. гугенот де Субиз внезапно поднял новое восстание. Люинь умер, королева-мать вела активный торг с врагами своего сына — гугенотами, и надежды Конде возглавить партию ее противников, а возможно, даже спровоцировать новую гражданскую войну и взять под свой контроль совет, казалось, могли сбыться.
К началу лета 1622 г. ход событий начал меняться. Люинь был уже полгода как мертв. Явная враждебность к нему со стороны двора не прекратилась и после его смерти, найдя свое выражение в таких работах, как «Хроника фаворитов» (Chronique des favoris), написанная в 1622 г. ярым антиклерикалом, сторонником гугенотов и поклонником Генриха IV Франсуа Ланглуа де Фанканом. Этот памфлетист поддерживал Ришелье, а впоследствии был нанят им на службу. Памфлеты, восхваляющие или критикующие отдельных личностей или политические группировки, были распространенным средством привлечения внимания читающей публики к вопросам, по поводу которых те, у кого были средства нанимать памфлетистов или способности, для того чтобы писать и издавать их самим, имели собственные, довольно твердые убеждения. Такие тексты, часто анонимные или подписанные псевдонимами, обычно продавались на улицах.
Подозрительность Людовика по отношению к Конде росла, и он все дружелюбнее смотрел на Ришелье, признавая его полезность в контроле над стремлениями королевы-матери восстановить свое политическое влияние. К концу апреля Ришелье остался единственным французским претендентом на кардинальскую шапку. Папа, на этот раз уже Григорий XV, пообещал, что Ришелье будет включен в следующий список, и 5 сентября он был провозглашен кардиналом. Когда в декабре в присутствии королевы и королевы-матери Ришелье официально принял от короля кардинальскую шапку в Лионе, он положил ее к ногам Марии Медичи.
С 1620 г. в представлении Ришелье его будущее связывалось с будущим королевы-матери. На самом деле в 1621 г. ему порекомендовали отказаться от всех личных политических и церковных устремлений и оставаться при дворе Марии Медичи, стремясь только к удовлетворению ее нужд. Но отнюдь не честолюбие помешало ему последовать этому совету. В его понимании такой поступок означал бы отказ от важной части его божественного призвания — служения помазанному монарху в деле созидания могущественной и единой Франции. Тем не менее с 1619 г. он был суперинтендантом финансов Марии Медичи, с 1620 г. — ее походным священником, а с 1623 г. — председателем ее совета. В 1620 г. он понял, что возвращение к пастырской деятельности в епархии не вписывается в его представления о собственном будущем. Поскольку отказываться от кафедры по-прежнему казалось небезопасным, он стал искать способы сделать своего главного викария своим заместителем — викарным епископом, с тем чтобы тот смог взять на себя всю полноту пастырской ответственности за епархию. Сам Ришелье окончательно оставил Люсонскую епархию в мае 1623 г., после того как там были приняты тридентские декреты, и вернулся в Париж вместе с королевой-матерью, которую восстановили в королевском совете.
Начиная с 1621 г. Ришелье не покладая рук собирает бенефиции, и к 1623 г. приобретает пять аббатств: Сен-Бенуа-сюр-Луар, Редон, Понлево, Нотр-Дам-дю-Васт и Сен-Пьер-де-Шалон. Из них только Редон был подарком от Марии Медичи, а римская курия не чинила трудностей в получении необходимых церковных полномочий. Были и другие, меньшие бенефиции, но Ришелье утроил свои церковные доходы и начал вкладывать деньги в землю. Вместе с именем Ришелье он унаследовал прежде лежавшую на Анри обязанность заботиться о семье, земли Ришелье, а также имущество и долги отца и брата. Его первой покупкой была сеньория самих Ришелье, выставленная на продажу в феврале 1621 г., для того чтобы расплатиться с кредиторами его отца. В начале 1623 г. он приобрел за 270 000 ливров графства Лимур и Монлери по соседству с Фонтенбло. На следующий год он купил в Париже дом, который впоследствии превратил в Пале-Кардиналь. Но именно в 1621 г. он сделал первое из многих и впоследствии все возраставших вложений в свой domaine — источник доходов, приносимых недвижимым имуществом, приобретением должностей и распоряжением ими, взиманием юридических и других сборов, пошлин за охоту или рубку деревьев и налогов, установленных к уплате при переходе поместий из одних рук в другие.
Пенсион в 10 000 ливров в год был назначен ему короной вскоре после его включения в священную коллегию, и к 1624 г. его доходы из всех источников оценивались в пределах, близких к 85 000 ливров, в три раза превышая их уровень в предыдущие три-четыре года. Он начинает приобретать известность благодаря как богатству, которое со временем достигнет невиданных размеров, так и своей жадности. Росло не только его состояние, но и размах его интересов. В 1622 г., после смерти Анри де Гонди, второго кардинала де Реца, Ришелье ходатайствует о назначении его попечителем (proviseur) Сорбонны. На собраниях, состоявшихся 29 августа и 2 сентября, члены Сорбонны избрали его на этот пост. Им, естественно, было известно о том, что вскоре Ришелье будет провозглашен кардиналом.
Ришелье серьезно отнесся к этому назначению, как серьезно воспринимал и свои епископские обязанности в Люсоне. Хотя этот коллеж был лишь основным местом собраний преподавателей факультета теологии Парижского университета, название «Сорбонна» стало обозначать не только этот коллеж, но и весь факультет. Должность proviseur давала некоторую возможность контроля над общедоступным преподаванием теологии в Париже за пределами иезуитского Коллеж де Клермон, к которому Ришелье относился с уважением и помогал ему — как и Королевскому коллежу (позднее Коллеж де Франс) — сохранять независимость от университета.
Как в «Основах вероучения...» Ришелье проводил четкое различие между свободой совести и гражданским инакомыслием, так и в деятельности, связанной с Сорбонной, он был чуток к отличиям между своим кардинальским авторитетом, который не подразумевал никакой церковной юрисдикции, и гражданской властью министра. Он был осторожен, выбирая, к компетенции какой из двух властей — духовной или светской — относится то или иное дело и как его следует подать.
С самого начала Ришелье понимал, что религиозный раздор — в такой же мере социальный и политический вопрос, в какой и догматический, поскольку галликанизм вызывал как богословские, так и внутриполитические проблемы. Неукоснительное соблюдение Ришелье различий между двумя верховными властями — духовной и светской — и его умение использовать это в интересах созидания единой нации были в числе основ его политического успеха.
Когда, например, иезуит Сантерелли был осужден парламентом за утверждение о том, что папа наделен божественной властью, дающей ему право низлагать земных правителей, Ришелье принял сторону парламента. Земная власть непосредственно дается Богом через помазание при совершении обряда, в некоторых аспектах почти неотличимого от рукоположения. С другой стороны, Ришелье защищал доминиканца Жана Тестефора, осужденного факультетом теологии в 1626 г. за то, что тот признавал за папским magisterium слишком большую свободу в толковании священных текстов. Понятие magisterium — «учительство» — относилось к ведению исключительно духовной власти. Ришелье добился отмены решения, осуждающего Тестефора, способом, необычным для отношений между светскими и церковными властями в то время: не со стороны Рима, а посредством разрешительных грамот, подписанных королем 14 декабря на том основании, что факультет теологии, сам по себе мирское учреждение, а не часть церкви, сеет гражданский раздор.
В случае с галликанскими взглядами профессора факультета Эдмона Рише Ришелье принял сторону папы. При поддержке парламента, испытывающего ужас от любой доктрины главенства церкви, которая могла бы привести к оправданию таких преступлений, как убийство Генриха IV, Рише опубликовал в 1612 г. «Книгу о церковной и политической власти» (Libellus de ecclesiastica et politica potestae), осужденную в том же году провинциальными синодами Санса и Экса. Дискуссия вспыхнула по поводу взглядов Рише, подпитывавших существовавшую вражду по отношению к черному духовенству и освобождению его из-под епархиального контроля. С подачи пожилого кардинала Ларошфуко, который сам недавно вошел в королевский совет и приложил руку к тому, чтобы у короля был исповедник-иезуит, в феврале 1623 г. в дело вмешался Ришелье.
Ришелье, сам в 1625 г. подвергавшийся резкой критике за антигабсбургскую политику и союзы с протестантами в политических целях, ответил тем, что добился от совета 7 ноября 1626 г. декрета, отменяющего постановление парламента от 24 июля и позволяющего докторам богословия, имеющим духовный сан, участвовать в выборах на факультете. Поскольку они были ярыми сторонниками папы, Ришелье удалось получить от Рише 27 декабря нечто равноценное отречению; тот сказал, что и в мыслях никогда не имел оспаривать власть папы. Это опять-таки характерно для Ришелье — твердо разделять в уме вопросы духовной власти, в которых он позиционировал себя на стороне папы, и цели реальной жизни, которые делали союзы с протестантами за пределами Франции необходимыми для защиты французских интересов на чисто мирском политическом уровне. Еще в 1625 г. он добился осуждения факультетом памфлета, обрушивающегося на эти альянсы как на предательские по отношению к церкви.
В течение 1621 и 1622 гг. головные боли мучили Ришелье все сильнее, и у него появились симптомы нервного истощения. Вне всякого сомнения, они были вызваны в основном теми ограничениями, которые он накладывал на себя из-за необходимости (надо сказать, вполне правильно им понимаемой) быть как можно менее заметным в политических вопросах, выполняя для королевы-матери только то, что можно было выдать за рутинные придворные обязанности, и высказывая только то, что можно было выдать за ее мнение. К несчастью, всего, что он мог и должен был делать в данной ситуации, было недостаточно, чтобы израсходовать всю накопившуюся в нем нервную энергию, хотя ему и приходилось надзирать за строительством и украшением парижской резиденции королевы-матери — Люксембурга. Это включало в себя и деликатное дело — заказать Рубенсу серию картин, которые должны были восславить жизнь королевы-матери так, чтобы утолить ее жажду славы, не нанося в то же время политического оскорбления ее сыну.
Ришелье достиг определенных успехов, поскольку в 1622 г. недоверие к его политическим устремлениям ослабло. Он признается в своих «Мемуарах», что стремился занять место Анри де Гонди в королевском совете, когда тот умер в августе 1622 г. Необходимость назначить в совет церковного деятеля признавалась всеми, но Ришелье пришлось довольствоваться лишь наследованием кардинальской должности, до тех пор пока провокативная антигугенотская политика, отстаиваемая Конде и с самого начала нацеленная лишь на его собственное политическое возвышение, не начала терять убедительности. Конде оставил окружение короля и добровольно удалился в Милан еще до заключения 18 октября 1622 г. в Монпелье договора, разрешившего ситуацию, из которой искали выхода и Людовик XIII, и герцог де Роган.
В течение этого периода внутренних религиозных разногласий во Франции Габсбурги, в своем явном стремлении к господству в Европе, предпринимали серьезные атаки на внешнюю безопасность Франции. Парижским договором от 7 февраля 1623 г. Франция заключила союз с Венецией и Савойей. Перспектива возобновления союза с протестантскими Нидерландами, несомненно, обсуждалась. Военная антигугенотская стратегия, отстаиваемая Конце, дискредитировала себя, в результате чего его противники могли рассчитывать на назначение в совет.
Мария Медичи вернулась ко двору и начала восстанавливать доверие к себе. Ее отношения с сыном заметно улучшились, от былой враждебности остались лишь слабые следы. Иностранные эмиссары начали питать надежды на использование ее влияния, постепенно понимая, что ее политические прозрения и советы на самом деле исходят от державшегося в тени Ришелье. Возможность того, что он будет управлять Францией вместо «седобородых», стала для них очевидной. Людовик XIII на то время, пока шли антигугенотские войны 1621—1623 гг., оставил дело государственного управления на своих министров, так что предстояла смена министров, равно как и перемена политики.
Канцлер Никола Сийери и его сын Пюизье, главный государственный секретарь, оба — противники Конде, заключили неофициальный союз с Марией Медичи, и на короткое время (с конца 1622 г.) одержали победу в борьбе за влияние в совете. Именно их кандидата — Ла Вьевиля — сделали в январе 1623 г. суперинтендантом финансов. После заключения в 1622 г. мира в Монпелье необходимость в военном финансировании уменьшилась, и Ла Вьевиль обнаружил, что королевские расходы можно относительно легко сократить. К середине 1624 г. он при поддержке короля довел свое стремление к экономии до абсурда, пытаясь урезать даже пенсионы старой аристократии.
Однако Ла Вьевиль, чья непригодность за пределами финансовой области вскоре стала очевидной, хотел более полной власти над советом, чем ему могли предоставить. В попытках обрести ее он готов был поставить Марию Медичи в центр событий и, возможно, с ее подачи делал авансы Ришелье. Именно Ла Вьевиль, почти наверняка при соучастии Ришелье и Марии Медичи, в начале 1624 г. наконец осуществил высылку Сийери и Пюизье в их поместья.
Памфлеты, направленные против Люиня, продолжали появляться, а Фанкан предпринял новую серию жестоких нападок, издав в том числе памфлет «Умирающая Франция» (LaFrance mourante, 1623), а также сочинения, критикующие финансовое управление Ла Вьевиля. Сийери, который формально оставался канцлером, после смерти Люиня снова получил в свое ведение печати. Он преуспел в деле подрыва авторитета Шомбера, ответственного как за войну, так и за финансы, который в конце января 1623 г. был отправлен в отставку, но в конце 1623 г. сам был вынужден вернуть печати в результате интриг своего бывшего протеже Ла Вьевиля. Действуя подчеркнуто независимо, Людовик 6 января 1624 г. произвел в хранители печатей Этьена д'Алигра, бывшего протеже Шомбера. Министерские обязанности были пересмотрены, с тем чтобы усилить контроль, осуществлявшийся Ла Вьевилем, который хотел ведать не только финансами, но и иностранными делами. В феврале 1624 г. он готов был предложить Ришелье кресло в conseil des depeches — совета, ответственного за координацию иностранных дел, — но Ришелье отказался, мотивировав это тем, что такой орган должен иметь своего представителя в самом государственном совете.
Внешнеполитическая ситуация складывалась для Франции плохо. Ее представители не могли остановить или даже осознать медленное, но неуклонное расширение контроля Габсбургов; например, французский посол в Риме согласился с папой, что нужно признать право испанцев на проход через стратегически важные долины Вальтеллины в Северной Италии, предоставив им таким образом свободу передвижения между Ломбардией и бассейнами Рейна и Дуная. Иностранные послы во Франции начинали гадать о том, что предвещает более активная политическая роль, которую король явно предполагает взять на себя.
На самом деле король отлично знал, что советы, предлагаемые его матерью, исходят от Ришелье, и 29 апреля объявил в Компьене о включении его в состав совета, с тем лишь ограничением, что он не будет управлять делами Франции за пределами палаты заседаний. Это повышение было представлено как следствие необходимости заменить больного кардинала Ларошфуко, который тем не менее продолжил выполнять обязанности председателя, когда снова смог посещать совет.
Ришелье удалось 9 мая настоять на своем главенстве над остальными членами совета, на что ему давало право звание кардинала, но во всем остальном продолжал подчиняться досадной необходимости держаться в тени. Ла Вьевиль, который выступал в качестве защитника интересов Ришелье, тем временем совершал новые опасные ошибки, играя на руку тем, кто подозревал его в стремлении к сближению Франции с протестантскими державами. Он тайно договорился о том, что для того, чтобы расчистить путь к браку самой младшей из сестер короля Генриетты Марии и принца Уэльского, позднее ставшего Карлом I, со стороны Якова I будет достаточно частного обещания, а не публичных гарантий предоставить свободу вероисповедания английским католикам. Папа отказался санкционировать этот смешанный брак без каких-либо более весомых оснований, и Ла Вьевиль совершил фатальную ошибку, которых Ришелье тщательно старался избегать. Он стал действовать, не получив на то полномочий от короля.
Ришелье был включен в комиссию, созданную для ведения переговоров об условиях английского брака. Отчасти благодаря Ришелье его бывший советчик, Ричард Смит, был назначен епископом английской церкви, поэтому Ришелье, как никто другой во Франции, был знаком с настроениями английских католиков. Он также обратил внимание короля на действия Ла Вьевиля, совершаемые без королевского согласия, не только в вопросах, касающихся Якова I и английских католиков, но и в других случаях, и, кажется, был причастен к появлению двух злых памфлетов Фанкана, направленных против Ла Вьевиля, — Le Mot a l`oreille de M. le marquise de la Vieuville (май 1624 г.) и La Voix publique au roi (август 1624 г.). Людовик изменил свое отношение к Ла Вьевилю, но свойственный ему недостаток уверенности в себе заставил его научиться лицемерить, и он не обнаруживал своих намерений вплоть до 13 августа, когда Ла Вьевиля арестовали и заточили в Амбуазе. С этого момента Ришелье стал самым важным лицом в совете.
Драматических и быстрых перемен в политике не произошло, но Ришелье крепко взял власть в свои руки. Он поднялся до положения, в котором мог приступить к достижению цели всей своей жизни — созданию единства и национально го своеобразия Франции.


Спасибо: 0 
Профиль
Ann-Mary



Сообщение: 15
Зарегистрирован: 03.12.09
Откуда: Беларусь, Гродно
Репутация: 1
ссылка на сообщение  Отправлено: 07.12.09 05:02. Заголовок: 5. Первый министр: с..


5. Первый министр: стратегии. 1624—1629
Впервой главе своего неоконченного «Политического завещания» (Testament politique), адресованного королю и предназначенного служить руководством для Людовика XIII в проведении государственной политики после его смерти, Ришелье дает проницательный анализ недугов Франции в 1624 г. В частности, он указывает на то, что гугеноты «делят государство с королем»; что вельможи вели себя так, словно они не были королевскими подданными, а губернаторы провинций чувствовали себя чуть ли не самостоятельными властителями; Франция же, где личные интересы ставились выше государственного благополучия, теряла свою роль в международных делах.
«Завещание» гласит: «Я Вам обещал употребить все свое искусство и всю власть, которую Вы мне изволили дать, на истребление гугенотской партии, на уменьшение притязаний знати, на приведение в послушание всех Ваших подданных и на возвышение Вашего имени в глазах чужих народов на такую степень, на какой ему надлежит быть». Если - что кажется вероятным — это действительно было воспроизведением в 1635 г. тех мыслей, которые Ришелье вынашивал в 1624 г., то они отражают его тогдашнее представление о мерах, необходимых для восстановления порядка в королевстве, но отнюдь не составляют цельного политического курса. В то же время из его писем явствует, что в 1624 г. он предпочитал политике подавления гугенотов силой более мягкое давление на них и осознавал необходимость облегчить непосильную ношу, взваленную на плечи простого народа.
Ришелье знал, что Людовик ненадежен, несправедлив, обидчив и подвержен влияниям. Он видел эмоциональную зависимость Людовика от Люиня, который был старше его, и от молодых фаворитов, упоминаемых Таллеманом, к списку которых сейчас можно добавить Франсуа де Баррада, повышенного до должностей первого камергера, коменданта королевского дворца Сен-Жермен и наместника в Шампани и изгнанного в 1625 г. за вмешательство в политические дела и вызов на дуэль Клода де Рувруа де Сен-Симона, занявшего его место в сердце короля. Сен-Симона, отца известного мемуариста, заметили, еще когда он был юным пажом при королевских конюшнях, и он оставался фаворитом до 1636 г. Земли, которые он получил в дар, были возведены в ранг герцогства-пэрства в 1635 г.
Благосклонность Людовика к нему отнюдь не исключало ни платонических отношений с Мари де Отфор, придворной красавицей и камеристкой Анны Австрийской, ни (среди старшего поколения) с самим Ришелье, от которого в определенный период своей жизни король был эмоционально зависим. Ришелье также понимал, что если ему удастся завоевать доверие короля, он сможет не только достичь собственного возвышения и обогащения, но также найти способы, которые помогут восстановить религиозный мир и некоторую степень социальной гармонии среди крестьянского населения. Время от времени уже начинали вспыхивать восстания против налогового гнета. Он никогда не выбирал насилие, когда его можно было избежать, и в его меморандумах королю неизменно содержатся обоснованные призывы проявить снисхождение в тех громких судебных процессах, которые по настоянию короля заканчивались казнью.
Хотя Ришелье имел крепкое телосложение, постоянное нервное напряжение порой доводило его до вспышек неистовства, которые он находил унизительными для себя. Периодически он страдал от мигреней и невралгии. Лихорадка, которую он подхватил в 1611 г., с 1621 г. время от времени начала проявляться снова. Его кожа продолжала покрываться язвами, и он страдал от жестокой геморроидальной боли, которая периодически не позволяла ему передвигаться иначе как лежа. Позже, приблизительно с 1632 г., его беспокоило затрудненное мочеиспускание, а еще два года спустя к его недугам добавились ревматизм и зубная боль. Случались и периоды облегчения, но очень часто то, что казалось аскетическим высокомерием Ришелье, было следствием отказа подчиняться физической немощи и желания подавить ее внешние проявления. Он ел мало и преимущественно в одиночестве, хотя его официальный стол обычно накрывали на четырнадцать гостей, неизменно высокого ранга.
Ришелье специально ничего не делал для того, чтобы избежать репутации холодного и надменного человека или, наоборот, заслужить ее. Она была той ценой, которую ему пришлось платить за то, что он держал свои мысли при себе, заметал свои следы, стараясь, чтобы никакие личные документы, в том числе доносы осведомителей, не дошли до потомков, и стремился казаться скорее простым проводником, чем инициатором королевской политики. Его метод влиять на принятие политических решений заключался в частом представлении королю четких политических меморандумов, которые тот дополнял своими комментариями и возвращал обратно. Кроме того, Ришелье защищал себя, прячась за непривлекательным образом надменного лицемера.
Гранды видел в нем князя церкви и, по сути, главного министра государства, единственного поверенного короля в политических вопросах, отдаленного, непроницаемого, могущественного и безжалостного. В действительности же его выдающимися качествами были терпеливость, утонченность, самоконтроль, острое политическое видение, глубокая психологическая проницательность и очень твердая решимость добиться величия для короля, достойного положения для себя и славы для Франции.
Он старался избегать визитов официальных гостей, когда мог. Когда же этого не удавалось, он был олицетворением любезности, простоты и обаяния. Мы имеем десятки свидетельств — даже со стороны противников Ришелье, — говорящих о его вежливости, скромном поведении, благородстве, тактичности, обходительности и даже теплоте. Домочадцы любили его, и даже Таллеман, который терпеть не мог Ришелье, признает его верность друзьям, союзникам и слугам. Его подчиненные, со своей стороны, были безоговорочно преданы ему. Для него было важно, чтобы его аристократическое происхождение, церковный статус и положение первого министра в королевстве были очевидны для всех и признаны всеми, но его светский имидж тоже был маской, которую он при первой возможности снимал.
К сожалению, трудно определить, какие из множества историй о поведении Ришелье правдивы, а какие — нет. Рассказ о том, как Ришелье однажды облачился в маскарадный костюм, для того чтобы позабавить Анну Австрийскую, — явно злонамеренная выдумка. Таллемаи является нашим главным поставщиком анекдотов, но он всегда старался придать пикантность скучным сплетням и часто — как в рассказе об окончательной отставке литературного секретаря Ришелье и его «мальчика на побегушках», Буаробера, — изображает правду в карикатурном виде. Буаробер, несомненно, пропустил известную парижскую проститутку и бывшую актрису на открытую репетицию пьесы «Мирам», проходившую в 1641 г. в одном из самых маленьких личных театров Ришелье в Пале-Кардинале, а та постаралась, чтобы ее присутствие заметил Гастон, который также явился без приглашения. На первый вечер вообще явились непрошеными многие дамы; они назвались именами, которые, как им было известно, есть в списке, и их рассадили по местам. Король в присутствии Гастона подшутил над Ришелье по поводу женщин, присутствовавших на репетиции, и Гастон сказал, что видел там даже актрису. Таллеман пишет, что Ришелье, по слухам, был в ярости. Таллеману нужно было просто представить Ришелье в смешном или даже нелепом виде, и поэтому он сообщает, что это герцогиня д'Эгийон настояла на отставке Буаробера, но из этого рассказа трудно понять, что именно произошло и была ли реакция Ришелье или его племянницы чрезмерной.
К несчастью, Филипп де Шампень не писал портретов Ришелье, гуляющего по саду или гладящего кошек, которых тот очень любил, и мы вряд ли когда-нибудь узнаем, насколько он позволял себе расслабиться в компании близких друзей. Когда была такая возможность, он удалялся в свое сельское имение Рюэль, приблизительно в восьми километрах от Сен-Жермена. В 1633 г. он приобрел за 105 000 ливров замок и прилежащие к нему фермы, на одной из которых часто останавливался во время перестройки здания, а в 1635 г. за 216 000 ливров Ришелье купил все оставшиеся земли. Герцогиня д'Эгийон, которой он оставил эти владения и у которой Людовик XIV собирался купить их, утверждала, что Ришелье потратил 780 000 ливров на расширение замка и разбивку его знаменитых регулярных садов, по которым кардинал любил, беседуя, прогуливаться взад и вперед, в основном до и после обеда и ужина. Он любил музыку и общество забавных людей, например Буаробера, который умел отвлечь его от серьезных дел, или общество равных, с которыми мог чувствовать себя непринужденно, — вроде нескольких пожилых священнослужителей. Он мог быть остроумным и радушным, оставаясь в то же время величественным, и, хотя порой злился, никогда не позволял себе неучтивости. Он не избегал хвастовства, но качеством, абсолютно чуждым его характеру, была вульгарность. Во всем, что он делал, чувствовался стиль.
Нет смысла цитировать выдвигаемые против него обвинения в любовных связях. Называют с десяток женщин, включая королеву, королеву-мать, Марион Делорм и мадам де Шеврез — вдову Люиня, брак с которым был для нее уже вторым. Дело не только в том, что совершенно невозможно представить, чтобы Ришелье, с его развитым чувством собственного достоинства, позволил себе сексуальные удовольствия после рукоположения, но также и в том, что не осталось никаких свидетельств, даже косвенных, которые могли бы подкрепить даже самые малейшие подозрения. А некоторые из приписываемых ему связей и вовсе невероятны. Наиболее настойчиво мемуаристы и памфлетисты упоминают роман с Мари де Бражелон, женой Клода Бутийе, брата Себастьена. Конечно, с хронологической и географической точек зрения это могло иметь место, но на самом деле такого никогда не было.
Ришелье ввел Клода в окружение Марии Медичи и в 1628 г. возвел его в ранг государственного секретаря. В 1632 г. король назначил его суперинтендантом финансов. О сыне Бутийе, Леоне, графе де Шавиньи, ставшем позже министром и государственным секретарем, ходили слухи, что он — сын Ришелье и мадам ле Бутийе. Но во времена, когда был зачат Леон, Себастьен очень многое делал для Ришелье, и связь между ним и женой Клода, в результате которой появился бы сын (чему нет никаких доказательств), потребовала бы совершенно невероятной степени секретности или же попустительства со стороны трех братьев Клода - Себастьена, Виктора и Дени. Можно быть твердо уверенным, что и это голословное утверждение — лишь еще один пример злонамеренных сплетен, предметом которых Ришелье был на протяжении всей своей карьеры.
Заявления об атеизме Ришелье также не следует принимать в расчет. Они свидетельствуют лишь о том, насколько дикие обвинения выдвигали против него и сколь сильна была приверженность сторонников правого крыла католицизма к антигугенотской идеологии, которая могла заставить их ради дискредитации Ришелье зайти в своих коллективных фантазиях так далеко. Меньше поводов для комментариев давало исполнение Ришелье его религиозных обязанностей, и мы имеем надежные подтверждения его благочестия из источников как внутри, так и за пределами домашнего круга. Он достаточно хорошо чувствовал щекотливость своего положения и испрашивал у папы позволения обсудить в Королевском совете необходимость вступления в войну, которая требует пролития крови, и он чуть ли не умолял папу внести изменение в его священнические обязанности (в котором недавно было отказано испанскому кардиналу), касавшееся ежедневного чтения бревиария. Это занятие отнимало у него не менее часа в день. Он старался не пропускать мессы, сам проводил службы по большим церковным праздникам и каждую неделю исповедовался и причащался. На Пасху он любил удаляться в монастырь.
Положение Ришелье в 1624 г. было тем не менее сложным. Д'Алигр стал канцлером после смерти Сийери в октябре 1624 г., и Шомбер был восстановлен в должности суперинтенданта, хотя и с меньшими полномочиями. Ришелье устроил назначение двух других суперинтендантов — Мишеля де Марийака и Бошара де Шампиньи — и смог удержать в собственных руках основную ответственность как за финансы, так и за иностранные дела. Он смог добиться кардинальства и своего положения в Королевском совете, несмотря на то что еще менее десяти лет назад его прочно ассоциировали с Кончини, а затем с Марией Медичи. Его проницательный ум получил признание, но, какими бы убедительными ни казались его советы, Ришелье понимал, что должен мобилизовать весь свой самоконтроль, невероятное терпение, деликатность и такт, если он хочет добиться доверия короля.
Он также испытывал сильное давление со стороны возглавляемой Берюлем клерикальной партии, которая стремилась укрепить союз с Испанией, подавить гугенотов и разорвать союзы с протестантами за пределами Франции. Поначалу эта группа, политическая преемница старой Католической лиги, связывала себя с Марией Медичи и включала отца Жозефа, Анну Австрийскую и братьев Марийаков. Ришелье теперь хорошо понимал, что такая политика непременно приведет к установлению в Европе господства Габсбургов, а Франции в лучшем случае будет отведена роль сателлита Испании. А трудности с покорением гугенотских крепостей на западном побережье, которые могли рассчитывать на прибытие продовольствия и поддержки со стороны моря, заставила Ришелье понять, что Франция никогда не восстановит положения господствующей европейской державы без военно-морских сил, которые защитят ее берега и обезопасят торговлю не только на западном побережье, но и в Средиземноморье, на Ла-Манше и
Балтике.
После ареста Ла Вьевиля 13 августа 1624 г. Ришелье стал самым влиятельным членом государственного совета. До этого ареста в совет кроме самого Ришелье входили королева-мать, кардинал де Ларошфуко, родившийся в 1558 г., Ледигьер, перешедший в католичество гугенотский коннетабль, д'Алигр, хранитель печатей, и Ла Вьевиль, суперинтендант финансов. На заседаниях присутствовали четыре государственных секретаря, которые открывали их докладами о текущем состоянии дел, информировали короля и готовили ответы. В принципе, приказы не вступали в силу, пока их не завизирует король, чью подпись удостоверял соответствующий секретарь.
Когда король отсутствовал, канцлер занимал его кресло и скреплял документы печатью. Если канцлер попадал в немилость, как Сийери в 1624 г., его функции (но не звание и не полномочия) передавались хранителю печатей. Голосование проводилось, но только в отсутствие короля. Кроме королевы-матери, канцлера и коннетабля никто из членов совета не имел преимуществ над остальными, за исключением тех случаев, когда король предоставлял их самолично, как это было с Ришелье, который получил такие полномочия благодаря своему сану кардинала и вмешательству Марии Медичи. По положению он был ниже Ларошфуко, но выше канцлера и коннетабля. Когда 16 августа на место Ла Вьевиля вернули Шомбера, он стал называться третьим министром, а д'Алигр, которому предстояло стать канцлером после смерти Сийери в октябре 1624 г., — вторым министром. Таким образом была установлена иерархия членов совета, не зависящая от старшинства по должности, хотя формально звание Ришелье в течение еще четырех лет оставалось прежним — государственный секретарь по торговле и морским делам.
Продвижение Ришелье в 1624 г. приветствовалось двором и иностранными дипломатами. Запрет принимать иностранных послов, наложенный в марте, в мае пришлось отменить, когда они начали настаивать на встрече с ним. Отношение Ришелье к королю, его матери и государственным секретарям оставалось достаточно почтительным, и он не выставлял напоказ свою роль в официальных делах короны. Король тем не менее смотрел сквозь пальцы на личную переписку между Ришелье и послами Франции, высшими чиновниками и влиятельными фигурами в стране и за границей. Эта сеть включала нескольких друзей-капуцинов отца Жозефа, отправленного Ришелье в Рим в 1625 г. якобы для участия в соборном капитуле капуцинов, а на самом деле — в качестве личного информатора о тамошних делах. В конечном итоге именно глубокая информированность и ясность суждений Ришелье обеспечили ему лидерство в совете.
Благодаря впечатлению, произведенному на иностранных послов, а также на других членов совета осведомленностью обо всех важных делах, и остроте своего ума Ришелье в течение 1624 г. прибрал к рукам власть в совете. Еще в мае 1624 г. Ришелье предложили председательствовать на встрече с послами Савойи и Швейцарской конфедерации, еще не ставшей таковой официально. Он отпраздновал свое грядущее восхождение тайно в своей резиденции. Его первый важный дипломатический успех — брак Генриетты Марии и принца Уэльского — ознаменовал собой возрождение серьезной и продуманной внешней политики Франции, практически сошедшей на нет после смерти Генриха IV, которому первому пришла в голову мысль о желательности этого союза.
Переговорам способствовал неослабевающий энтузиазм Марии Медичи, также желавшей этой свадьбы. Трудность заключалась в получении согласия папы на смешанный брак без твердых обязательств со стороны Англии прекратить все преследования католиков. В 1623 г. на смену папе Григорию XV пришел Урбан VIII, в миру - флорентиец Барберини, служивший посланником, а затем нунцием при Генрихе IV. Его симпатии, подкреплявшиеся боязнью господства Габсбургов на Итальянском полуострове, настраивали его в пользу Франции. Тем не менее его не удовлетворяли легковесные устные обещания, которые готовы были дать англичане. В конечном счете, хотя Яков I хотел прервать переговоры, Ришелье добился необходимого официального договора через английский тайный совет.
Он также ухитрился заставить англичан согласиться на наличие в свите Генриетты Марии епископа с двадцатью восемью французскими священниками и еще сотни французских придворных, тем самым удовлетворив папу и Католическую партию. Было вполне предсказуемо, что они только доставят массу неприятностей и не смогут обратить Англию в католичество, как это задумывалось. Но Ришелье был прав, считая этот брак необходимым для Франции, в особенности учитывая то, что испанцы хотели выдать замуж за принца Уэльского одну из своих принцесс. Англо-испанский брак, возможность которого рассматривалась в 1623 г., стал бы еще одним способом достижения Габсбургами гегемонии в Европе. Для Франции было крайне важно, чтобы Англия оставалась хотя бы нейтральной.
Брачный контракт был подписан 17 ноября 1624 г., и Берюлю удалось получить у папы необходимое разрешение на смешанный брак, пышно отпразднованный в Париже в мае. Мария Медичи устроила грандиозный прием для двух дворов в галерее Люксембурга, для которой Рубенс недавно завершил серию из двадцати двух картин. Яков I умер в марте, и герцог Бекингем, чьи красота, происхождение и манеры снискали ему расположение Якова I и главенство в английском королевском совете, прибыл в Париж 24 мая, чтобы препроводить новобрачную в Англию.
Провал планируемой испанской женитьбы английского наследника приписывают в основном вызывающей надменности и неуступчивости Бекингема в Мадриде. В Париже он предстал модником и щеголем, за три дня сменившим, как сообщают, двадцать семь нарядов. Рубенс пишет его портрет. Его близость с Анной Австрийской становится темой разговоров при дворе, а затем общераспространенной сплетней. Она допустила его в свою спальню в 1623 г., когда он сопровождал Карла в Испанию, и навлекла на себя вспышку гнева со стороны мужа. Спустя два дня после того как у легкомысленной двадцатилетней Анны случился выкидыш, вызванный падением 14 марта 1622 г. во время довольно обычных в Лувре подвижных игр с мадам де Шеврез и мадемуазель де Верней, Людовик посетил ее перед военным походом на юг. Если Анна носила его ребенка, и, возможно, наследника, которого так ждала вся Франция, то странно, что королю сказали о случившемся только через неделю после этого падения.
В 1625 г. Мария Медичи и Анна сопровождали Генриетту Марию и Бекингема до самого Амьена, где Бекингем и Анна ухитрились, возможно с помощью мадам де Шеврез, остаться наедине в шпалерном саду над Соммой. Камеристка Анны, мадам де Мотвиль, которая в своих мемуарах изо всех сил старается защитить королевскую репутацию, сообщает, что Анна кричала на конюшего и ругала его за то, что тот преднамеренно удалился на почтительное расстояние.
После отъезда с Генриеттой Марией в Кале Бекингем мгновенно изобрел предлог для того, чтобы вернуться в Амьен, — необходимость вручить Марии Медичи послание от Карла I, — и был препровожден в спальню Анны, где, как нам сообщают, бросился перед ней на колени и продемонстрировал всю силу своей страсти, хотя о том, что эту пару оставляли наедине, не говорится. Об этом были поставлены в известность и король, и Ришелье. Конюший был уволен, как и камердинер, который доставлял Анне письма от мадам де Шеврез, поощрявшей Анну к тому, чтобы та сделала Бекингема своим любовником. Бекингему запретили возвращаться во Францию. В результате у Анны зародилась глубокая антипатия к Ришелье, которая имела серьезные политические последствия, дававшие о себе знать вплоть до смерти Ришелье.
С 1626 г., после того как у Анны осенью случился второй выкидыш, король внезапно повел себя по отношению к жене совершенно иначе, чем после вспышки гнева, который охватил его в ответ на эпизод с Бекингемом в 1623 г. Мы можем только гадать, было ли это результатом приступа ревности или следствием неудач в деле произведения на свет наследника. Анну больше не провозглашали регентшей Северной Франции, когда король отсутствовал, и не ставили выше его матери в иерархии личных почестей. Записи в дневнике Эруара свидетельствуют о резком сокращении его обычных визитов в конце дня перед отходом ко сну. Возможно, что слухи о других выкидышах, до 1626 г., были дымовой завесой, призванной скрыть реальное состояние отношений короля со своей женой. Их личная жизнь, несомненно, была главной темой придворных сплетен, а проблема наследования престола становилась все более значимой при выработке политики Ришелье.
Бекингем, чье ставшее общеизвестным неприличное поведение, вызвало в 1625 г. такое же раздражение французов, какое двумя годами ранее вызывали испанцы, сам был обижен категорическим неприятием, которое встречала во Франции его антииспанская дипломатия. Ришелье не дал вовлечь себя в планы Бекингема, предусматривавшие нападение на Испанские Нидерланды, а также возврат Англии пфальцграфства, курфюрст которого, Фридрих, был зятем Якова I.
Положение осложнялось тем, что испанцам необходимо было добиться свободного передвижения между Ломбардией, которую они контролировали, и войсками империи Габсбургов к северу от Альп. Ришелье нужен был союз с англичанами, который не предполагал улучшения его отношений с Испанией, но ему также приходилось балансировать между необходимостью уважать происпанские чувства в окружении Марии Медичи и растущей потребностью в ограничении испанских прав в католической Вальтеллине, являвшейся воротами к альпийским перевалам и отделявшей долину По, где господствовали Габсбурги, от их территорий в бассейнах Рейна и Дуная. Ришелье так и не смог примирить две эти противоречащие одна другой потребности, и отношения с Англией продолжали ухудшаться в течение 1625 г., когда Бекингем, теперь фаворит нового английского короля, пытался спасти Карла I от неловкости перед парламентом, заявив, что обязательство восстановить гражданские свободы для католиков было не более чем уловкой для того, чтобы подтолкнуть папу дать разрешение на этот брак.
Тем временем Генриетта Мария и Карл поняли, что их брак никуда не годится, и королева обвинила Бекингема в попытках ограничить в размерах и действиях ее французское окружение. Дополнительные трудности для проведения политической стратегии Ришелье создал провал военной экспедиция Бекингема в Кадис в октябре 1625 г. и высказанное им в Гааге пренебрежительное замечание о бессилии короля Франции, которое быстро получило широкую известность. Политическое положение Франции становилось все неблагоприятнее, поскольку ухудшались отношения как с Испанией, так и с Англией.
К концу 1624 г. у Ришелье, как у главного советника короля, было четыре основные сферы политических забот. Две из них относились к делам внутренним и были скучными, но насущными. Прежде всего Ришелье хотел углубить реформу французской административной системы, в частности, с целью устранения пережитков феодальной власти, унаследованной или присвоенной грандами, а во-вторых, он хотел внедрить в сознание большей части населения чувство долга перед короной, сходное с тем, что он испытывал сам, и стоящее выше любых других политических обязательств.
Проблема, связанная с грандами, все больше сосредоточивалась на фигуре младшего брата короля, Гастона, нерадивого и вероломного, однако остававшегося вероятным наследником престола до тех пор, пока у Людовика не появится сын — наследник престола по прямой линии. Вторая потребность — поселить во французах чувство единства нации — привела Ришелье к созданию его культурно-пропагандистской машины. Каждую их этих двух задач нужно рассматривать в наиболее подходящем хронологическом контексте. Две оставшиеся группы проблем — напряженность, которая могла привести к войне с Северной Италией, и политика по отношению к гугенотам — были не менее насущными и к тому же чреватыми более драматическими и скорыми последствиями.
Вальтеллина была одной из проблем, которые Ришелье унаследовал от предыдущих политиков. Географически Вальтеллина находится в сотне километров от верхней долины Адды, начинающейся приблизительно в двадцати километрах к востоку от северной оконечности озера Комо и тянущейся на восток до Тирано, но в XVII в. считалось, что она включает также верховья Адды к северо-востоку от Тирано, графство Бормио, протянувшееся на сорок километров к северу от озера Комо до перевала Шплюген, и долину, ведущую на восток от Кьявенны к Малойе. К северу от реки По контролируемые испанцами территории Милана граничили с территориями Венеции, но только Вальтеллина позволяла испанцам миновать венецианские территории при переходе Альп из Ломбардии в Тироль через Сент-Мориц или Кур, откуда Рейн тек к озеру Констанц и далее к западу, к Базелю, через Шафхаузен. Стратегическое значение Вальтеллины было огромным, поскольку тот, кто ее контролировал, мог либо разрешить, либо перекрыть сообщение через Альпы.
Эта трудность усугублялась религиозной проблемой. К северу от сравнительно богатой католической Вальтеллины лежал относительно бедный, гористый и воинствующе протестантский Граубюнден — конфедерация трех лиг, образовавших союз. По ряду сложных исторических причин эта конфедерация претендовала на господство над Вальтеллиной, к которой гризонские лиги и испанцы имели прямой доступ, равно как и венецианцы, которым с запада и севера угрожали габсбургские войска, а на востоке опасность исходила с Далматинского побережья. При Генрихе IV, в 1602 г., Франция договорилась с гризонами о свободном — за солидную плату — проходе французских войск через четыре основных альпийских перевала, ведущих к Вальтеллине. Конфликт политических интересов Испании, с одной стороны, и Франции, Савойи и Венеции — с другой, осложнялся столкновением религиозных принципов, неизбежным в союзе католической Франции и протестантских гризонских лиг.
Венеция путем подкупа добилась аналогичного договора с гризонами в 1603 г., тем самым побудив испанского губернатора Милана, Фуэнтеса, закрыть дорогу из Милана в Граубюнден и возвести большую крепость в устье Адды. Перекрытие поставок соли и зерна было катастрофой как для Ломбардии, так и для гризонских лиг, внутри которых периодически вспыхивали конфликты между партиями сторонников Испании, с одной стороны, и Франции и Венеции — с другой. В 1617 г. гризокы, которым угрожал голод, если они не разрешат испанцам проход через перевалы в Тироль и на верхний Рейн, нанесли ответный удар, начав протестантскую миссионерскую кампанию в Вальтеллине. Это, в свою очередь, спровоцировало убийство католиками, которых вооружили испанцы, около четырехсот протестантов.
К октябрю испанцы сами вторглись на территорию Вальтеллины и стали возводить новые крепости, в том числе две в долине — у Морбенго и Сондрио, — и одну у Рива, преграждавшую путь на север, к Кьявенне и перевалу Шплюген. Месяц спустя, на первом этапе Тридцатилетней войны, войска курфюрста Пфальцского, который был избран королем Богемии, были разбиты у Белой Горы близ Праги, в результате чего Габсбурги получили господство над течением Рейна. Контроль над Вальтеллиной и перевалами, к которым она давала доступ, стал для них еще более важным.
По Мадридскому договору от 26 апреля 1621 г., Вальтеллина была возвращена гризонам, при этом протестантам гарантировалось разрешение исповедовать свою веру. Но неудовлетворенность всех сторон привела к дальнейшим военным действиям и к установлению испано-австрийского контроля во всем этом регионе — Вальтеллине и Граубюндене, — узаконенного договором в Линдау в сентябре 1622 г. Шестью неделями позже, 19 октября, в Монпелье был подписан мир между французским королем и гугенотами, к которому политическая Католическая партия отнеслась как к предательству. Королевский совет теперь мог переключить свое внимание с антигугенотских кампаний Людовика на угрозу со стороны Габсбургов.
Ришелье, теперь уже с уверенностью проводивший свои идеи через Марию Медичи, настаивал на использовании всех дипломатических средств для возобновления действия Мадридского соглашения. В 1623 г. и Ришелье, и Мария Медичи приняли участие в переговорах, которые закончились подписанием Парижского договора от 7 февраля. Он обязывал Францию, Савойю и Венецию направить свои усилия на завоевание крепостей в Вальтеллине и освобождение Граубюндена. Спустя неделю испанский министр Оливарес согласился при поддержке Франции передать крепости Вальтеллины папским войскам, которым было велено предоставлять свободный проход всем. Был установлен четырехмесячный срок оккупации, после чего крепости должны были быть разрушены до основания.
Григорий XV умер в июле 1623 г., а Урбана VIII убедили задержать свои войска в Вальтеллине, хотя его возмущали расходы на их содержание и он сократил размер гарнизонов до минимума. Ришелье воспринял решение папы обеспечить испанцам свободный проход через Вальтеллину как опасное предательство, и Ла Вьевиль отправил маркиза де Кевра, брата Габриель д'Эстре, собрать армию из швейцарских наемников для того, чтобы оккупировать долину. К концу 1624 г. де Кевр с помощью венецианских осадных орудий захватил Вальтеллину и все крепости, кроме двух. Чтобы сгладить публичное унижение, причиненное папе этими действиями, Ришелье позволил папским войскам отступить с достоинством, а де Кевр договорился о предоставлении Вальтеллине в обмен на денежную компенсацию права творить собственный гражданский и уголовный суд и не допускать отправления протестантского вероисповедания, тем самым развеяв иллюзии гризонов.
Ришелье удалось бы с успехом осуществить свою политику достижения полного контроля над Вальтеллиной и горными перевалами, если бы в январе 1625 г. французские гугеноты под руководством де Субиза и при финансовой поддержке со стороны испанцев не возобновили гражданскую войну во Франции, захватив бретонский порт Бларе и стоявшие в нем королевские суда. Переговоры, касающиеся Вальтеллины, отныне можно было вести исключительно дипломатическими средствами, поскольку Ришелье направил по-прежнему ограниченные французские финансовые и военные ресурсы на устранение новой угрозы единству Франции. Обстоятельства опять принуждали его реагировать на сиюминутную настоятельную потребность, в то время как сам он предпочел бы следовать более масштабной долговременной стратегии.
Именно в этот момент отец Жозеф был направлен в Рим, но не преуспел в достижении соглашения. Летом 1625 г. Урбан VIII послал своего племянника, кардинала Франческо Барберини, на три месяца в Париж в качестве легата, для того чтобы тот доказал, что папа всерьез отказывается подчинить католическую Вальтеллину Граубюндену и настаивает на том, чтобы Франция отказалась от своих обещаний гризонам, поскольку католический суверен может не выполнять своих обязательств перед еретиками.
Людовик XIII в течение всех переговоров по поводу Вальтеллины был настроен более воинственно, чем Ришелье, который позже говорил, что никогда не чувствовал себя ближе к смерти, чем во время визита папского легата в Париж. Вопреки недюжинным стараниям множества памфлетистов показать, насколько французская политика совместима с верностью католицизму, Ришелье чувствовал, что наступил решающий момент его политической карьеры: на него одновременно навалились груз королевского доверия, ощущение все увеличивающегося разрыва между его собственным политическим мышлением и взглядами Марии Медичи, уходящими корнями в политический католицизм - наследие представлений, сформированных под влиянием Лиги, - и бремя необходимости решить, стоит ли доводить отстаивание интересов Франции до вооруженного конфликта с папой. Раньше он озвучивал свои идеи голосом Марии Медичи. Отныне и впредь он будет аналогичным образом строить свои отношения с королем, тщательно следуя его инструкциям при исполнении политических решений, которые он сам же инициировал. Людовик был более склонен отстаивать свою независимость, нежели когда-то его мать, и бывали случаи, когда Ришелье не удавалось усмирить взрыв королевского гнева.
И Берюль, и отец Жозеф оспаривали позицию Ришелье перед королем, но безрезультатно. В конце концов после серьезных аргументов, которые представил совету Марийак, Ришелье был вынужден несколько отступить перед происпанской фракцией и начать в мае 1626 г. обсуждение условий Монсонского договора, который лишь номинально возвращал гризонским лигам Вальтеллину, провозглашая католицизм единственной религией на ее территории, и с большим трудом сохранял за Францией монопольное право доступа к альпийским перевалам. Уступка испанцам прав пользования этими перевалами повредила бы также голландцам, которые сами противостояли господству Габсбургов и на которых в тот момент рассчитывал Ришелье, надеясь занять у них корабли, требовавшиеся для покорения гугенотов. Однако союзники Франции, в том числе голландцы, были немало возмущены условиями договора, и он был недостаточно радикален, для того чтобы умиротворить внутреннюю оппозицию, представленную фракцией политических католиков.
В Испании пост, соответствовавший позиции Ришелье, занимал Гаспар де Гусман, герцог де Оливарес (1587—1645), бывший почти одного возраста с Ришелье. В течение двадцати двух лет он был первым министром при Филиппе IV, который был на восемнадцать лет моложе Оливареса. Оливарес относился к Филиппу одновременно как подчиненный и как наставник, что во многом напоминало отношения Ришелье и Людовика XIII". Оливаресу нужен был мир, для того чтобы переключить свое внимание на укрепление позиций Испании в Нидерландах и пфальцграфстве, и на этот момент он мог пренебречь вопросом о перевалах.


Спасибо: 0 
Профиль
Тему читают:
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
Все даты в формате GMT  4 час. Хитов сегодня: 286
Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет



"К-Дизайн" - Индивидуальный дизайн для вашего сайта