On-line: гостей 4. Всего: 4 [подробнее..]
АвторСообщение
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 111
Настроение: Прекрасное
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 3
ссылка на сообщение  Отправлено: 29.07.09 11:37. Заголовок: Ришелье. Мемуары (продолжение-1)


Кардинал Ришелье. Одна из ключевых фигур европейской истории XVII века.
Гениальный, жесткий, целеустремленный политик...
Тончайший мастер международной дипломатии...
Интелектуал и покровитель наук и искусств, основавший Французскую акдемию...
Государственный муж, открывший Франции путь к "золотому веку" Людовику XIV...
Наконец, знаток и любитель кошек...


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Ответов - 14 [только новые]


Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 212
Настроение: Беру от жизни всё самое лучшее
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 12:45. Заголовок: Продолжение. 1611 год.В воскресенье на Тро..


В воскресенье на Троицу на Факультете теологии вышел большой спор по поводу того, что утверждал один испанский доминиканец в своих тезисах во время капитула, который его орден проводил тогда в Париже: Собор ни в коем случае не может быть выше Папы.
Ришер, синдик Факультета, обращается к Кофто , настоятелю монастыря, и упрекает его в том, что он допустил обсуждение этого положения. Тот оправдывается тем, что на время Собора его полномочия прекращаются; к тому же его не предупреждали о том, чтобы он высказал свое мнение по этому поводу людям Короля, которые сочли, что лучшим выходом из неожиданной ситуации было бы помешать включению этого тезиса в акт, который предстояло принять.Напротив, старшина, опасаясь, как бы молчание Факультета не сочли однажды за согласие с этим положением, приказывает Бертену, бакалавру, опровергнуть это. Последний, чтобы выполнить распоряжение, предлагает считать ересью всё противоречащее решениям законного Вселенского Собора, а так как вышеуказанный тезис противоречит решениям Констанцкого Собора, являющегося вселенским и законным, следовательно, он есть ересь.Слово «ересь» вызвало волнение у присутствующего на заседании папского нунция; председательствующий, испанец, заявил, что он вставил этот тезис в доклад своего поручителя лишь в качестве спорного; кардинал дю Перрон заявил, что вопрос мог быть обсужден всесторонне, на том диспут и закончился.Два дня спустя другой доминиканец представил другие тезисы, в которых утверждал, что только Папа вправе формулировать истины веры и не может ошибаться в своих формулировках. Поскольку этот тезис служил одним из доказательств предыдущего спора, сочли за лучшее остановить заседание; для этого закрыли на несколько дней Факультет, дабы тезисы более не обсуждались.В то же время в Труа случился бунт, и немалый, против иезуитов, которые, воспользовавшись преданностью им одного из мэров, решили укрепить свое положение. Они исподтишка ознакомились с положением дел на месте и в начале июля предприняли первые шаги.
Кое-кто в городе был на их стороне, но подавляющее большинство их не поддерживало: во время сбора, организованного по этому поводу, разгорелись бурные споры между горожанами, по окончании сторонники иезуитов поспешили ко двору, чтобы сообщить Королеве, что горожане на их стороне, а все прочие послали опровержение, доказывая, что с 1604 года сии добрые пастыри выпросили у покойного Короля разрешение обосноваться в их городе, ссылаясь на то, что город якобы просил их об этом, что якобы впоследствии орден иезуитов получил верительные грамоты, в которых Ее Величество доводила до сведения городских властей, что им следует принять иезуитов.
Получив отказ на свою просьбу, они добились королевских грамот на имя парламента, содержавших предписание первому докладчику в Государственном Совете – байи Труа либо его заместителю – исполнить их. Таким способом, желая получить именем власти то, что ранее ими было представлено как желание горожан, они снова столкнулись с отказом. Горожане очень этим гордились и говорили, что те причины, которые сделали невозможным размещение иезуитов в городе во времена покойного Короля, оставались в силе и до сих пор; что их город существует лишь благодаря их труду и торговле; что пара ремесленников стоят больше, чем десятки иезуитов; что, Бог миловал, у них нет гугенотов, место которых пытались занять иезуиты; что, прожив до сих пор в мире, они опасаются семян раздора, которому характер края и города особенно подвержен. После обсуждения на Совете Королева сочла излишним заставлять Труа терпеть против своей воли присутствие иезуитов и сообщила его жителям, что у нее не было намерения водворить иезуитов в город, как те просили об этом.
Она же заботится как о том, чтобы покончить с беспорядками в этом городе, так и о том, как облегчить положение народа в целом; своей июльской декларацией она освобождает население от недоимок подати за период с 1597-го по 1603 год.
С другой стороны, когда ей становится известно, что подданные Короля позволяют вовлечь себя в действия, направленные против лучших семейств королевства, она принимает меры к тому, чтобы своими декретами защитить их.
Зная о том, что эдикт о дуэлях, опубликованный во времена покойного Короля, обходили, именуя дуэли встречами, и дуэлянты так заметали следы, что было невозможно доказать нарушение запрета, она велела объявить, что к любому поединку, произошедшему вследствие хотя бы малейшей ссоры, будут применяться наказания, предусмотренные эдиктом о дуэлях для зачинщиков, при этом оные будут рассматриваться как организованный заговор. Эта декларация была обсуждена на заседании парламента 11 июля.
Королева также постаралась прояснить через парламент дело госпожи Декуман, которая обвиняла герцога д'Эпернона в соучастии в чудовищном убийстве Генриха Великого. Тщательно изучив это обвинение, парламент настолько убедительно установил его несостоятельность, что, дабы прервать поток подобных измышлений, приговорил несчастную к пожизненному заключению. Этот вердикт был вынесен 30 июля.
Августейшее общество сожгло бы бедняжку на виду толпы, если бы ложное обвинение ее было иного рода, но там, где речь идет о жизни королей, боязнь помешать выражению всех мнений по данному поводу приводит к тому, что оно освобождает себя от строгого соблюдения закона.
В это же время Королева, следуя советам министров, освободила господина д'Ивето от должности главы королевской следственной службы из-за его репутации человека свободных нравов и небрежного в вопросах веры: на его место она назначила Ле Февра, пользующегося всеобщим уважением за свои познания и свою набожность, – именно он был выбран покойным Королем для воспитания принца Конде. А пока происходят все эти события, пока Королева бдительно следит за соблюдением порядка в государстве, Кончини, чье поведение плохо вяжется с добрыми намерениями Королевы, дает волю своему тщеславию: его интриги никак не соответствуют его происхождению и иностранному подданству, его честолюбивые замыслы начинают распространять семена, которые в будущем прорастут многими бедами. В чем мы вскоре и убедимся.С первого месяца регентства Королевы Кончини приобрел маркграфство д'Анкр; вскоре после этого он вознаградил губернаторов Перонна, Руа, Мондидье, а также королевское наместничество Креки в Пикардии.Трени, губернатор города и крепости Амьен, скончавшийся во время Сомюрской ассамблеи, пользовался таким доверием, что добился своего губернаторства, невзирая на препятствия, чинимые ему министрами, которые с неменьшей энергией поддерживали Ла Кюре, считая, что власть этого фаворита зависела больше от его жены, чем от него самого. Им было известно: она считала его настолько тщеславным, что, боясь презрения с его стороны в том случае, если бы у него все получалось, порой проникала в его замыслы для того, чтобы он испытывал в ней нужду. Таким образом министры воспротивились плану маркиза д'Анкра; но их потуги были напрасны, ведь его жена, жадная до почестей и считавшая, что ей не добиться их без мужа, не упустила ничего, чтобы получить это губернаторство.
Такое сопротивление, оказанное министрами по этому поводу маркизу д'Анкру, начало отталкивать его от них и побудило при первой же возможности взять реванш. У итальянца появилась причина расправиться с ними.Его дерзость предоставила ему вскоре более ощутимое основание для того, чтобы поквитаться с ними; посмев замыслить свадьбу одной из дочерей графа Суассонского со своим сыном, он положился в этом деле на маркиза де Кёвра, а сопротивление министров его замыслу, раскрытому им маркизом де Рамбуйе, привело обе стороны к столкновению.
Его поведение в Амьене – поведение дерзкого фаворита – дало им повод для осуществления своих планов. Он явился в крепость после переговоров с г-дами де Прувильем и де Флёри, наместником и знаменщиком крепости, после того, как посадил на их место своих людей, не предупредив об этом Королеву.
Несколько дней спустя, когда ему понадобились кое-какие деньги для его гарнизона, он под честное слово одолжил 12 тысяч ливров у главного сборщика налогов.Оба эти дела были представлены Королеве как нечистоплотные махинации, к тому же второе дело было подано как покушение на должностное лицо Короля с целью убедить Королеву в том, что он совершил бы еще немало подобных поступков в случае свадьбы его сына с дочерью графа. Обнаружив по возвращении, что настроение Королевы изменилось, маркиз д'Анкр принес самые изысканные извинения графу, который, справедливо рассудив, что причиной такого изменения были министры, испугался, и не без оснований, что, поставив на его обиду, те не остановятся на этом, но попытаются всеми средствами настроить Королеву против него.
Первым следствием этого был отказ в приобретении поместья Алансон, которое он отнял у герцога Вюртембергского, надеясь, что его не осудят за это; чтобы иметь предлог отклонить его притязания, Королева приобрела это поместье для себя самой. Он так разобиделся, что решил вступить в союз с наследником и обзавестись как можно большим количеством друзей; почувствовав, куда дует ветер, министры направили без его ведома одного гонца к господину д'Эпернону, другого – к Господину Принцу, чтобы те прибыли ко двору.
Де Гизы, огорченные союзом между Господином Графом и маркизом д'Анкром, разделяя в этом настроения министров, хотя и руководствуясь различными побуждениями, решились помогать всему, что могло бы расстроить этот союз.Рассматривая маркиза де Кёвра как связного – а его они также ненавидели, как и графа Суассонского, и весь этот союз, опасаясь продвижения маркиза, – они думали, что лучшим средством расстроить его было отделаться от того, кто был в нем связующим началом.Чтобы замаскировать сию злоумышленную акцию, затеянную ими в собственных целях, шевалье де Гиз, перехватив маркиза де Кёвра из Лувра, будто бы случайно остановил его карету и попросил его выйти, желая якобы обменяться парой слов. Маркиз де Кёвр, при котором не было шпаги и который ничего не подозревал – у него не было причин для ссоры с принцем, ведь накануне вечером в кабинете Королевы они долго беседовали, а затем герцог де Гиз принимал его у себя за ужином, – тотчас же вышел из кареты. Каково же было его удивление, когда, приветствуя шевалье де Гиза, он услышал от того, что плохо говорил о нем у некой дамы и что тот здесь, дабы убить его. Удивление его возросло еще больше, когда он увидел, что тот взялся за шпагу, дабы привести угрозу в исполнение, но не настолько, чтобы совсем потеряться: заметив, что входная дверь дома нотариуса Брике открыта, он бросился туда с такой проворностью, что шевалье, которого сопровождали Монплезир с пятью или шестью лакеями при шпагах, так и не сумел его догнать.После провала этого замысла, осужденного всеми, друзья и того, и другого сумели примирить шевалье и маркиза; но, подобно поводу к ссоре, примирение также было надуманным.Вскоре после этого, когда Принц прибыл ко двору, граф Суассонский, готовящийся отбыть в Нормандию, чтобы провести там ассамблею сословий, и так и не договорившийся с Королевой из-за мешавших ему министров, пожелал встретиться с Принцем.Бомон, сын первого президента Арлэ, заботящийся об интересах Принца, организовал эту встречу в своем доме неподалеку от Фонтенбло. Туда же был приглашен маркиз д'Анкр; министры были против, но он получил на это разрешение Королевы, заверив ее, что примет меры к тому, чтобы не произошло ничего такого, что могло бы нанести урон ее авторитету.Эта встреча принесла Господину Графу желаемое: он вошел в такой тесный союз с Принцем, что они дали друг другу обещание все делать с ведома другого, а если одному из них вследствие какого-нибудь неблагоприятного события было бы суждено удалиться от двора, другой должен был последовать за ним, чтобы вернуться только вместе. Они понимали, что министры преследовали цель рассорить их, использовать одного против другого, что было противно их интересам.Это содружество удалось на славу: никогда, невзирая ни на какие посулы, они не позволили себе усомниться в нем и сдержали данное друг другу слово. И так продолжалось до самой смерти Господина Графа, которая случилась годом позже.
Однако союз этот еще более упрочил доверие Королевы к министрам, поскольку Ее Величество с недоверием относилась к нему. Чтобы усилить свои позиции против принцев, они послали от имени Королевы за маршалом де Ледигьером, тот тотчас явился в надежде, что будут подтверждены его грамоты на герцогство и пэрство, которые были ему недавно пожалованы Королем.Но поскольку дело это у него не выгорело, он решился отомстить и с этой целью стал следить за многими интригами и заговорами, которые зарождались в это время, а вспыхнули в последующие годы. Но поскольку тут случилась смерть герцога дю Мэна, который своим авторитетом благотворно действовал на принцев, умонастроения при дворе изменились, тем более что уже не оставалось никого, кто был бы способен сдерживать порывы. Я прерву свое повествование рассказом о герцоге дю Мэне, воспитанном в духе послушания покойному Королю и всегда верно служившем ему. Свою преданность и свои способности он доказал при осаде Амьена, когда Король хотел задать трепку испанцам, а он мудро отговорил его, заметив, что, поскольку речь шла лишь о взятии Амьена, который они ему и так уступали, его бы осудили, если случайно битва обернулась бы не в его пользу, а так победа ему уже обеспечена.Он редко виделся с Королем – в силу различных обстоятельств, а также по причине своего возраста и необыкновенной тучности; однако Ее Величество так уважала его, что, несмотря на его заболевание, от которого он скончался уже в 1608 году (точнее – от которого, как все считали, он должен был бы скончаться уже в 1608 году назначила его одним из своих главных советников.Он не обманул доверие Короля: глядя после его гибели на сильных мира сего, требовавших увеличения своего содержания, он откровенно в разгар Совета заявил им, что с их стороны непорядочно наживаться на несовершеннолетии Короля, должно считать себя достаточно удовлетворенным уж тем, что можешь выполнять свои обязанности в такое время, когда, кажется, ничто тебя к этому не принуждает. Уже при смерти он благословил своего сына на двух условиях: первое – он должен оставаться католиком; второе – он всегда должен быть верен Королю. Умер он в начале октября.Его жена также слегла и скончалась сразу после него, хоронили их вместе.
В следующем месяце умер Герцог Орлеанский: его кончина потрясла Королеву; но если слезы заставили признать в ней мать, ее решимость показала, что она умела управлять своими чувствами в неменьшей степени, чем своим народом.
Я слышал от господина де Бетюна, что в свое время она была так мало тронута серьезной болезнью своего сына, что покойный Король, тогда еще живой, счел это странным и обвинил ее в недостаточной любви к детям. Но тот, кто умеет читать в прошлом и настоящем, поймет причину: она дорожила сыном по смерти отца больше, чем при жизни того, ведь теперь она не могла больше иметь детей.
Смерть этого принца породила некоторое недовольство при дворе: должностные лица все как один претендовали войти в дом герцога Анжуйского, который в результате этой смерти оставался единственным братом Короля; кое-кто получил отставку. Бетюну отказали в той должности, на которую он рассчитывал; опала его брата должна была привести к его удалению, впрочем, уважение Вильруа, чьим союзником был Брев, сыграло ему на руку при выборе покойным Королем воспитателя для герцога Анжуйского.
Маркиз де Кёвр был также освобожден от должности управляющего гардеробом, которую он занимал при жизни покойного Короля. Министры, боясь его характера и помня о том, что он был посредником в союзе между Господином Графом и маркизом д'Анкром, донесли Королеве, что человек с подобными взглядами был бы опасен при наследнике, претендовавшем на корону.Так как маркиз д'Анкр не оказал ему в этом деле поддержку, на которую он рассчитывал, он был так этим раздосадован, что оставил его и полностью перешел на сторону графа Суассонского.Защищая королевскую власть от множества интриг, которые были распространены тогда при дворе, Королева одновременно делает все, чтобы сохранить союзников Короля.
В это время в Экс-ла-Шапель разгорается свара: сначала католики набросились на протестантов, затем и те, и другие – на суды, а в итоге вся буря обрушилась на иезуитов, которые были бессильны противостоять ей без защиты Ее Величества. Причиной этой смуты было то, что Император в 1598 году исключил этот город из пределов Империи в связи с тем, что протестанты выгнали оттуда католического судью, который был восстановлен в своих правах архиепископом Кёльна: после нанесенного ему оскорбления судья запретил в городе и на его территории религиозное отправление любого культа, кроме католического.
Протестантам, которые с трудом переносили этот запрет, пришлось дожидаться 1610 года, когда город Жюлье был взят принцами Бранденбургским и Нейбургским.Судья воспротивился этому и запретил такие действия под страхом тюрьмы и штрафа либо изгнания в случае неуплаты. Этот приговор был исполнен с такой неукоснительностью, что католики и гугеноты восстали против судьи, одни по набожности, другие – в силу заинтересованности: все взялись за оружие, овладели городскими воротами, натянули цепи и стали хозяевами города. Приписав необходимость таких крутых мер иезуитам, они настолько разозлились на них, что разграбили их жилье и их храм, схватили их и привели в ратушу, где над их жизнью нависла смертельная опасность, к счастью, стало известно, что среди них был отец Жакино, лицо, приближенное к Королеве.Как только об этом стало известно, мятеж угас, добросовестные монахи были освобождены: они стали врагами мятежников только потому, что были служителями Бога. Это происшествие заставляло опасаться возможности повторения подобного, на сей раз отделались страхом, но могло произойти и нечто посерьезнее: Королеве посоветовали направить своих посланцев, чтобы раз и навсегда утихомирить бурю, – на эту роль были назначены Ла Вьёвиль и Вилье-Отман. Они прибыли на место, встретились с посланцами принцев де Жюлье и разрешили спор таким образом; в древнем городе Карла Великого могла осуществляться лишь католическая служба, службы же других религий, дозволенных в Империи, разрешались вне городских стен; и так впредь до иного решения Императора и курфюрстов. Отцы-иезуиты были восстановлены в своих правах, как и католические судьи, которые в этой неразберихе тоже были отстранены от своих должностей. Было постановлено: в будущем горожанам не дозволялось ни браться за оружие, ни прибегать к иным насильственным мерам. Эти условия были приняты и скреплены клятвой всеми сторонами, и грубейшим образом попранный мир был полюбовно восстановлен. Договор об этом был заключен 12 октября.Не слишком довольные иезуиты тем не менее не посмели открыто продолжить защиту дела, предпринятого годом раньше, с целью регистрации жалованных грамот, разрешающих им публичное преподавание в Парижском коллеже. С помощью нанятых преподавателей они обучали студентов, которых им было разрешено содержать в своем доме. Университет выступил против и вновь поднял вопрос о старых претензиях, обвиняя их в том, что они были врагами королей, в незаконном захвате португальского королевства испанским королем Филиппом II, в то время, как все остальные ордены оставались безупречно верными своим королям; в том, что они одни оставили его и присоединились к так называемой партии Филиппа; в том, что некоторые из них письменно выступали против Короля; в том, что иные из них оправдывали совершенное Жаком Клеманом; в том что если прочие ордены не считали, что их вина носит универсальный характер, то, согласно принципам их ордена, ошибки отдельных их представителей являются ошибками всего ордена, и потому весь орден, дабы искупить убийство кардинала Борроме, организованное одним из «Смиренных братьев» , должен быть запрещен; наконец, в том, что если Парижский университет и нуждается в реформе, то не ценой разрушения всего государства, которого этот орден добивается, и не ценой разорения самого Университета, которое наступит вследствие деятельности многочисленных коллежей иезуитов, насаждаемых ими повсюду, главным образом в Париже.Конечно, иезуиты защищались и утверждали, что готовы подчиняться законам Университета и выработанному им учению, касающемуся королей, которое преподавалось на факультете теологии в Париже; что закон не позволяет, чтобы весь иезуитский корпус страдал по вине одного частного лица, принципы которого они и сами не приемлют; что если испанцы из их числа и служили королю Испании, их французские монахи станут с такой же верностью служить французскому Королю.Дело оспаривалось с множеством аргументов обеими сторонами и не было доведено до конца; 22 декабря появился декрет, которым стороны были включены в Совет, однако преподавать иезуитам было все же запрещено.
Мы коснулись уже разногласий между Императором и его братом Матиасом; казалось, они были улажены, но время показало, что это далеко не так, то ли потому, что ссоры, в основе которых лежат претензии на власть, вообще нельзя разрешить, особенно если они происходят между родственниками, то ли потому, что, когда одна из сторон явно ущемлена, соглашение длится лишь до того, пока у нее не появится возможность избавиться от него.Император, лишенный братом части своих земель, превратился в тень и пытался вернуть себе былое величие. Ради этого он использовал любые предлоги, чтобы уговорить Леопольда прийти с армией в Прагу, притворяясь, что это делается против его желания; но Матиас и его сторонники оказались сильнее, и этот замысел лишь способствовал узурпации власти Матиасом; а Император был принужден договором с братом еще при своей жизни признать того королем Богемии, освободив своих подданных от клятвы верности, которую они ему когда-то давали.Этот год был отмечен смертью шведского короля Карла, отнявшего королевство у своего племянника Сигизмунда, короля Польши: отправляясь вступить во владение другим, выборным королевством, он оставил его регентом своего, наследственного, которым тот и завладел вскоре, показав, насколько опасно предоставлять первую роль в управлении государством тому, кто является самым близким преемником.Этот вероломный принц, управляя узурпированным им королевством, вел себя с большой осторожностью.Его сын Густав , которого он сделал своим преемником, прибавил к мудрости своего отца смелость и воинскую доблесть, достойную Александра Великого. Продолжение этой истории даст столько доказательств его достоинств, что я бы считал этот год незавершенным, если бы не упомянул об эпохе, в которую этот принц взошел на трон.Смерть Антонио Переса, случившаяся в ноябре, дает мне повод показать пример хрупкости королевских доверия и привязанности к кому-либо, ненадежности фортуны, непримиримой ненависти Испании и человечного отношения Франции по отношению к иностранцам.Антонио Перес правил от имени короля Филиппа II, государя, уважаемого за его мудрость и постоянство в решениях; однако утратил доверие короля, не совершив ни одного предосудительного поступка, лишь в результате вмешательства общественного мнения.В интригах, которые плетутся в королевских советах, рифы гораздо более опасные, чем в самых сложных государственных делах; и уж самое опасное – вмешиваться в те дела, в которых речь идет о страстях королей.
Антонио Перес убедился в этом на своем опыте: женщины стали причиной всех его бед. Король сохранил ненависть к нему до самой смерти. Будучи осыпан милостями, Антонио Перес утратил их в одно мгновение вместе с расположением своего господина, который лишил их даже его детей, опасаясь, что те окажут помощь отцу.В самый разгар смут он удалился во Францию, что не помешало французскому Королю принять его благожелательно и назначить ему пенсион в четыре тысячи экю, который ему регулярно выплачивался. Это позволило ему вести достойное существование.Однако Испания не могла этого стерпеть и постаралась отнять у него жизнь: с этой целью были посланы два человека, но в Париже их распознали и казнили. Чтобы предохранить его в будущем от покушений, Король прислал ему двух швейцарцев из своей личной гвардии, и те сопровождали его в поездках по городу, стоя на подножках его кареты, и заботились о том, чтобы ни один незнакомец не проник в его жилище. Убедившись в невозможности скрытно покушаться на него и не осмеливаясь это делать открыто, испанцы решили погубить его другими средствами. Один дворянин от имени посла Испании пообещал ему, что его король вернет ему все его достояние, если он соизволит покинуть Францию и откажется от пенсиона. Коннетабль Кастилии, будучи проездом во Франции, подтвердил ему это, надежда, подогревающая каждого в его желаниях, ослепила его до такой степени, что он отказался от пенсиона, решил покинуть Францию и распрощался с Его Величеством, который дальновидно предсказал ему, что он еще раскается в своем решении. Несмотря на предостережения Короля, он отправился в Англию – место, которое ему было указано, чтобы получить милости, на которые он так надеялся; но едва он прибыл в Дувр, как ему было запрещено покидать этот город; посол Испании умолил короля Англии выдворить его из своих владений, заявив, что, если этого не произойдет, он сам покинет Англию. Несчастный вернулся во Францию, не смея даже предстать пред очами Короля, ведь он пренебрег его милостью и советом; и все же Государь, сочувствуя его невзгодам, не преминул кое-что сделать, чтобы тот не нуждался в самом необходимом; однако он более не относился к нему как прежде: его беззаботному существованию пришел конец, и он жил частично за счет продажи мебели, которую купил в благополучные времена.В Испании он считался умнейшим человеком, там он был государственным секретарем с солидной репутацией. Во Франции такое уважение ему не оказывалось из-за высокомерия, вообще присущего испанцам и доходящего, по мнению некоторых, почти до безумия, когда их загоняют в угол.



Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 213
Настроение: Беру от жизни всё самое лучшее
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 12:58. Заголовок: В этом году собирают..


В этом году собираются тучи, которые в дальнейшем разразятся громами и молниями. Союз, заключенный Господином Принцем и Господином Графом до удаления последнего в Нормандию, приводит к расколу и разорению тех, чье существование было совершенно необходимо для мира в обществе, и дабы добиться этого, в ход идут все средства. Граф Суассонский возвратился из Нормандии, одержимый все той же решимостью бороться с министрами – которая еще и возрастает, стоило ему обнаружить, что маркиз д'Анкр впал в немилость, – присоединился к ним, чтобы укрепить свои позиции. Однако он заметно охладел к нему и не хотел более его видеть, между ними дошло до разрыва. Маркиз де Кёвр, обиженный равнодушием, с которым маркиз д'Анкр повел себя в деле о месте, которое он хотел получить при Господине Принце, встал на сторону Графа и заявил маркизу д'Анкру, что желал скорее способствовать примирению с Господином Графом, чем печься о своих интересах. Затем Доле, сговорившись с ним у г-на д'Аранкура, вздумал возобновить переговоры о женитьбе, о которой мы рассказывали, но предложил не говорить об этом Королеве, а Господину Графу и маркизу д'Анкру самим заключить соглашение, на что маркиз де Кёвр ответил, что было неумно подставлять Графа, возвращаясь к делу, которое уже принесло ему столько неприятностей, но если бы маркиз д'Анкр и его жена могли забыть дурные услуги, оказанные ему министрами, восстановить его положение при Королеве и убедить ее согласиться с таким предложением, он вновь стал бы таким, каким был прежде. Маркиз д'Анкр, не чувствуя в себе достаточных сил, чтобы добиться согласия на это Королевы, поменял тактику и дал понять Господину Графу, что добьется всего при условии, что союз между ним и Господином Принцем не будет столь тесным. Это прозвучало не слишком тонко, и Господин Граф не без основания подумал, что их с Принцем мечтают разлучить.Того же попробовали добиться, действуя со стороны Принца, г-н Винье и другие; но все это привело к обратному результату, ибо их союз укрепился, и они воспользовались случаем, чтобы ускорить свой отъезд: один отправился в Валери, а другой – в Дрё.
Утомленная новыми претензиями, которые что ни день рождались у ее окружения, Королева решила обнародовать браки между французским и испанским королевскими домами, которых с начала регентства страстно желала. Поставив этот вопрос на обсуждение всей знати, она получила такое многообразие суждений, которое обычно имеет подоплекой человеческие страсти. Большинство считали это необходимым, некоторые пытались отвлечь ее от этого дела; но, поразмыслив над причинами, она поняла, что частный интерес заставляет немногих порицать то, чего большинство желает во имя общественной пользы, и, опираясь на мнение Совета, приступила к осуществлению своих планов.Для этого она не раз направляла посланцев разузнать о настроениях Папы, Императора, английского короля и остальных союзников Франции. После всеобщего одобрения она заключила двойной свадебный контракт, отдав свою дочь и приняв в свою семью дочь испанского короля. И вот настало время возвестить об этом: был назначен день – 25 марта. Господин Принц и граф Суассонский удалились, не пожелав присутствовать на церемонии. Герцог дю Мэн не поленился в день свадьбы разыскать посла Испании и привезти его в Лувр, где канцлер торжественно огласил волю Их Величеств, посол подтвердил согласие и волю своего короля. Затем, приблизившись к Королеве, посол говорил с ней, стоя на коленях, согласно обычаю испанцев, когда те разговаривают с монархами.Всеобщее ликование по поводу этого события вылилось в великолепные празднества: ночью стало светло, как днем, улицы превратились в амфитеатры. Однако за всеми этими публичными увеселениями не забыли об удалившихся принцах: в обычаях времени было постараться задобрить недовольных, кроме того, маркиз д'Анкр не мог смириться с тем, что дом Гизов и герцог д'Эпернон считали себя тогда настолько незаменимыми, что лелеяли надежду извлечь большие выгоды из этого удаления; к тому же министры не верили, что эти браки могут успешно осуществиться без отсутствующих принцев крови. К Господину Графу направили г-на д'Алигри, интенданта его дома, с выгодными предложениями, чтобы попытаться его вернуть; но тот отослал его обратно, запретив впредь вмешиваться в подобные дела. Тем временем маркиз де Кёвр, который начал, как мы уже сказали, переговоры с Доле с целью примирения Господина Графа и маркиза д'Анкра, предложил передать ему губернаторство Кийбёфа в Нормандии. Маркиз д'Анкр постарался уговорить Королеву дать на это согласие; он заперся с ней в ее кабинете, чтобы просить об этом; она без обиняков отказала ему, понимая, что это удовлетворило бы его лишь на три месяца, а затем разожгло новые аппетиты.Герцог Буйонский и его приверженцы пытались убедить ее в том, что во времена регентства ей надлежит обязать принцев в такой степени, чтобы, когда ее регентство окончится, у нее было много сильных и преданных слуг, ведь может прийти день, когда Король забудет ее заслуги и обнаружит нечто предосудительное в ее поведении, – словом, что стоит нынче принять меры предосторожности, дабы предупредить беду. Но эти доводы не возымели на нее никакого действия, ведь министры тоже не сидели сложа руки. Однако маркиз д'Анкр не терял уверенности и надеялся, что в конечном счете его влияние на Королеву окажется решающим. Он высказал готовность отправиться на переговоры с принцами от имени Их Величеств: передать Господину Графу, что Ее Величество хорошо отнеслась к его предложению по поводу губернаторства, что он надеялся на осуществление его плана, хотя и не смог добиться ничего более конкретного. Министры, опасавшиеся, как бы помимо открытых переговоров он не договорился о чем-то еще, выразили пожелание, чтобы маркиза в этой поездке сопровождал кто-нибудь из них. Была предложена кандидатура Вильруа. С большим трудом удалось склонить к этому Господина Графа, который до того и слышать не хотел о каком-либо примирении с министрами и желал иметь дело лишь с маркизом д'Анкром. Поездка принесла определенные результаты: Принц и Граф благодаря этому посредничеству вернулись, хотя маркиз д'Анкр и г-н де Вильруа хорошо, но по-разному поработали в ходе этой миссии. Без ведома г-на Вильруа было решено с принцами, что тот из них, кто окажется в фаворе, не забудет о том, что можно сделать для уменьшения власти министров и усиления власти принцев, в чем они столько раз клялись друг другу.
Первым делом, которое возникло после их возвращения, было дело о двух брачных контрактах. Кое-кто посоветовал Господину Графу не давать на них своего согласия и помешать Принцу таким образом дать согласие, до тех пор, пока он не получит Кийбёфа, на что ему подали определенную надежду. Он выказывал склонность поступить именно так, но этого не случилось из-за внимания, которым его окружили по прибытии, из-за совета, данного ему в связи с этим маршалом де Ледигьером, который еще не потерял надежды стать герцогом и пэром. Согласие на брачные союзы означало обмен именитыми посольствами: герцог де Пастран прибыл во Францию, герцог дю Мэн отправился в Испанию, контракты торжественно подписаны и скреплены обеими сторонами; чтобы потрафить Франции, король Испании приказал отмечать в Испании праздник великого святого, имя которого носил наш Король.В то время во Франции разгорелся большой скандал между священнослужителями и парламентом по поводу книги «De ecclesiastica et politica potestate», которую Ришер, старшина факультета теологии, велел издать, не указав своего имени: в ней он очень дурно отзывался о всемогуществе Папы в Церкви. Многие были оскорблены. Сам автор был известным спорщиком; факультет был готов собраться для обсуждения этого вопроса; парламент остановил его своим постановлением от первого февраля, приказав автору доставить все экземпляры в канцелярию, а факультету – отложить все обсуждения до тех пор, когда трибунал будет осведомлен о достоинствах и недостатках книги. Кардинал дю Перрон, архиепископ Санса и его епископы-суфраганы собравшись на Провинциальную ассамблею, сделали то, что парламент помешал сделать Факультету теологии: 13 марта осудили автора и его книгу как содержащую ошибочные да к тому же раскольнические и еретические тезисы, пусть и не затрагивающие права Короля и королевской власти, права и свободы галликанской Церкви. Рише дошел до того, что обвинил их в превышении полномочий, заявив, что епископы собрались без разрешения Короля и парламента, не пригласив и не выслушав его, подрывая авторитет трибунала, который, запретив обсуждение этой темы в Сорбонне, связал по рукам и ногам всех остальных. Словом, по его мнению, цензура была общей и расплывчатой, без оценки и выделения каких-то особых положений. После того как его протест был официально отклонен, он обратился в суд; но парламент, более религиозно настроенный, чем он, и не считавший, что должно вмешиваться в это дело, не удовлетворил его просьбу, несмотря на его настойчивость, факультет хотел лишить его должности старшины, не желая терпеть на столь важном посту человека со столь дурной репутацией. Для обсуждения этого вопроса факультет собрался первого июня; но Рише заявил официальный протест; убедившись же, что с ним не считаются, пригласил двух нотариусов и засвидетельствовал свой протест. Так проходило это заседание, а 3 июля суд направил Вуазена запретить докторам богословия обсуждать это дело. После того как об этом доложили Их Величествам, канцлер, не отличавшийся быстротой решений, долго колебался, прежде чем остановиться на каком-то конкретном решении, а первого августа послал в заседание от имени Короля такой же запрет, который им уже был дан от имени суда; на следующем заседании первого сентября ими были получены королевские грамоты, предписывавшие приступить к избранию нового старшины факультета. Рише неоднократно протестовал, но все напрасно, избрали доктора Фильсака, кюре прихода Сен-Жан-ан-Грев, и чтобы не попадать более в подобные ситуации, факультет распорядился, чтобы в дальнейшем старшина оставался в должности не более двух лет, к тому же к концу первого года ему полагалось отныне обращаться к факультету с вопросом, согласен ли тот с его кандидатурой еще на год.Вскоре после этого Ришеру было отказано в пребенде при кафедральном соборе Парижа, которое полагалось ему по праву старшинства, с доходом, равным месячной оплате ученых-теологов: сочли, что он недостоин принадлежать к их блестящей плеяде.Господин Граф продолжал бороться за Кийбёф; Королева всячески тянула с ответом, стараясь отложить решение его просьбы, а затем и вовсе не допускать, чтобы ее с этим торопили; но когда она убедилась, что это ни к чему не приводит и что стремление его настолько сильно, что отвратить его от идеи губернаторства могло лишь полное понимание того, что он ничего не добьется, она открыто отказала ему, что вызвало небывалое недовольство Принца и Графа.Дом Гизов и г-н д'Эпернон тоже были недовольны, убедившись в том, что находятся, мягко говоря, в немилости: г-ну де Вандому, одному из их сторонников, с ведома Королевы не было разрешено стать губернатором Бретани – это было поручено маршалу де Бриссаку, что касается самого господина де Вандома, ему было приказано удалиться в Ане.Исходя из неудовлетворенности обеих сторон, считая, что доверие Королевы к министрам и их единство представляли собой непреодолимое препятствие для тех выгод, которые они надеялись извлечь для себя от государства, Принц и Граф вместе с маркизом д'Анкром решились испробовать самые крайние меры, способные смести эти препятствия, – именно об этом сговорились Буйон с Ледигьером: первый постарался убедить Графа расправиться с канцлером, второй обязался перед ними, в случае необходимости, привести к вратам Парижа десять тысяч пехотинцев и пять тысяч всадников.
Графу понадобилось время, чтобы съездить в Нормандию; но раньше, чем вернуться, он по совету маркиза де Кёвра, состоявшего в том, чтобы не выполнять хладнокровно того, что он задумал в минуту страсти и гнева, изменил свое решение.Во время поездки в Нормандию маршал де Фервак, бывший губернатором Кийбёфа, укрепил гарнизон большим количеством солдат. Это оскорбило Господина Графа, он направил курьера к Королеве, чтобы выяснить, не делалось ли все это по ее приказу; Королева, без ведома которой это происходило, приказала маршалу де Ферваку явиться к Королю, ослабить охрану гарнизона Кийбёфа и разместить там несколько рот швейцарцев, в ожидании пока Граф не вернется ко двору. Граф этим не удовольствовался; он утверждал, что считал делом своей чести, став губернатором, самому производить смену гарнизона.Де Роан, который находился в Сен-Жан-д'Анжели и до которого дошел слух о происходящем, предложил ему свои услуги и то доверие, которым он пользовался среди гугенотов, – вся лига дома Гизов, за исключением г-на д'Эпернона, воспользовалась произошедшим, чтобы заполучить Графа на свою сторону. Но инцидент был немедля погашен; Графу предоставили все, о чем он просил, но под обещание, данное Их Величествам: через два часа после того, как он разместит гарнизон в Кийбёфе, он оттуда удалится, а в качестве гарантии рядом с Их Величествами останется маркиз де Кёвр. Это длительное пребывание Господина Графа в Нормандии сильно докучало маркизу д'Анкру, который настолько был одержим желанием погубить канцлера, о чем они сговорились с Графом, что ему казалось – нет более важного дела. Его нетерпеливость еще усилилась в связи с тем, что в это время раскрылся один весьма необычный заговор. Герцог де Бельгард настолько ревниво относился к тому, что маршал и его супруга были привечены Королевой, и так страстно желал занять их место, что, не сумев обычными средствами достичь своих целей, он прибег к дьявольским. Некий Муассе, ранее простой портной, а теперь богач, человек весьма необузданного нрава, предложил ему предоставить в его распоряжение своих подручных, которые с помощью волшебного зеркала показали бы ему, до чего дошло королевское расположение к маршалу и его супруге, и дали бы ему способ добиться того же. Герцог согласился на это предложение. Даже малый запас в мире верности вкупе с Божьей милостью, часто не позволяющей раскрыть подобные злоумышления, дабы отвратить от них людей с помощью страха перед вечными страданиями, от которых способна охранить лишь любовь ко Всевышнему, привели к тому, что маршал и его супруга узнали о том, что затевалось против них и их покровительницы. Они дали знать обо всем этом Королеве; что касается канцлера, который обычно не доводил дела до конца, он явно затягивал решение этого дела. Д'Анкр с женой сделали так, что Королева выразила ему свое недовольство медлительностью и нерешительностью. Для того чтобы ускорить расследование, которому он предавался с тем большим рвением, что был неизменно, даже до регентства Королевы, врагом герцога де Бельгарда, он послал специального курьера к г-ну дю Мэну, который, возвращаясь после своего посольства, находился тогда на границе с Испанией, чтобы тот помог ему разгромить их общего врага.

Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 214
Настроение: Беру от жизни всё самое лучшее
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 12:58. Заголовок: В парламенте возбужд..


В парламенте возбуждается дело против Муассе; за его осуждением следует гибель герцога де Бельгарда, который тем более ощущал тяжкие последствия этого дела, что боялся, как бы под этим предлогом не навредили и большому имуществу Муассе, а его самого не лишили Бургундии и должности обер-шталмейстера. Поскольку он пускал в ход все, что могло защитить его в парламенте, он без устали искал помощи при дворе, чтобы оправдаться, считая свой проступок не более чем выходкой, но маршал и его супруга, несмотря на все усилия герцогов де Гиза и д'Эпернона, так и не пожелали приостановить судебное разбирательство. Дошло до того, что, отдавая себе отчет, что суд, как и все королевство, завидовал тому влиянию, которое они имели на Королеву, и потому, чтобы досадить им, был склонен оправдать их противника под тем предлогом, что д'Анкрам не давали покоя богатство Муассе и положение герцога де Бельгарда, они прибегли к помощи Королевы, умоляя ее замять это дело. Досье было изъято из канцелярии и сожжено. Господин Граф, вернувшись ко двору, не пожелал исполнить обещанного в отношении канцлера, но продолжил его преследование за дела, связанные с губернаторством в Кийбёфе. Министры решили уговорить Королеву дать ему удовлетворение; г-н де Вильруа договорился до того, что готов на документе, заверяющем это намерение, в случае необходимости поставить свою подпись. Дом Гизов пытался по-хорошему договориться с Графом, маркиз д'Анкр держался холодно, ему хотелось, чтобы до этого разделались с министрами; но смерть Графа поставила предел всем этим замыслам и его надеждам. Господин Граф отправился в Бланди, решив побыть там несколько дней, но заболел краснухой, от которой и скончался на одиннадцатый день – первого ноября. Признавая потерю, которую понесла Франция в лице Господина Графа, Королева была огорчена и свидетельствовала свое почитание как к нему, так и к имени, которое он носил, сохранив за его сыном должность королевского обер-гофмейстера и одно из двух его губернаторств – Дофинэ. Что касается второго губернаторства, над Нормандией, то, желая сохранить его для себя, она все же отказала в нем его сыну, а затем и принцу Конде, которого вознаградила губернаторством в Оверни, бывшей до того под началом г-на д'Ангулема, посаженного в Бастилию. Я не могу не упомянуть здесь о том, что некий португальский монах-францисканец, который тогда с большим успехом проповедовал в Париже и утверждал, что является крупным астрологом, предсказал ей смерть Графа за шесть месяцев до его кончины.После смерти Господина Графа маркиз д'Анкр, ненавидевший министров и желавший усилить свои позиции, решил заручиться поддержкой Принца и сблизиться с ним и его сторонниками. С этой целью он замыслил браки г-на дю Мэна с м-ль д'Эльбёф и г-на д'Эльбёф с дочерью маркиза, вследствие чего губернаторство над Бургундией перешло бы от г-на де Бельгарда к г-ну дю Мэну. Г-н де Бельгард, догадавшись, что именно затеяли против него, с полпути возвращается в Дижон, обиженный более всего на барона де Люза: после смерти Графа маркиз де Кёвр объединился с маркизом д'Анкром, а барон де Люз принял участие в интригах маркиза д'Анкра и Господина Принца. И потому г-н де Бельгард приписал барону дурной совет, данный ему во вред. Дом Гизов присоединился к этому недоброму делу как из привязанности к г-ну де Бельгарду, так и из неудовольствия тем, что барон де Люз, который принадлежал к их числу и знал все их секреты, приобрел доверие противоположной стороны: их ненависть дорого обошлась ему, в чем мы убедимся год спустя. Вот что произошло в этом году при дворе. Королева, несмотря на огорчения, все же счастливо выбралась из сложной ситуации благодаря доверию, которым пользовалась в Совете министров. Однако ей не менее трудно пришлось в делах, которые случились вне двора в провинциях. Ватан, знатная особа, снова сделавшийся гугенотом и считавший, что, хотя никакое преступление недопустимо во время малолетства Короля, однако, будучи совершенным, останется безнаказанным, был взбудоражен слухами о происходящих при дворе проявлениях недовольства, а также теми изменениями, которые, как он надеялся, должны были последовать за ассамблеей гугенотов, которая тогда проходила, и до такой степени потерял самообладание после того, как отказался от Бога, что в глубине Солони, в 25 лье от Парижа, где находилась вся его недвижимость, начал укреплять свой дом, надеясь, что его примеру последуют его собратья, которые придут ему на выручку. Но он и опомниться не успел, как был окружен в своем поместье, схвачен и казнен 2 января; его поступок, расцененный как подготовка к мятежу, был пресечен. Буря, которая, казалось, нам угрожала, была остановлена, и можно с уверенностью сказать, что его смерть послужила ко благу общества, его собственному благу и благу его близких, поскольку, умирая, он вернулся в лоно Церкви, а его близкие стали полными его наследниками по указу Королевы. Ее Величеству было гораздо труднее справиться с мятежом, к которому подстрекал герцог де Роан в Сен-Жан-д'Анжели и в который он попытался втянуть всю партию гугенотов, и с ассамблеей, которая состоялась вслед за тем в Ла-Рошели, на которую не было получено высочайшего разрешения. После завершения Сомюрской ассамблеи все ее участники отправились в свои города и веси, дабы разнести яд; герцог де Роан направился с этой целью в Сен-Жан-д'Анжели – крепость, губернатором которой он стал после смерти г-на де Сент-Мема, но, не желая, чтобы де Роан там оставался, покойный Король поставил в городе в качестве своего наместника отставного кавалериста по имени Дезажо, а после его смерти передал наместничество г-ну де Брассаку, который и распоряжался им до прибытия г-на де Роана. Королева-мать, не верившая в благонадежность герцога де Роана и убежденная в преданности г-на де Брассака, приказала, чтобы тот тщательно оберегал крепость от герцога, не желая дойти до крайних мер из опаски, как бы это не взбудоражило всю Францию и не послужило предлогом для тех, кто был готов устроить заваруху. Противостояние длилось восемь месяцев: г-на де Брассака было трудно одолеть, не добившись этого, де Роан испробовал другой путь: при помощи своих друзей-придворных примирился с Королевой и обещал повидаться с ней, лишь бы де Брассак также поехал в Париж; согласие было достигнуто, оба были вызваны и вместе отправились в Париж. Две недели спустя г-н Роан, сославшись на якобы захворавшего брата, попросил у Королевы разрешение навестить его и уехал, направляясь в Бретань, где находился его брат, а оттуда в Сен-Жан-д'Анжели, и там на глазах удивленных жителей изгнал старшего по гарнизону по имени Гратлу, уроженца города, верного служаку Короля; после чего выслал командира роты г-на де Брассака, который был очень пожилым человеком, присланным еще покойным Королем, и кое-кого еще. Как только весть об этом достигла двора, был собран Совет во главе с маршалами де Ледигьером и Буйонским, и принялись обсуждать, следовало ли послать обратно г-на де Брассака, чтобы попытаться выгнать де Роана, пока это еще не составляло труда. Однако верх взяла робость, царившая в Совете, порешили выслушать тех, кто был в Ла-Рошели, и самого г-на де Роана. Это означало, что следует ждать примирения сторон и вознаграждения г-на де Брассака. В то время как раз случилась смерть губернатора Шательро, Королева решила отдать Шательро в руки того, кого укажет де Роан, что и было исполнено.
Ассамблея в Ла-Рошели была предусмотрена задолго до этих событий, поскольку Их Величества заверили, что мятежники и недовольные на Сомюрской ассамблее хотели якобы провести ее без разрешения Королевы. Ле Кудрэ, советник Парижского парламента, у которого была привычка ездить в Ла-Рошель по своим частным делам, был направлен туда в качестве судебного интенданта с поручением следить за происходящим и помешать тому, чтобы ассамблея состоялась, а также давать советы Их Величествам относительно того, что необходимо предпринять в том или ином случае. У народа было свое представление об этом, но основанное отнюдь не на истине, которая никогда не бывает простой и незамутненной, а, как правило, обрастает выдумками находящихся в зависимости от тех, кто их распространяет. Прошел слух, что Ле Кудрэ послан, чтобы приглядывать за полицией, что прежде входило в привилегии города, и чтобы оторвать Ла-Рошель от союза с собратьями, а также будто он выпросил это поручение у Их Величеств, дав им понять, что ларошельцы не являются верными служителями Короля. В результате начинается смута, жители берутся за оружие; испуганный Ле Кудрэ просит у мэра охрану. Жителям только того и надо: его страх придает им уверенность; не успевает он покинуть город, как они собирают ассамблею. Узнав об этом, Королева, опасавшаяся смуты, подавить которую у нее не хватает духа, призывает Ле Руврэ и Милетьера, рядовых депутатов-гугенотов из свиты Их Величеств, разъясняет им суть происходящего, выслушивает их жалобы, обещает им кое-что из того, о чем они просят, и приказывает Ле Руврэ немедленно отправиться в Ла-Рошель с ее распоряжением распустить ассамблею, обещая забыть все, что произошло, остановить все преследования, которые могли быть возбуждены против мятежников. И вручает ему декларацию, подтверждающую эдикт о замирении и забвении всех незаконных действий. В то же время гроза обрушилась на иезуитов за книгу, сочиненную неким Беканусом и озаглавленную «Спор в Англии о власти Короля и Папы». Эта книга появилась во Франции в ноябре и была осуждена богословами на собрании первого декабря в том, что в ней предлагается рассматривать убийство королей и принцев крови как достойный славы поступок. Они сочли своим долгом запретить эту книгу и обратились к кардиналу де Бонзи, чтобы тот добился разрешения на это Королевы; при этом ей внушили уместность ее обращения по этому поводу к Его Святейшеству: ведь если он также пожелает запретить книгу, авторитет Королевы в христианском мире необыкновенно возрастет. Ее Величество выразила пожелание, чтобы Папа со своей стороны отложил этот запрет на некоторое время, которого ей хватило бы, чтобы сообщить свою волю по этому поводу.Венецианцы также с начала года подтвердили все свои декреты, так что со всех сторон получили выражения сочувствия.Повествование об этом годе мы завершим рассказом о четырех заметных событиях.Император Рудольф, утомленный не столько годами, сколько огорчением, вызванным тем, что брат лишил его части земель, а окружение презирало, угас на шестьдесят первом году жизни; незадолго до этого сдохли лев и два орла, которых он заботливо содержал, что послужило предзнаменованием его собственной кончины.Его брат Матиас, имя которого он во время своей болезни постоянно упоминал, словно умоляя его о чем-то или желая обвинить в своей смерти, стал его преемником и возглавил Империю; но ему не пришлось наслаждаться тем, о чем он страстно мечтал, нарушая законы братской любви. Густав, новый король Швеции, который в прошлом унаследовал корону своего отца, скончавшегося от горя, вызванного неудачами в войне против датской короны, ловкостью и отвагой так убедительно склонил фортуну на свою сторону, что заставил короля Дании искать мира, на который тот согласился, намереваясь повернуть армии против Польши и Московии. В Италии 22 декабря умер герцог Мантуи Франсуа, оставив беременную жену, дочь герцога Савойского, воспользовавшегося этим, чтобы развязать войну, в которую французский Король окажется вовлеченным: во-первых, выступив против неоправданной агрессии герцога, и во-вторых, опасаясь, как бы Испания не захватила его земли и не раздвинула свои границы. Король Англии, чтобы затянуть новым узлом свой альянс с принцами-протестантами Германии, предпочел союз с Фредериком, графом Пфальцским, будущим курфюрстом, союзу с коронованными особами и обещал ему свою единственную дочь. Граф прибывает в Англию в ноябре, происходит помолвка, но торжества омрачены смертью принца Уэльского, случившейся в декабре: это был благородный и многообещающий принц, его смерть была предвестницей бед, которые эта свадьба принесла Англии.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 215
Настроение: Беру от жизни всё самое лучшее
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:09. Заголовок: 1613 год После того..


1613 год

После того как скончался граф Суассонский, Принц остался в одиночестве и не опасался более того, что его власть может быть поделена или оспорена, как это было прежде, когда Граф мог составить ему оппозицию. Для Франции эта смерть была скорее благом, ведь теперь и запросы Принца, казалось, должны были бы стать умереннее, но опыт показал обратное – он счел, что, оставшись один, может претендовать на большее. Он не сразу обнаружил свои аппетиты, а выждал случай, который ему предоставили враждебность министров и трусость канцлера де Сийери, лишившего Королеву возможности воспользоваться смертью барона де Люза, некстати убитого 5 января шевалье де Гизом, которого подтолкнула к этому преступлению безнаказанность, с коей он покушался годом раньше на жизнь маркиза де Кёвра. Барон де Люз случайно очутился в Сен-Клу, когда тяжко заболел герцог д'Эпернон, у которого состоялось сборище, где обсуждался план насильственной смены правительства. Герцог де Гиз и те, кто был там, увидев вскоре, что он стал своим у Королевы, заподозрили, что он предал их либо мог это сделать. Подстроив его ссору с шевалье де Гизом, добились того, что тот убил его под предлогом смерти отца де Гиза, чем де Люз иногда похвалялся. Никогда еще не было пролито столько слез, сколько пролила на этот раз Королева. Люди, не связанные с домом Гизов, решили воспользоваться этим случаем, чтобы ожесточить ее против Гизов; по этому поводу были сделаны разные предложения. Доле дошел, например, до того, что предложил использовать швейцарцев, чтобы отомстить за эту утрату герцогам де Гизу и д'Эпернону, когда те появятся в зале королевской гвардии. Самыми мудрыми эта идея была отклонена, Королева задумала предать суду шевалье де Гиза. Она бы так и поступила, если бы канцлер, который боялся всего, не использовал всевозможные отсрочки, чтобы оттянуть выполнение данного ему поручения. Слабость канцлера послужила причиной того, что Ее Величество в пылу гнева, и немалого – как по причине ее страха перед кровью, так и потому, что барон де Люз был убит лишь из подозрения, что верой и правдой служил ей, – пришла к заключению, что отсрочка, предоставленная ей, – на благо. Одним из советов, данных ей покойным Королем, был тот, что ни в коем случае нельзя поддаваться чувствам, как бы ни были они справедливы и достойны. И она простила то, что ни за что не простила бы при других обстоятельствах. Шевалье де Гиз напал на барона де Люза со шпагой в руке, а барон был стар и дряхл, кроме того, был застигнут врасплох, собираясь выйти из кареты. Он не успел даже вынуть из ножен небольшую шпагу, висевшую у него на поясе. Помимо того, что у шевалье была боевая шпага, он был молод и силен и сознательно искал встречи с бароном де Люзом, с ним еще были два дворянина, которые лишь наблюдали за боем, завершившимся так быстро, что многие из присутствовавших и не заметили, что барон де Люз не успел вытащить шпагу из ножен. Королева была настолько раздосадована на канцлера за то, что тот был свидетелем, как неудачно она действовала в этом случае, что у нее зародилась мысль избавиться от него и доверить государственную печать и министерство юстиции человеку, который их хранил бы с большим благородством. Она тайно пригласила в Лувр Принца, г-на де Буйона, маркиза д'Анкра и Доле. План был поставлен на обсуждение, и все признали его недурным; Принцу было поручено отправиться к канцлеру и потребовать печати, а также приказать ему от имени Их Величеств удалиться от двора. Кроме того, порешили, что Королева, под предлогом поездки на обед к Заме, проедет мимо Бастилии и войдет в Арсенал, где прикажет арестовать г-на д'Эпернона, который вернулся в Париж несколько дней назад. Это принятое наспех решение подлежало немедленному исполнению; однако маркиз д'Анкр погубил все дело. Он не желал изгонять канцлера, пока не найдет ему замены – преданного ему самому человека; его жена предлагала ему г-на де Руасси. Он не был против него, но Доле разубеждал его, как и ненавидевший его г-н де Бюльон, которому вспоминалось, что некогда тот уже брался конфисковать его земли в Лимузене. Поскольку маршал и его жена не сумели предложить свою кандидатуру, Королева изменила решение; все стало известно из-за неосторожности сторонников Принца и маркиза д'Анкра. Принц, мечтавший о неоправданно широкой власти в государстве, потребовал для себя губернаторства в Бордо и Шато-Тромпет. Маркиз д'Анкр и его жена, имевшие на него влияние, взялись помочь ему в этом: они поддержали его претензии и приложили все усилия, чтобы убедить Их Величества, но ничего не смогли добиться силой своих аргументов. Их труды не только пропали даром, но и навредили им самим, ибо министры, утратившие было авторитет в глазах Королевы – она стала многое решать без их ведома, с Принцем, ставя их впоследствии в известность, – воспользовались случаем, чтобы вернуть ее расположение. Умолив ее дать им частную аудиенцию под тем предлогом, что должны сообщить ей нечто важное, они явились к ней. Совтеру было приказано никого не впускать. Однако маркиз д'Анкр и его супруга, у которых были шпионы, доносившие им обо всем, чем Королева занималась, были немедленно поставлены в известность о ее секретном разговоре с министрами. Маркиз тотчас поднялся в кабинет Королевы и постучал в дверь; Совтер доложил об этом Королеве и снова получил приказ никого не допускать. Министры изложили Королеве свои мнения о попытках, предпринимаемых маркизом д'Анкром с целью склонить Королеву в пользу Принца, обвинили его и его жену во многих прегрешениях, наносящих ущерб ее авторитету, и показали ей возможные последствия того, что первый принц крови получит место в ее правительстве и в придачу такой важный город, как Бордо, расположенный в самом центре религиозных распрей. Им нетрудно было убедить Королеву, которой покойный Король много рассказывал о том, что произошло во времена его молодости: если бы, воюя против Генриха III, он заполучил Шато-Тромпет, то велел бы именовать себя герцогом Гиеннским. Когда они удалились и маркиз захотел поговорить с Королевой, она высказала ему свое недовольство, да так, что несколько дней спустя, видя, что он продолжает давить на нее в этом деле, она пришла в такой гнев, что он больше не осмелился поднимать эту тему. Принцы, верившие в его всемогущество при Королеве, набросились на него за эту неудачу и приписали ее его нежеланию добиться своего. Его жена, опасаясь, как бы ему не причинили вреда, если Королева не пойдет навстречу их желаниям, также попыталась говорить с ней, но с еще меньшим успехом, чем муж; в конце концов Королеву взяло такое отвращение к этой парочке, что было достаточно малости, чтобы они навсегда утратили ее расположение. Маршальша несколько дней не осмеливалась зайти к Королеве. А ее муж, отчаявшись и не зная, как восстановить взаимопонимание с Принцем и как ему втолковать, что не он виноват, предложил ему свое собственное губернаторство: если он желает, он отдает ему и его фавориту де Рошфору город Перонн.

Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 216
Настроение: Беру от жизни всё самое лучшее
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:10. Заголовок: Тем временем сын бар..


Тем временем сын барона де Люза, искренне оплакивая смерть своего отца, вызвал шевалье де Гиза на дуэль. Дуэль была назначена у Сент-Антуанских ворот в присутствии секундантов; драться предстояло верхом на конях. Что могло быть более справедливым, чем желание молодого барона отомстить за своего отца? Но Господь рассудил иначе: он проиграл в этом поединке – в назидание другим, чтобы никому было не повадно таким способом удовлетворять месть, ибо суд – прерогатива государственной власти.Королева, опечаленная еще и этой потерей, пример которой мог бы стать заразительным для других, запретила дуэли под угрозой самого сурового наказания, дабы пресечь на корню это поветрие. Поскольку после смерти барона де Люза два королевских наместничества в Бургундии оказались вакантными, г-н дю Мэн попросил одно из них для виконта де Тавана, а другое – для барона де Тьянжа; но так как Принц и его сподвижник были в плохих отношениях с Королевой, г-н дю Мэн получил отказ; чтобы продемонстрировать изменения при дворе, г-н де Бельгард, недавно снова осыпанный милостями, получил их для двух своих друзей. Г-н дю Мэн, не отличавшийся терпением, был сильно задет, не в силах поверить, что немилость, в которую впал маркиз д'Анкр, была на самом деле таковой; он подозревал, что там крылось некое притворство, и потому был с маркизом достаточно холоден; так что, когда маркиз пожелал через маркиза де Кёвра ускорить дело о двух свадьбах, о котором мы рассказывали выше и которые барон де Люз взялся устроить между герцогом дю Мэном и м-ль д'Эльбёф, г-ном д'Эльбёф и своей дочерью, г-н дю Мэн ответил, что у него никогда не было намерения жениться, а если барон де Люз утверждал иное, то он его обманул. Господин Принц, видя, что ему не удается получить Шато-Тромпет, принял предложение, сделанное ему маркизом д'Анкром, – отдать ему Перонн и спросил, каков результат. Маркиз, уже не имевший доступа к Королеве, упросил жену добиться этого для него; но та сама впала в такую немилость, что почти не осмеливалась заговаривать с Королевой, не дававшей ей более возможности оставаться с ней наедине. В те часы, когда Королева после ужина находилась в большом кабинете и можно было приблизиться к ней, она удалялась в свой малый кабинет и повелевала закрыть дверь; когда маршальша попыталась воспользоваться временем подготовки ко сну Королевы, принцесса де Конти упрямо оставалась подле Ее Величества, и вновь ничего не выходило. Опасение, что Принцы навредят ее мужу, все же заставило маршальшу решиться на разговор с Королевой. Но этот разговор остался без последствий. Она не стала настаивать на своей просьбе, так как Пленвиль, дворянин из Пикардии, который был доверенным лицом ее мужа и ее самой и сожалел о том, что они решили расстаться с Перонном, и еще больше о том, что город перейдет Принцу, объяснил ей, как им будет не хватать Перонна, рядом с которым располагались владения маркиза д'Анкра, да и их доходы могли уменьшиться наполовину. Скупая маршальша предпочла свою собственную выгоду всем доводам мужа и пожелала оставить Перонн. В то время как продолжались попытки передать Шато-Тромпет и Перонн Господину Принцу, маршал д'Анкр повсюду хвастался тем, что сказал Королеве, будто он ее человек и она может располагать им, но что он не поддерживает ее в страстном желании распрощаться со своими друзьями, то бишь Принцем и г-дами дю Мэном, де Невером, де Лонгвилем, де Буйоном, которых он называл ее верными слугами, а также о том, что дружба его с ними основывалась лишь на служебных обязанностях и он считал партию Принца самой законной из всех. Он дошел до того, что осмелился назвать ее одному лицу, приближенному к Королеве, неблагодарной и легкомысленной.Все это передали Королеве, что не особенно настроило ее против него; между прочим, ей донесли, что он хотел подыскать местечко и для гугенота де Буйона, что шло вразрез с королевскими интересами. Времена были настолько злосчастными, что такие люди были самыми ловкими и самыми изобретательными по части интриг, а интриги их были таковы, что министры были более озабочены тем, как упрочить собственное положение, чем тем, что необходимо государству. Видя, что маршалу д'Анкру никак не добиться удовлетворения своих просьб, герцог Буйонский додумался до хитрости, достойной его ума. Он пригласил к себе г-на де Бюльона с тем якобы, чтобы предупредить его как друга господ государственных министров, что Королева намерена вознаградить Принца, отдав ему Перонн, но что она предпочитает сделать это с их одобрения: вот он и желает предупредить их, чтобы они, такие опытные светские люди, опередили ее желания. Узнав об этом, Королева мгновенно сообразила, что принцы хотят воспользоваться расколом, который, как им казалось, существовал между нею и ее министрами, и призналась в связи с этим г-ну де Бюльону, что и впрямь испытывает большое отвращение к слабости, которую канцлер проявил в деле барона де Люза, что сговор между остальными министрами и канцлером очень ей не по душе, но что она желает сговориться с ними, дабы помешать знатным господам, чьи интересы противоречат ее собственным интересам и интересам ее детей, дойти до нетерпимой наглости. Ее Величество настолько была озабочена тем, о чем она поведала Бюльону, что под предлогом поездки в свой дворец, который возводился в пригороде Сен-Жермен, велела передать приказ президенту Жанену прибыть туда же. С ним она говорила в том же духе, наказав ему передать это его сообщникам. Эти ее разговоры еще не закончились, когда министры посоветовали ей предложить Принцу, дабы лишить его предлога для недовольства, крупные суммы на приобретение земель; они считали, что следовало выиграть время с помощью денег, а не ослаблять государство спорами из-за городов, что могло привести к тяжелым последствиям. Щедроты Королевы не произвели большого впечатления на Господина Принца; Шато-Тромпет и Перонн слишком засели у него в голове, как и в голове герцога Буйонского, чтобы они не попытались придумать что-нибудь еще. Маркиз д'Анкр подсказал им, что лучше сделать; понимая, что доверие Королевы к нему подорвано, и не зная, как поправить положение, он посоветовал им выразить открыто свое недовольство и удалиться от двора: в этом, по его мнению, не было ничего опасного. Было ясно, что де Гиз и д'Эпернон так нагло поведут себя при Королеве, что заставят ее снова призвать их к себе, как это уже случилось однажды, когда она призвала Принца и Графа. Герцог Буйонский, рассудив, что это скорее в интересах маршала, чем в интересах де Гиза и д'Эпернона, с самого начала отнесся к этому с недоверием. Он понимал, что удаление от двора стольких принцев и дворян было делом не пустяшным и что прежде, чем на это решиться, им надобно крепко подумать. С одной стороны, было опасно зайти слишком далеко в противостоянии власти и Их Величествам, с другой – следовало опасаться, что малейшие проступки со стороны удалившихся будут представлены оставшимися Королеве как немалые и даже одиозные преступления, чтобы полностью уничтожить их в ее глазах. Но в конце концов они все на это решились, после того, как герцог Буйонский повидался с маркизом д'Анкром и договорился с ним от имени всех, что тот будет наблюдать за настроениями Королевы, давать им советы относительно того, что им предстоит сделать для их общего блага, что они также будут доверять ему, что они не станут затевать в провинциях смуты и будут вести себя подобающим образом, не давая серьезного повода жаловаться на них. Принц отправился в Берри, герцог Неверский – в Италию, сопровождая м-ль дю Мэн к ее будущему супругу; г-н дю Мэн – во Флоренцию со своей сестрой, которая направлялась туда, чтобы навестить свои владения; герцог Буйонский выехал в Седан. Роскошь в те времена была велика по той причине, что королевские деньги вовсю текли к знати, согласно симпатиям Королевы, так что все это было весьма далеко от умеренности времен покойного Короля; отсюда вытекало, что дворянство осаждало Королеву просьбами об увеличении содержания или стенаниями по поводу изменений, надеясь извлечь выгоду для себя; это вынудило Ее Величество запретить своим эдиктом ношение одежд с золотым и серебряным шитьем, позолоту потолков домов и наружных частей карет; но эдикт был почти бесполезен. Хотя принцы – недовольные, разобщенные и рассеянные по всему королевству – и давали повод опасаться того, что могут нарушить мир повсеместными заговорами и восстаниями, эти страхи все же были невелики в связи с тем, что гугеноты были присмирены, а их ассамблея в Ла-Рошели была распущена: все они разъехались по прибытии Ле Руврэ, которого Король послал туда в конце прошлого года. Ле Руврэ доставил им и огласил в городской ратуше декларацию Короля, запрещающую продолжение их ассамблеи, предающую забвению все, что случилось, подтверждающую эдикт о замирении, – потому они и решили повиноваться, хотя и продолжали спекулировать словом «округ», не имевшим хождения во Франции, но употреблявшимся в Германии, где провинции поделены на округа.
Некоторые из самых отъявленных мятежников, которые недовольными покинули ассамблею в Сомюре, не упустили случая для тайных и злонамеренных сходбищ; но мэр, будучи предупрежден об этом, 11 января запретил им под страхом смертной казни собираться, после чего они стали умолять мэра лишь о том, чтобы он позволил им остаться в городе до того момента, когда декларация Короля будет подтверждена парламентами их провинций. Тяжба, тянувшаяся также с конца прошлого года в связи с книгой Бекануса, была разрешена в то же самое время. Богословы, недовольные ответом, который кардинал де Бонзи передал им от имени Королевы, – отказом немедленно запретить эту книгу, отправились 7 января на встречу с канцлером, изложили ему зловредность учения Бекануса, несовместимого со старинной приверженностью факультета вере. Канцлер привел их в Лувр и представил Королеве, а на следующий день передал им ее волю: она обещалась изучить этот вопрос. Но еще до того, как наступило первое февраля, день, когда должно было состояться их первое заседание, нунций привез им запрет на книгу из Рима: этим документом она была помещена во второй класс запрещенных книг. Этот запрет был им представлен на заседании первого февраля, и они не упустили случая сделать из нее новость. Таким образом, в королевстве все было спокойно: и гугеноты не давали повода для опасения, и никакое учение не могло внести смуту в умы. Большая пауза позволила министрам подумать о том, как соединить свою власть с властью маршала, не заботясь о том, чтобы призвать принцев вернуться или, вернее сказать, не желая дать им понять, что в них нуждаются. С этой целью всего через несколько дней после их отъезда один из друзей г-на де Вильруа попытался выяснить у маркиза де Кёвра, не хотел бы маркиз д'Анкр сговориться с министрами, и стал ему доказывать, что это в его интересах: и надежно, и для славы полезно, и Королеве спокойнее, ведь, любя его и его жену, она была недовольна их отношениями с министрами. Чтобы закрепить это замирение, ему предложили брак маркиза де Вильруа с дочерью маркиза д'Анкра. Маркиз де Кёвр не отклонил это предложение и говорил о нем с маркизом в присутствии Доле. Сначала тот отверг это предложение, боясь, что его делают лишь для того, чтобы поссорить его с друзьями. Затем мало-помалу дал себя уговорить, уверяя, что идет на это ради их согласия, однако не хочет ни на что решиться, не спросив мнения г-на де Буйона, которое трудно получить издали, ведь тот в отъезде, мол, некоторые вещи легче сказать, чем написать. И все же он готов написать ему, не раскрывая всего дела, из опасения, что герцог расскажет о нем Принцу, что было бы нежелательно. В письме он просто даст понять ему, что министры ищут его дружбы и он желает знать его мнение по этому поводу, при этом просит держать все в тайне. Тот, кто вел переговоры с маркизом де Кёвром, получил ответ, что маркиз и слушать не хочет ни о чем, не зная мнения Королевы по этому поводу; если она за, то он охотно примет это предложение; но поскольку она мало ему доверяет, он не осмелится говорить с ней об этом и доверяет сделать это им самим. Президент Жанен подрядился обеспечить ему хорошее отношение Королевы и убедил ее; затем переговорил об этом с маркизом де Кёвром. Нельзя сказать определенно, готовился ли этот договор с участием канцлера либо г-н де Вильруа скрыл от него этот факт. Первый утверждал, что ничего об этом не знал, другой, напротив, уверял, что обо всем рассказал ему. Но так или иначе, только ревность и недоверие уже тогда зародились между ними, поскольку канцлер испугался, что тот благодаря этому союзу возвысится над ним. Со временем они стали испытывать друг к другу настоящую неприязнь.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 217
Настроение: Беру от жизни всё самое лучшее
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:10. Заголовок: Пока в большом секре..


Пока в большом секрете обсуждается этот брак, маркизу д'Анкру предоставляется случай поработать на принцев: герцог Савойский развязывает войну в Монферрате. Мы уже сказали, что год назад, 22 декабря, Франсуа, герцог Мантуанский, скончался, оставив беременную жену, дочь герцога Савойского. У него было два брата, старший из которых, Фердинан, был кардиналом, другого звали Венсаном. Кардинал наследовал покойному. Герцог Савойский, который только и делает, что ссорится со всеми напропалую, требует свою дочь обратно. Герцог Мантуанский отказывает ему в этом, убеждая его, что сперва ей следует разрешиться от бремени. Она рожает дочь. Теперь герцог Савойский требует обеих. Герцог Мантуанский соглашается выдать мать, но оставляет свою племянницу, считая оправданным, чтобы она жила в доме своего отца, в котором родилась. Да и Император своим декретом поручил дитя его заботам. Герцог Савойский не удовлетворен этим ответом и под предлогом утешения матери требует, чтобы обе были отправлены в Модену, где он будет заботиться о них, ожидая решения Императора. Герцог Мантуанский соглашается на это, но герцог Моденский отказывается возложить на себя эту заботу; маркиз Линочоза, губернатор Милана, большой друг герцога Савойского, который наградил его титулом маркиза Сен-Жерменского, открывавшего ему доступ к еще большим почестям и должностям, которые он получил впоследствии от короля Испании, соглашается принять обеих принцесс, на что не идет герцог Мантуанский. Тогда герцог Савойский вспоминает все старые ссоры и раздоры и возобновляет свои претензии на Монферрат, как на основании своего происхождения из Палеологов, так и на основании дарственной записи и соглашения, достигнутых в 1435 году между маркизом Жаном Жаком де Монферратом и маркизом Феррарским, относительно 90 000 дукатов, присужденных Императором Карлом V герцогу Савойскому в качестве приданого его жены Бланш де Монферрат. Герцог Мантуанский просит его отложить на некоторое время его претензии, поскольку их спор рассудил уже его предок герцог Савойский на процессе, возбужденном при Карле V, который вынес решение в пользу герцога Мантуанского; если же какие-то претензии и остались в форме иска о праве собственности за савойским домом, можно передать их на суд Императора. Что касается дарственной записи и соглашения, заключенных маркизом Жаном Жаком де Монферратом, они были аннулированы решением Императора в 1464 году как вырванные насилием у маркиза, который, будучи приглашен под предлогом какого-то торжественного праздника, был задержан герцогом Савойским и освобожден, лишь пообещав ему все, что тот ни пожелает. Что до приданого Бланш, тут все законно, но у него имеются также претензии против него по причине захвата герцогами Савойскими у его предшественников городов Трен, Ивре, Мондови и других, которые были вновь затребованы в ходе все того же процесса; он еще продолжит тяжбу за них в свое время и в своем месте. Ощущая нехватку аргументов, герцог Савойский прибегает к хитростям и к оружию, велит собрать вооруженных людей под предлогом защиты своих земель, подкупает всех, кого может, в Монферрате, а сам в это время по-дружески общается с герцогом Мантуанским, удерживая у себя епископа де Диочезаре, его посланника. 22 апреля он уверяет его в том, что уезжает на встречу со своими войсками, приводит их в Монферрат, взрывает Трен, берет приступом Альб, предает все огню и мечу, не щадя ни женщин, ни священников, ни храмов. А чтобы оправдаться, выпускает манифест, в котором, маскируя как только можно свое вероломство, умоляет Папу и Императора одобрить сделанное им, а Его Католическое Величество, дядю своей дочери, и своего родственника курфюрста Саксонского и всех христианских принцев – быть к нему благосклонными.
Герцог Неверский, прибывший в Савон со своей свояченицей, узнав обо всем, отсылает ее одну во Флоренцию, где должна состояться свадьба, собирает наспех своих людей и бросается к Казалу; туда же немедленно прибывает его брат Венсан. Гром войны заставляет всех итальянских принцев поднять свои армии, но ни один из них не встает на сторону герцога Савойского. Даже маркиз Линочоза, друг герцога, вынужден по приказу своего короля выступить против него; его войска заставляют герцога снять осаду Ниццы. При появлении войск Испании герцог Савойский извещает маркиза о том, что не желает воевать против испанцев, и удаляется. Весть об этих событиях в Италии огорчает Королеву; она понимает, что они не останутся без последствий, и оценивает их как самые крупные события изо всех произошедших вне королевства с начала ее регентства; она не рискует принять какое-либо решение, не посоветовавшись со всеми важными людьми в королевстве. Маркиз д'Анкр, выжидавший удобного случая, решает воспользоваться этим, чтобы вернуть принцев, которые, за исключением г-на де Невера, втянутого в события в Италии, желали этого. Г-н де Буйон едва успевает вернуться ко двору, как маркиз д'Анкр приглашает его к себе и рассказывает ему обо всем, что произошло с ним и г-ном де Вильруа, о чем тот еще не знал, ибо все держалось в строгой тайне. Он вовсе не отговаривает его от этого, а, напротив, поддерживает его планы, обещает ему строго хранить все в секрете и слово свое держит; так что об этом деле никто ничего не узнает, пока оно не будет доведено до конца. Однако случилось два неприятных происшествия, которые задержали выполнение их планов. Некто Магнас, постоянный участник Совета, в мае был взят под стражу в Фонтенбло; его обвинили в том, что он был нанят неким Ла Рошем из Дофинэ как осведомитель герцога Савойского: он частенько наведывался к Доле, которого, как показалось маркизу д'Анкру, министры тоже чуть не скомпрометировали. Того это так возмутило, что в последний день месяца Магнас был лишен жизни, при этом никакого упоминания о каких-либо тайных связях с Доле не было. С другой стороны, г-н де Вильруа настаивал на том, чтобы до подписания свадебного контракта должность первого камер-юнкера, которая принадлежала г-ну де Сувре, была бы заранее предназначена его сыну, г-ну де Куртанво, который женился на одной из внучек г-на де Вильруа; маркиз д'Анкр не захотел согласиться с этим, намереваясь передать эту должность после смерти престарелого г-на де Сувре другому лицу. Имея немалое влияние на Королеву, которой предоставлял ложные сведения, он с помощью своей жены мог надеяться помешать этому: в результате самые влиятельные министры, упрекая Королеву за слишком тесный союз с Принцем и его сторонниками, посоветовали ей приказать ему не появляться более при дворе и удалиться в Амьен. Королева, следуя другим советам, решилась защитить герцога Мантуанского и велела направить часть армии в Италию, чтобы помочь ему. Испания, желавшая сохранить свои интересы в Италии и быть арбитром всего, что там происходит, предупреждает об этом Королеву и приказывает маркизу Линочозе заключить мир; он выполняет это с такой поспешностью, что у представителя герцога Мантуанского, который находится в Милане, нет времени, чтобы предупредить своего господина о договоре и получить необходимые полномочия для его подписания. Они договорились о том, что по просьбе Его Святейшества и во имя послушания Императору и его Католическому Величеству герцог Савойский должен в течение шести дней передать в руки посланников Императора и короля Испании крепости, которые он захватил в Монферрате, чтобы те могли вернуть их герцогу Мантуанскому, что и было исполнено.
В то время как в Италии дошло до военных действий, в Англии торжественно праздновали свадьбу английской принцессы с принцем Фредериком, ставшим недавно, после смерти отца, курфюрстом Пфальцским. Они обвенчались, как мы говорили, в конце прошлого года; их свадьба состоялась 18 февраля этого года, а после обычных в подобных случаях торжеств уехали в Голландию, где их роскошно приняли, 28 мая прибыли в Гаагу, а оттуда отправились в свои владения, где и были бы счастливы, если бы, соизмеряя свои желания со своими возможностями – а принцесса еще и помня о том, что она более не принадлежит к роду, в котором рождена, опустившись до рода своего мужа, – они не лелеяли необоснованных и неумеренных надежд, которые завершились для них позором. Как знать, не предпочли бы они умереть уже тогда, чтобы не ждать столько лет, пока на них не обрушатся все возможные несчастья. В неменьшей степени это относится и к Сигизмунду Баторию, который, наверное, предпочел бы покинуть этот мир до того, как довериться Императору и лишиться в наказание за свою доверчивость не только своих обширных и прекрасных владений и земель, но и самой славы и, наконец, свободы. Этот владыка, избранный в молодости королем Трансильвании, вел войну против турок и одержал знатные победы над ними; но со временем, поскольку силы его были недостаточны, а армии, которые турецкий султан посылал одну за другой против него, причинили непоправимый ущерб его стране, он позволил убедить себя в необходимости передать свое государство в руки императора Рудольфа, который мог более выгодно распорядиться им как своего рода защитным валом для христианского мира. Император же обязывался предоставлять силы для охраны этого вала и уничтожения общего врага. За это Баторию обещали большое княжество в Германии; он согласился, но был обманут. С ним стали обращаться как с простым не очень знатным дворянином; за каждым его шагом следили, как бы держа под надзором. Он раскаялся в своей ошибке, скрылся и возвратился в Трансильванию, где его ждала восторженная встреча. Императора здесь ненавидели из-за необычайной жестокости его правления. Против него послали Георга Батория; он отважно защищался – на его стороне была не менее мощная армия и любовь народа, к тому же еще не были забыты его прошлые подвиги. Но священнослужители корили его за ущерб, который он якобы причинял всему христианскому миру, проливая христианскую кровь так близко от турецкого султана, который, завоевывая страны, разделывался с их населением, хотя и потерял уже три четверти своих воинов с начала войны в Венгрии. После этого Баторий снова отдал себя во власть Императора, требуя к себе лучшего обхождения, но на деле с ним обращались как никогда плохо. Его держали пленником в его пражском доме, обвинили в сговоре с султаном, все его бумаги конфисковали; и даже не найдя ничего, что могло бы подтвердить его виновность, ему не предоставили большей свободы. В таком жалком состоянии он пребывал до самой смерти, которая наступила 27 марта сего года вследствие апоплексического удара. Вот вам наглядный пример того, что единственный выход из суверенной власти – бездна, что власть слагают только с жизнью, что безумие – дать убедить себя, что можно переложить власть на другого, какие бы обещания вам ни были даны. И все же бесчеловечность, проявленная против этого государя, не может быть оправдана ничем, хотим ли мы ее приписать нации или императорскому дому. Король аллеманов Марободуус, теснимый своими врагами, доверился Тиберию, который принял его и обращался с ним по-королевски; а вот с Сигизмундом, который доверился великому государству во главе с императором-христианином, обращались так, как даже враг не обращался бы с тем, кого рок войны бросил в его руки. Итак, мы оставили маркиза д'Анкра в Амьене, куда его сослала Королева. Он отчетливо понимает, откуда дует ветер, и вместо того, чтобы бесполезно терзаться, пользуясь отсутствием г-на де Вильруа, с еще большей свободой и в еще большей тайне (и следовательно, с меньшими помехами) стремится завершить дело со свадьбой. Собираясь вернуться и опасаясь, как бы тайная связь, которую он поддерживал с Принцем и его соратниками, не подала бы его врагам нового предлога навредить ему, он добился у них слова, что любые внешние проявления их особой дружбы прекратятся с обеих сторон до тех пор, пока не будет подписан контракт и г-н де Вильруа не будет больше нарушать его. Г-н де Буйон советует ему переговорить с г-ном дю Мэном, который находится в Суассоне, и уговорить его согласиться на это; что он и делает, а уж оттуда возвращается в Париж, где, вскоре после отъезда Королевы в сентябре в Фонтенбло, тайна брака открыта и в ее присутствии подписан контракт, чем герцоги де Гиз и д'Эпернон, желавшие и верившие в поражение маркиза д'Анкра, были убиты, одновременно удивляясь, как это обошлось без них и как это им не удалось помешать. Их разочарование еще возрастает, когда всего через несколько дней после смерти маркиза де Нуармутье Господин Принц, вернувшийся ко двору и не отходивший от маркиза д'Анкра и г-на де Вильруа, добился того, чтобы его фаворит де Рошфор получил губернаторство в Пуату, принадлежавшее покойному Нуармутье. Все связанные с ним в то же время и по разным случаям ощутили его благосклонность и были вознаграждены.В это же время скончался маршал де Фервак; маркиз д'Анкр занял его место и передал г-ну де Куртанво должность первого камер-юнкера, принадлежавшую г-ну де Сувре, который до этого не мог добиться разрешения Королевы оставить ее и передать в его руки. Г-н д'Эпернон хотел использовать это время, чтобы как бы заново пережить времена короля Генриха III, прошедшие для него без всякой компенсации; однако его положение при дворе не шло ни в какое сравнение с положением других. Его надменность, при которой не только слегка жесткие, но далее вполне справедливые вещи казались ему труднопереносимыми, способствовала тому, что справедливый отказ, полученный им, был воспринят как оскорбление, и он принял решение удалиться в Метц. По возвращении из своей поездки по Италии герцог де Лонгвиль поссорился со своим дядей графом де Сен-Полем из-за Пикардии, которую покойный Король передал графу после кончины отца герцога, чтобы тот в свое время передал ее сыну де Лонгвиля. Герцог потребовал, чтобы граф исполнил свои обязательства; но слепая алчность, неподвластная разуму, заставляла графа считать своим то, что издавна принадлежало другим, и он отрицал право своего племянника на то, что было передано ему лишь на хранение. Однако Королева рассудила этот спор в пользу племянника и передала ему также Орлеан и Бле. Но не успел этот молодой губернатор обосноваться в Пикардии, как, забыв о тесном союзе с маркизом д'Анкром и о его поддержке, которой он совсем недавно воспользовался, он вступил с ним в пустяковый спор, который рос изо дня в день и дошел до того, что превратился в одну из главных причин ссоры между принцами в начале следующего года.
Все эти раздоры между придворной знатью придавали гугенотам в провинциях больше смелости, особенно в Лангедоке, где они подняли народ в Ниме против Ферьера, еще недавно одного из их министров, обладавшего незапятнанной репутацией, который был смещен на немногочисленной ассамблее, созванной по собственной инициативе ими в Прива, поскольку его сочли недостаточно смелым на Сомюрской ассамблее. Король же удостоил его чести занять пост советника президиального суда Нима. Оскорбленные тем, что его поощрили за то зло, которое он им причинил, его подстерегли у выхода из зала суда, забросали камнями, а когда ему удалось бежать – разрушили его дом, сожгли его книги, уничтожили его виноградники. Когда же судьи захотели покарать виновных, мятежники напали на них и заставили отдать им ключи от тюрем. При этом они насмехались: «Король в Париже, а мы в Ниме». Не в силах стерпеть такую пощечину королевской власти, сочтя, что самым строгим для этого города было бы лишение его права иметь президиальный суд, Королева направила в конце августа королевские грамоты, в которых содержался приказ перевести его из Нима в Бокэр, что и было исполнено. Стремясь удерживать еретиков в рамках их обязанностей, Королева укрепляла католическую религию еще и тем, что учредила несколько конгрегации и реформатских церквей в Париже. Босоногие кармелиты обосновались в предместье Сен-Жермен, якобинцы – в предместье Сент-Оноре, дом для послушников капуцинов и монастырь урсулинок – в предместье Сен-Жак; словом, можно было сказать, что вернулся век святого Людовика, который приветствовал появление в королевстве монашеских орденов.А так как истинная набожность неотрывна от сострадания к бедным, Королева позаботилась и о них и, дабы снискать благословение Божье, учредила в предместьях Сен-Марсо, Сен-Виктор и Сен-Жермен три приюта для неимущих инвалидов.Но эти благородные заботы не мешали ей думать об украшении Парижа. Она приобрела Люксембургский дворец в предместье Сен-Жермен и несколько соседних садов и домов, чтобы заложить там прекрасный дворец. Для начала там посадили фруктовые деревья, поскольку для их роста требуется время, строительство же зданий зависит от положения и богатства того, кто их строит. Чтобы обеспечить дворец водой, она велела провести туда воду из источников Ронжи в четырех лье от Парижа; это была стройка, достойная королевской особы. Для себя она оставила меньшую часть водных запасов, а остальное направила на общественные нужды, отведя часть воды в Королевский коллеж и некоторые другие университетские постройки. В то же время в правительстве возникла идея связать оба моря реками Уш и Армансон, берущими начало в Бургундии. По реке Уш можно доплыть почти до Дижона, затем спуститься в Сону, затем в Рону, а оттуда – в Средиземное море; река Армансон, судоходная ближе к Монбару, впадает в Ионну, та – в Сену, и вместе они текут в океан. Для того времени замысел был воистину великим, однако во Франции не было никого, кто мог бы поддержать его, и потому он так и не был реализован.
А тем временем в отношениях между маркизом д'Анкром и г-ном де Вильруа пробегает холодок: первый недостаточно уважительно относится к союзу со вторым, считая, что тот не вполне отвечает его надеждам. Подлил масло в огонь Доле, оскорбленный тем, что его обманули: г-н д'Аленкур пообещал передать ему контроль за всеми финансами, которыми распоряжался президент Жанен. Г-н де Вильруа ничего об этом не ведал, но канцлер, беззастенчиво утверждая противное, тайком склонял Доле стать его помощником, что еще больше настраивало того против Вильруа, которого он обвинял в недостойном отношении к себе: тот якобы бросил его после того, как он оказал ему услугу. Одновременно Вильруа стал пользоваться поддержкой канцлера, чего можно было ожидать меньше всего. Вскоре, приблизительно в ноябре, умерла от холеры г-жа де Пюизьё: эта смерть не только разрушила остатки союза или хотя бы видимость его между тестем и свекром, но и породила между ними разлад в связи с наследством этой дамы, что привело к разорению обоих и причинило множество бед государству. После того как итальянские дела в спешке были улажены губернатором Милана, о чем мы уже говорили, военные стычки между герцогами Савойским и Мантуанским прекратились, хотя они и не замирились. Герцог Савойский, вернув крепости, отнятые у герцога Мантуанского, не распускал армию под тем предлогом, что это заставит его противника строже соблюдать условия, на которых был решен их спор, к тому же он утверждал, что губернатор Милана обещал ему, что принцесса Мария будет передана матери. Эти доводы были хороши для него, но не для герцога Мантуанского: ему было мало того, что он вернул свое, он желал освободиться от страха, что тот же враг снова все похитит, а потому убеждал наместника Милана заставить герцога Савойского распустить свою армию. А тот, напротив, отказывался, послал своих детей в Испанию, чтобы добиться своего от Его Католического Величества или, по крайней мере, выиграть время. Наконец все эти проволочки заставили Ее Величество направить к ним в Италию маркиза де Кёвра, который пустился в путь 22 декабря с особым приказом добиться того, чтобы герцог Мантуанский согласился передать г-ну де Галигай, брату маркизы д'Анкр, свою кардинальскую шапочку. Прежде чем перейти к рассказу о следующем годе, уместно упомянуть здесь о смерти Габриэля Батория, короля Трансильвании, и избрании на его место Габриэля Бетлена, который громко заявит о себе в последующем.
Габриэль Баторий обладал фантастической физической силой, о которой в Трансильвании рассказывали немыслимые вещи: обладал он и неменьшей дерзостью и доказал ее в нескольких войнах против своих соседей; однако его обвинили также в варварской жестокости, в том, что он был рабом своих пороков и предавался всем видам сладострастия. Он влюбился в жену Габриэля Бетлена и хотел расправиться с ее мужем, который скрылся в Турцию, а затем вторгся в Трансильванию с двумя армиями: одна шла через Валахию, вторая – через Троянский мост. Изгнав Батория, он заставил избрать себя на его трон. Баторий бежал в Вараден, бросился в ноги к Императору, и тот прислал ему немногочисленный отряд во главе с г-ном Абафи, губернатором Токая, которому он поручил отделаться от него, опасаясь, как бы, обнаружив такую слабую поддержку, он не переметнулся бы к туркам и не передал бы им оставшиеся у него крепости. Абафи исполнил приказ и, не осмеливаясь открыто расправиться с ним по причине феноменальной силы того, воспользовался случаем, когда тот, ничего не подозревая, отправился на прогулку с небольшой охраной: послал две сотни всадников, которые выстрелами из мушкетов прикончили его прямо в карете. Таким образом, Габриэль Бетлен утвердился в своем княжестве благодаря смерти своего противника, в расправе с которым не участвовал. Австрийский королевский дом взял на себя это преступление, словно жаждал плохой репутации: своим вмешательством в судьбу этих двух трансильванских королей из дома Баториев австрийские короли доказали, насколько опасной была их поддержка: вместо признательности они держали в рабстве и обрекли на жалкое существование Сигизмунда, добровольно отдавшего императору Рудольфу свое княжество. Брат Рудольфа – Матиас – в ущерб своей собственной чести и попирая права людей, обязывавших его защищать того, кто прибег к его помощи, повелел жестоко расправиться с ним, да еще тому, кого якобы послал ему на выручку.



Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 218
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:56. Заголовок: 1614 год Подарки,..


1614 год



Подарки, сделанные Королевой по совету президента Жанена придворным в начале ее регентства, в большой степени утолили их корыстолюбие и все же не совсем; им всегда было мало, но продолжать делать им подобные подношения было невозможно – казна и сундуки Бастилии были пусты; а когда для этого и представлялся случай, они все равно были недовольны, поскольку первые немыслимо щедрые дары настолько возвысили их в собственных глазах, что всё, что сначала было верхом их мечтаний, теперь казалось малозначительным, и они загадывали уже о таком, чего королевская власть не в силах была им дать, ведь теперь они требовали самой власти. Наихудшим было то, что исчезла боязнь проявить неуважение к священному величию монарха. Речь шла только о том, как подороже продаться Королю, и это уже не было неким дивом; ведь если можно, используя все честные способы, сохранить скромность и искренность между обычными людьми, то как сделать это посреди разгула пороков, когда перед испорченностью и алчностью распахнуты двери, когда самым высоким уважением пользуются те, кто продавал свою верность по самой высокой цене? Купить верность, раздавая направо-налево должности и деньги, – неплохое средство обеспечить себе спокойствие: все равно что осложнить болезнь лекарством.Мне могут возразить, что это задержало, пусть на несколько лет, войну, однако она становилась оттого еще более опасной. Нет слов, Королева извлекла из этого выгоду, она выиграла время, оставшееся до совершеннолетия Короля, когда он уже мог самостоятельно урезонить тех, кто захотел бы покинуть его. Принцы и знать, понимая, что приближалось время совершеннолетия Короля, испугались, что не успеют добиться своих целей, осуществить свои замыслы при дворе, несмотря на предоставленную им свободу действий и королевскую щедрость, и решились получить свое с помощью военной силы. Чтобы найти предлог для ссоры, в начале года они удалились от двора. Первым уехал Господин Принц: попрощавшись с Королем и пообещав ему возвратиться ко двору по его первому зову, он отбыл в Шатору. То же сделал г-н дю Мэн, отбывший в Суассон, и наконец, г-н де Невер отправился к себе в Шампань. Герцог Буйонский еще некоторое время после их отъезда оставался при дворе и убедил министров и Королеву, что их верность Ее Величеству остается неизменной, что причина их недовольства – непорядок в делах, что они считают своим долгом указать на это Ее Величеству, что у них созрел план собраться по этому поводу тесным кружком в Мезьере. Кардинал де Жуайёз был послан к герцогу Буйонскому, чтобы убедить его не дать разгореться смуте; но герцог, понимая, что не уполномочен вести переговоры об их требованиях, не желал ничего слышать. Спустя некоторое время он отправился на встречу с принцами под тем предлогом, что желал напомнить им об их долге, а на самом деле стремясь еще более отдалить их от двора: при отъезде он распустил слух о том, что уезжает, опасаясь ареста. Господин де Лонгвиль уехал вскоре после этого, даже не простившись с Их Величествами, которые, будучи предупреждены, что герцог Вандомский, остававшийся еще в Париже, тоже принадлежал к заговорщикам, приказали арестовать его в Лувре 11 февраля.
В то же время множество подстрекательских бумаг передавалось из рук в руки; альманахи с самого начала года говорили лишь о войне; особенно выделялось своей зловредностью одно издание некоего Моргара. Этот человек был не только невеждой в науках, но и откровенным распутником, за что был уже не раз осужден судом; предсказывать беды его подстрекали те, кто был их зачинщиками. Он понес справедливое наказание: попал на галеры. Тогда же Королева послала герцога Вантадурского и г-на де Буассиза к Принцу в Шатору, но, не обнаружив его там – он уже уехал в Мезьер – и не получив ответа ни на одно из своих писем, они вернулись в Париж. С начала этих событий Королева решила вернуть г-на д'Эпернона из Метца, куда он удалился, будучи недовольным в конце прошлого года; а чтобы его задобрить, она восстановила в лице г-на де Кандала должность так называемого первого камер-юнкера, которая ему принадлежала со времен Генриха III. Она предоставила также господину де Терму право занять должность камер-юнкера, принадлежавшую г-ну де Бельгарду, кроме того, дала надежду г-ну де Гизу на то, что он встанет во главе армии. Все это не нравилось маршалу д'Анкру, который был отнюдь не расположен к этим господам, сохранив привязанность к Принцу и его людям, хотя на этот раз они покинули двор, не предложив ему принять участие в их замыслах. Г-н де Вандом, которого спустя рукава охраняли в Лувре, 19 февраля бежал из комнаты, где его держали под арестом, и добрался до Бретани, где герцог де Ретц присоединился к нему со своим войском. Вандом начал укреплять Блаве и овладел Ламбалем. Королева велела запретить всем губернаторам принимать его у себя, приказала парламенту не допустить восстаний в провинциях. В день побега Вандома Королева получила известие о том, что замок в Мезьере был передан герцогу Неверскому, который, видя, что Декюроль, лейтенант маркиза де Ла Вьёвиля, который был губернатором Мезьера, не желает открыть ему ворота, и зная о том, что крепость слабо подготовлена к обороне, послал за двумя пушками в Ла Кассин и еще две велел доставить из Седана. При виде пушек Декюроль сдался.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 219
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:56. Заголовок: Герцог Неверский, со..


Герцог Неверский, сообщивший об этом Королеве, держал себя с ней дерзко, утверждая, что счел своим долгом захватить эту крепость, а Декюроль имел право запретить ему войти в нее лишь в том случае, если бы он замыслил какой-нибудь заговор против государства. Он заявил, что, будучи губернатором провинции, он олицетворял собой власть Короля и что Мезьер был его вотчиной. Он требовал также, чтобы маркиз де Ла Вьёвиль был наказан за то, что дал такие распоряжения Декюролю. Не осмелившись открыто осудить его, Королева довольствовалась тем, что послала к нему г-на де Праслена с письмом, в котором приказала ему принять в этой крепости ее посланца – лейтенанта гвардейцев. Очень обеспокоенная мятежами в королевстве Королева даже подумывала отречься от регентства, с каковой целью обратилась в парламент. Маршал и его супруга были настолько удивлены угрозами в свой адрес со стороны принцев и других знатный людей, что не осмелились ей перечить. Один лишь Барбен, ее интендант, которому Королева доверяла, оказался человеком здравомыслящим и принялся отговаривать ее, приводя в качестве главного довода опасность, которой она подвергла бы в этом случае своего сына, Короля.Она ответила, что получила предупреждение из Бретани: кое-кто распространял слухи о том, что она хотела отравить Короля, чтобы навеки сохранить регентство. Это была ужасная клевета, и она поклялась, что предпочла бы смерть продолжению столь невыносимой обязанности. Она добавила, что знала о всех зловредных слухах, направленных против нее и ее репутации: уже не впервой было ей слышать и о маркизе д'Анкре. Всякий раз, когда у мятежников ничего не выходило, они выступали публично против нее лично и против правительства. И все же она была полна решимости нести свою ношу, считая своей главной целью служение Королю. По ее словам, ее отношения с Королем складывались лучше некуда и это придавало ей храбрости. Ей стало известно, что королева Екатерина Медичи в свое время досрочно провозгласила короля Карла совершеннолетним, чтобы избавиться от зависти и располагать еще более полной властью от имени своего сына. В Совете был явный раскол по вопросу о том, сторону какой из двух партий должна была принять Королева: либо прямо выступить против принцев со всей королевской армией, либо решить это дело переговорами. Кардинал де Жуайёз, г-н де Вильруа и президент Жанен считали, что нужно немедленно дать отпор принцам, пока они не собрали войско и еще не были в состоянии защищаться, пока они настолько слабы, что достаточно одного гвардейского полка и кавалерийской части, чтобы привести их в чувство. По крайней мере Королева должна была напугать их, для чего требовалось выехать из Парижа в Реймс: это заставило бы их либо незамедлительно явиться, без всяких условий, к Их Величествам, либо покинуть королевство, которое обрело бы покой и в котором каждому была бы предоставлена возможность отойти от партии принцев и вернуться к своим обязанностям. Кроме того, она освободила бы захваченный Мезьер, всю территорию Шампани и Иль-де-Франса, которые оказались под властью подозрительных личностей.
Г-н де Вильруа добавлял, что, если Королева поступит иначе, она совершит ту же ошибку, которую допустили при первом вооруженном выступлении Лиги: если бы тогда последовали совету выступить против г-на де Гиза и его сторонников, вооруженных в большей степени злобой, чем солдатами, число которых было очень незначительным, не создалось бы и нынешней ситуации. Канцлер, который при всех обстоятельствах был склонен искать компромиссы и принимать решение, которое устраивало бы обе стороны – Цезарь говорил: когда речь идет о больших делах, не может быть средних решений, – так вот канцлер придерживался иного мнения и считал, что следовало пойти навстречу принцам в их требованиях. Ему казалось, что почти все без исключения знатные люди королевства объединились с Принцем против королевской власти, что Королеву поддерживали лишь г-да де Гиз и д'Эпернон, так ревниво относившиеся друг к другу в связи с претензией обоих на одну и ту же должность коннетабля, что смертельно ненавидели друг друга, что партия гугенотов очень усилилась, что они стремились потрясти королевство до основ и воспользоваться этим, не скрывая желания возвыситься, пока Король не достиг совершеннолетия, что, знай они свои истинные силы, едва ли они пошли бы на то, что приведет их однажды к полному поражению, что поскольку власть – в руках женщины, а Королю всего двенадцать–тринадцать лет, осторожность требовала, чтобы ничего не пускалось на волю случая, и обязывала предпочесть худой мир доброй ссоре. Маршал д'Анкр, который находился в Амьене и, как ему казалось, был в немилости у Королевы, без конца посылал письма своей жене, чтобы заставить ее присоединиться к мнению канцлера и сделать все, что было в ее силах, ради мира. Она исполнила его поручение. Во время этих споров Королева была вынуждена уважать мнения многих сторон, и потому маршальша пользовалась большей доступностью к Королеве и ее большим расположением: она склонила ту неправильно истолковывать все доводы г-на де Вильруа – он-де обязал г-на де Гиза, навязал ему командование армией, а сам Вильруа не любит канцлера и маршала д'Анкра, которых желает убрать со своего пути с помощью войны, а затем приписал ему решение мягко урегулировать дела, что, впрочем, не помешало тому послать своих агентов в Швейцарию, чтобы поднять там в ружье шесть тысяч человек. 21 февраля Королеве передали от Господина Принца манифест в виде письма, в котором он пытался оправдать восстание, поднятое им и его людьми, а также представить его как результат преступной наивности Королевы и ее правительства. Он движим лишь одним, – говорилось в письме, – искоренить беспорядки, царящие в государстве, причем добиться этого легально: при помощи парламентских ремонстраций и прошений, к сочинению которых он уже приступил, не прибегая к оружию, которое он предполагал использовать лишь в том случае, если его принудят к этому, например, чтобы достойно ответить на оскорбления в адрес Короля.
Не в силах указать ни на одну ошибку, ни на один промах, в которых было бы виновато регентство Королевы, он скорбел по поводу всех надуманных бед в государстве. Так, он жаловался, что Церковь недостаточно уважаема, что ее не используют больше в посольствах, что в Сорбонне царит раздор, дворянство бедно, народу не поднять головы, так тяжко ему живется, судейские должности слишком дороги, парламенты не обладают свободой в отправлении своих обязанностей, министры тщеславны и, чтобы остаться у власти, без колебаний погубят государство. Но верхом всего было то, что он жаловался по поводу щедрых подачек из королевской казны, как будто все они не предназначались ему и его друзьям, как будто Королеву не вынуждали к этому. Наконец, он требовал созыва свободной ассамблеи Генеральных Штатов, что до сих пор откладывалось по причине матримониальных забот. Отвечавшие на этот манифест от имени Королевы должны удостоиться скорее чести, чем укора, так как приводимые ими доводы были убедительны и лежали на поверхности: Принц был не прав, самолично не изложив все это Королеве в течение четырех лет, не предупредив ее о растратах казны, которые он положил в основу своих жалоб, не следовало покидать двор и использовать в качестве предлога свадебные контракты, которые он сам одобрил и подписал. Кроме того, ни Церковь, ни дворянство, ни народ не жалуются, как и Сорбонна, с которой Ее Величество постаралась сохранить взаимопонимание. Все жалобщики на нее ежедневно пытаются нарушить эти добрые отношения злонамеренными поступками в ущерб королевской власти и мира в государстве. Что касается разорения дворянства – она, напротив, либерально распределила имущество и почести, так что оно получило то, чего не имело и во времена покойного Короля. Судебные должности продажны, но не она это придумала и не давала поводов повышать их стоимость. Народ был спокоен, число обычных выступлений уменьшилось, несмотря на большие расходы, на которые пришлось пойти. У парламентов полная свобода, никто над ними не довлеет. Для тех, кто выступает против своего суверена, привычно делать вид, что нападают не на него, а на его министров, и таким образом, не указывая на бумаге его имени, перекладывать все упреки именно на суверена. Те, чьими услугами она пользуется, постарели на государственной службе, но все они готовы передать свои должности молодым, если это необходимо для блага государства, однако они заслуживают скорее поощрения, чем наказания. Сделанные ею щедрые подарки, о которых он ей напоминает, пошли на то, чтобы удержать в рамках их обязанностей тех, кто теперь же и жалуется и кто извлек из этого выгоду. Если же эти поощрения не произвели ожидаемого действия, можно лишь похвалить Королеву за ее доброту и обвинить в неблагодарности получателей. У нее всегда было желание собрать Генеральные Штаты по случаю совершеннолетия Короля, чтобы дать отчет о своей деятельности, Однако требование Принца сделать их свободными свидетельствует о том, что он заранее настроен на трудности, которые придется преодолевать, а это означает испортить плод еще до его созревания. Его заверения в том, что он желал бы приступить к реформированию государства законными способами, а не силой оружия, – остается лишь желать этого, поскольку его связь с недовольными дворянами привела к созданию партии, которая не может быть легитимной, не получив одобрения королевской власти, а значит, ведет к войне, служит боевым кличем для нарушителей общественного спокойствия, заставляет Короля всеми средствами противиться этому. Принц направил всем парламентам Франции копию своего манифеста, сопроводив текст письмом, призывающим их помочь ему, – ни один из них не ответил ему. Он обратился письменно к нескольким кардиналам, принцам, дворянам, большинство из которых переслали полученные послания нераспечатанными Королю. Чтобы не упустить ни одного средства смягчить обстановку, Королева направила к нему в Мезьер президента де Ту, чтобы договориться о месте, где они могли бы переговорить. Президент добрался до Седана, где встретился с герцогом Буйонским, который, разыграв перед де Ту некую комедию или, точнее, сатиру на правительство, предложил в качестве места встречи город Суассон. Договорились о начале апреля. В это время скончался престарелый коннетабль де Монморанси; никто так не держался в седле, как он, кроме того, он имел репутацию очень здравомыслящего человека, хотя и не получил никакого образования и едва ли мог написать свое имя.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 220
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:57. Заголовок: Преследуемый домом Г..


Преследуемый домом Гизов, дабы спастись, он примкнул к гугенотам Лангедока, противиться которым обязывала его королевская власть, однако он как мог удерживал их, дабы существовало равновесие, у него всегда был предлог не выпускать из рук оружия. Генрих Великий, чтобы с честью вывести его из провинции, где он жил почти королем, дал ему должность коннетабля, в которой у него было трое предшественников. Когда он появился при дворе, его репутация заметно померкла: то ли его солидный возраст сказывался на живости его ума, то ли отсутствующие обычно воспринимаются крупнее, нежели на самом деле, и не соответствуют нашим ожиданиям, то ли Король был не в восторге от его прошлых деяний, то ли зависть сыграла с ним злую шутку, то ли всеобщее уважение к маршалу де Бирону, бывшему на взлете, помешало ему занять достойное место, но звезда его явно закатилась. После смерти Короля от коннетабля осталась лишь тень того, кем он был; он вернулся обратно в Лангедок, где в начале апреля нынешнего года скончался, отрешившись незадолго до этого от земных вещей ради небесных. 6 апреля Королева отправила герцога де Вантадура, президентов Жанена и де Ту, г-д де Буассиза и де Бюльона из Парижа в Суассон, дабы они прибыли туда ко времени, согласованному с Принцем. После нескольких совместных совещаний, первое из которых состоялось 14 апреля, и несколько других – с герцогом Буйонским, который был душой собрания, договорились о трех вещах. Первое – желаемый ими брак был отсрочен до окончания Генеральных Штатов, которые должны были собраться до достижения совершеннолетия Королем; второе – свободные провинции, необходимые якобы для реформирования государства, а на деле – чтобы унизить Королеву и министров; третье – разоружение Короля, которое должно было свершиться одновременно с их собственным разоружением, с оговоркой, что первыми должны это сделать они. Во время всех этих переговоров между Парижем и Суассоном в Шампани постоянно усиливалась королевская армия, туда же прибыло шесть тысяч швейцарцев, что насторожило Принца; написав Королеве, что он оставил г-д дю Мэна и де Буйона для окончательной доработки договора, он уехал с герцогом Неверским и небольшой армией, которую держал в Сент-Менеуд, чей губернатор и жители, сперва отказав ему в приеме, на следующий день все же позволили ему войти в город. Эта новость, дойдя до двора, укрепила в их мнении тех, кто отговаривал Королеву соглашаться с доставленными ей условиями мира. Поговаривали о том, чтобы собрать королевские войска в армейский корпус, доверив командование им г-ну де Гизу. Но Королева захотела вновь связаться с Принцем и выбрала для этого г-на Винье, управляющего ее канцелярией, который вернулся с пожеланиями Принца, чтобы депутаты переместились в Ретел. Королева отправила к ним 5 мая своих посланцев; в результате все закончилось обсуждением разных частных интересов, которые остались в тени трех генеральных соглашений с Суассоном, заключенных якобы для пользы общества. Вот что представляли собой принятые решения: Принц получил Амбуаз; он желал стать губернатором этого города пожизненно, утверждая, что это необходимо для обеспечения его безопасности. Ему же отдавали его лишь во временное управление, до созыва Генеральных Штатов; помимо этого, ему было обещано и выплачено наличными 450 000 ливров серебром. Г-н дю Мэн получил 300 000 ливров серебром на свадьбу и право занять по освобождении должность губернатора Парижа, чтобы укрепить свои позиции в Иль-де-Франсе. Г-н де Невер получил Мезьер и коадъюторство в архиепископстве д'Ош. Г-н де Лонгвиль – 100 000 ливров пенсиона. Г-да де Роан и де Вандом – должности прокуроров. Г-н де Буйон – право удвоить число своих солдат, а также собирать дополнительную подать в качестве первого маршала Франции.
После того как все эти условия были согласованы между посланцами Короля и принцами, г-ну де Бюльону было поручено доставить их ко двору, где он обнаружил совсем не то, что предполагал. Ибо кардинал де Жуайёз, герцоги де Гиз [202] и д'Эпернон, г-н де Вильруа, собравшись вместе, чтобы помешать достижению согласия, так постарались воздействовать на Королеву через принцессу де Конти, приверженную интересам герцога де Гиза, который добивался поста коннетабля во время войны, что, хотя канцлер, маршал с супругой и командор де Сийери делали все ради мира, склонить на свою сторону Королеву им не удалось. Г-н де Вильруа и президент Жанен особенно возражали против передачи Амбуаза Принцу, указывая на последствия, к которым привела бы передача этого города, расположенного на большой реке, неподалеку от важных религиозных центров. Это противостояние между самыми могущественными людьми в королевстве продолжалось еще некоторое время. Герцог д'Эпернон захотел даже поссориться из-за пустяка с г-ном де Бюльоном, к которому обратился с грубостью, желая сбить с его позиций; но напрасно, де Бюльон устоял, пожаловавшись Королеве на то, что герцог и его сообщники действовали так коварно и грубо потому, что не в силах были привести нужных доводов. Наконец, г-н де Вильруа, который вначале стоял за войну, видя, что его предложение Королеве изгнать канцлера, от которого он отошел после смерти г-жи де Пюизьё, его внучки, не получило поддержки, перешел на противоположную позицию, объединившись с маршалом д'Анкром, также выступавшим за него. С другой стороны, после того, как принцесса де Конти и супруга маршала д'Анкра обменялись обидными словами по поводу состояния дел, последняя, оскорбленная наглостью принцессы, так убедительно сумела объяснить Королеве, что в случае войны она полностью попадает под тиранию дома Гизов, что Королева выбрала мир. Чтобы заключить мир со всеми требуемыми формальностями, собрали первых президентов и самых важных персон города, прево и министров, и они единодушно одобрили вынесенные на их суд условия. Г-н де Бюльон вернулся в Сент-Менеуд, где находились принцы, и 15 мая мир был подписан. 10 мая ко двору прибыл маркиз де Кёвр, посланный в прошлом году в Италию. Проезжая через Милан, он встретился с его губернатором, который оказал ему внешне хороший прием, внушающий доверие в деле, по которому он был послан. Однако не успел маркиз де Кёвр добраться до Мантуи, как губернатор осознал, что испытывает ревность к участию Их Величеств в делах Италии с целью их урегулирования; в то же время он направил секретно монаха-францисканца убедить герцога Мантуанского не прислушиваться к предложениям, которые сделает ему маркиз от имени Короля, и, опасаясь, что доводы монаха окажутся малоубедительными, он послал вдогон принца Кастийонского, императорского комиссара, чтобы тот также попытался убедить герцога от имени Императора; а чтобы его не обнаружили, комиссар затаился в одном из домов герцога неподалеку от Мантуи. Но все эти хитрости не оказались способными воздействовать на герцога и заставить его с подозрением отнестись к любому совету, который воспоследует от имени Ее Величества. Он простил графа Ги де Сен-Жоржа и всех остальных мятежных подданных из Монферрата, отказался от всех претензий, которые он сам и его подданные могли иметь по причине ущерба, нанесенного им несправедливой войной, навязанной ему герцогом Савойским, пообещал взять в жены принцессу Маргариту и подчиниться нотариусам, которые возьмутся уладить все пункты будущего брачного контракта. Он послал ко двору курьера с депешей, испрашивая у Их Величеств, как ему поступить: отправиться ли в Испанию либо поступить в распоряжение Королевы, если на то будет ее воля, чтобы она могла через него воздействовать на испанцев. Исполнив поручение, маркиз де Кёвр собрался в обратный путь. Герцог Савойский сказал ему, что согласен со всеми условиями договора, но боится, что испанцы переступят через соглашение между ним и герцогом Мантуанским, и воспользовался этим предлогом, чтобы не разоружаться.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 221
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:58. Заголовок: Маркиз де Кёвр прибы..


Маркиз де Кёвр прибыл в Париж 10 мая, и весьма кстати, поскольку уже вскоре был отправлен к г-ну де Вандому посоветовать тому вновь приступить к выполнению своих обязанностей. Получилось так, что по условиям этого мирового соглашения враги Короля получили прощение без заглаживания вины, а также вновь были осыпаны благодеяниями. Выходило, что они добились своего если не по причине, то по крайней мере по случаю причиненного им вреда, а также благодаря страху, что принесут еще больший ущерб. Они и не собирались перестать вредить королевской власти, напротив – еще больше утвердились в своих намерениях, вдохновленные безнаказанностью. Несмотря на все клятвенные заверения принцев и де Буйона, данных президенту Жанену в том, что в будущем они будут блюсти верность королевской власти, ни один и ни другой не вернулись ко двору, хотя и давали понять, что поступят именно так; ничуть не бывало – де Буйон направился в Седан, а Принц лишь слепо приблизился к Парижу: он написал Королеве из Валери, она направила к нему Декюра, губернатора Амбуаза, который передал ему город; приняв его, он тут же удалился. Герцог Неверский отправился в Невер; герцог Вандомский находился в Бретани; г-н де Лонгвиль явился приветствовать Короля, но остался возле него лишь на несколько дней; г-н дю Мэн тоже приехал и пробыл у Короля чуть дольше, чем вызвал расположение к себе Их Величеств. Один лишь герцог Вандомский не скрывал своего недовольства замирением; герцог де Ретц и он, заявляя, что к их интересам не проявлено должного уважения, попытались урвать для себя еще какие-нибудь выгоды. Герцог Вандомский не только не считал себя обязанным снести Ламбаль и Кемпер, согласно обязательствам, но еще и захватил город и замок Ван благодаря сметливости Арадона, который был там губернатором, и нанес этой провинции немало зла. Королева не сочла возможным послать к нему кого-нибудь, кто мог бы воздействовать на него более успешно, чем маркиз де Кёвр, а тот вернулся от него с весьма скромными результатами; Королева была вынуждена еще раз отправить к нему маркиза де Кёвра с угрозой, что Король прибегнет к крайним мерам, если тот добровольно не прислушается к голосу разума. Королева изменила свое предписание лишь в части, касавшейся уничтожения Блаве, приказав заменить имевшийся там гарнизон гарнизоном швейцарцев. Боязнь заставила г-на де Вандома принять все условия, но, подписав их, он вовсе не торопился их выполнять. Дом Гизов торжествовал, особенно на фоне других, но его постигла большая беда – смерть шевалье де Гиза, которая случилась первого июня. Это был великодушный и многообещающий юноша, но герцог де Гиз, используя его так, как использовал бы шпагу, воспитал его на крови и поручил осуществить две худые затеи: одну против маркиза де Кёвра, другую против барона де Люза – последняя оказалась для него фатальной, ибо Всевышний, не терпящий убийства и пролития невинной крови, наказал его, заставив пролить свою собственную, по своей же ошибке. Случилось это в Бо в Провансе: он вознамерился произвести выстрел из пушки, пушку разорвало, один из осколков ранил его, и через два часа его не стало. Перед смертью он признал, что заслужил эту жестокую кару.
Приблизительно в это же время парламент приговорил к сожжению книгу иезуита Суареса «Защита апостольской католической веры против ошибок англиканской секты» за проповедь права подданных и чужеземцев покушаться на венценосцев. Речь шла о только что опубликованной, несмотря на декларацию и декрет богословов от 1610 года, и [206] привезенной во Францию книге. Суд призвал иезуитских монахов Игнатия , Армана Фронтона Ле Дюка , Жака Сирмона и зачитал постановление в их присутствии, предписывая им воздействовать на главу ордена с тем, чтобы он подтвердил и опубликовал вышеупомянутый декрет, запрещающий сбивать народ своими проповедями с толку. Это постановление суда получило в Риме плохой прием из-за его фальсификации теми, кто был в этом заинтересован, Его Святейшество был готов отлучить от Церкви парламент и поступить с постановлением так же, как он поступил с книгой Суареса. Но когда посланник Короля сообщил ему истинные обстоятельства дела, Его Святейшество не только не осудил это постановление, но и издал декрет, подтверждающий позицию Констанцкого Собора по этому вопросу, которой парламент и руководствовался в своем постановлении. Пока парламент боролся в Париже с отцами-иезуитами, Господин Принц занимался тем же в Пуатье, только против епископа. В этом городе была традиция выбирать мэра на следующий день после Иванова дня. Было замечено, что Принц что-то затеял: сформировал некую партию, в которую вошли генерал-лейтенант Сент-Март и несколько других высших офицерских чинов. 22 июня горожане напали и ранили из карабина некоего Латри, человека Принца, после чего укрылись на архиерейском подворье. Принц покинул Амбуаз и приблизился к городским воротам Пуатье, но епископ (которому Королева с самого начала этих событий письменно приказала не впускать в город ни одного вельможу) не позволил ему войти. Принц изъявил желание вступить в переговоры, явился некто Берлан и подтвердил, что вход в город ему запрещен; на вопрос, от чьего имени последовал этот запрет, тот ответил: от имени десяти тысяч вооруженных солдат, находящихся в городе и предпочитающих скорее умереть, чем впустить его. Берлан просил Принца удалиться, угрожая ему расправой. Герцог де Руанэ, губернатор города, сообщник Принца, отправился туда 25 июня, но был принужден искать спасение в доме епископа; через два дня после того, как горожане отказались подчиниться ему и заявили, что признают только епископа, он покинул город. Принц укрылся в Шательро, откуда послал Королеве письмо с жалобами, требуя управы на епископа и тех, кто ему противился; затем, собрав группу дворян, к которым добавился полк, приведенный маркизом де Бонниве, он отправился в Диссе, заняв там дом епископа, а его люди – в другие места под Пуатье. Епископ обратился за помощью к Королеве, умоляя ее освободить их от Принца. Королева пообещала ему, что рассудит ситуацию и поставит в известность парламент; чтобы не подать ни одного повода для неисполнения договора, заключенного в Сент-Менеуд, 4 июля она подтвердила декларацию, в которой указывалось: Ее Величество хорошо информирована о том, что Принц и все, кто составляет его партию, не имеют никаких злых намерений против королевской власти. То есть декларация признавала, что ими было содеяно, и одновременно подтверждала, что их не будут преследовать. Однако и это не заставило Принца отказаться от занятого им города, тем более что трусость губернатора позволяла ему не очень беспокоиться о будущем Г-н де Вильруа, как всегда, настаивал на том, что Королю и Королеве придется самим отправиться на место действия, к тому же г-н де Вандом, находившийся в Бретани, также не подчинялся условиям договора, словно и не подписывал его. Г-н канцлер придерживался противоположной точки зрения, которую разделяли и маршал д'Анкр с супругой; обсуждение с обеих сторон носило весьма острый характер, в запальчивости было произнесено немало резких слов. Наконец Королева, уже не в первый раз оказавшаяся в трудной ситуации благодаря канцлеру и не желавшая пойти ко дну, отдавшись на волю случая, на сей раз последовала совету г-на де Вильруа, несмотря на все старания маршала и его супруги, и решила сопротивляться непогоде, то есть везти Короля в Пуатье и в Бретань. 5 июля двинулись в путь. Маршал и его супруга, считая себя проигравшими, не осмелились сопровождать Их Величества в этой поездке и остались в Париже. Прибыв в Орлеан, Королева отправила г-на дю Мэна к Господину Принцу, надеясь, что, принадлежа к его партии, тот имеет больше шансов повлиять на него; но единственным результатом его поездки было то, что Принц, узнав о приезде Короля, заявил, что отбывает в Шатору, где намерен дожидаться сатисфакции за нанесенное ему оскорбление, а проездом навестит господина де Сюлли под предлогом потребовать от него исполнения своих обязанностей, но на деле совсем с иной целью. Из Орлеана же Королева в третий раз послала маркиза де Кёвра к герцогу Вандомскому, а 14 июля направила в этот город декларацию в пользу вышеозначенного герцога: этой декларацией Король восстанавливал его в должности губернатора Бретани и приказывал городам принимать его, как это было принято прежде. Господин Принц убедился тогда, сколь малое значение имело губернаторство в Амбуазе, которого он так страстно добивался: другие губернаторы тут же приносили Их Величествам ключи от своих городов. Когда по прибытии в Тур Их Королевские Величества узнали об отъезде Принца, те, кто отговаривал от этой поездки, попытались убедить их вернуться в Париж; но прибытие епископа Пуатье с двумя сотнями горожан, рассказавших о бедственном положении города из-за бегства главных его чиновников, подозреваемых в антикоролевских настроениях, заставило Их Величества отправиться в Пуатье, где они были встречены аплодисментами простого люда. Они навели там порядок, отстранив Рошфора от должности королевского наместника в Пуатье и отдав ее графу де Ла Рошфуко.
А тем временем в столице всем заправляли г-да де Гиз, д'Эпернон и де Вильруа, дожидаясь момента изгнания канцлера; если бы г-н де Вильруа добился этого тогда, он бы предохранил себя от многих бед, причиной которых был канцлер. Командор де Сийери настолько поверил в то, что его брат и он сам погублены, что стал продавать свою должность первого шталмейстера Королевы г-ну де ла Трусу, они уже почти ударили по рукам, но тут вмешался Барбен, заявивший, что честь обязывала Сийери сперва поговорить с маршалом д'Анкром, благодаря которому он получил эту должность. Несмотря на приближение Короля, герцог Вандомский по-прежнему упорствовал, не разоружаясь и не снося фортификации Ламбаля и Кемпера, не впуская швейцарский гарнизон в Блаве, и так до тех пор, пока не узнал о прибытии Их Величеств в Нант, куда, для его собственной безопасности, ему отправили 13 августа предписание, похожее на то, которое было ему отправлено из Орлеана; только после этого он опомнился. Когда Король проводил заседания Штатов в Нанте, то был немало удивлен крайностями и насилием, проявленными войсками г-на де Вандома, о чем от имени местных Штатов ему поступили жалобы. Ее Величество умоляли не прощать преступлений тех, кто выкупал жен у мужей, дочерей и сыновей – у отцов и матерей, засеянные поля – у владельцев, тех, что, требуя денег, подвергали людей пыткам разной тяжести, вешали или иным путем умерщвляли людей, требовали выкупа под угрозой спалить дома либо труды их жизни. Все это привело Их Величества в такой ужас, что они заявили о том, что ранее, предпочитая предать забвению, а не мстить за оскорбления, нанесенные им лично, они вовсе не имели в виду, что преступления по отношению к простым людям не должны быть наказаны по всей строгости закона. После того, как эти две провинции – Пуату и Бретань – были успокоены, Король вернулся в Париж, где был уже 16 сентября. Во время этой поездки в Париже 13 августа скончался принц де Конти. Он не оставил наследников, у него была лишь дочь от второго брака с м-ль де Гиз. Это был принц без страха и упрека, он сопровождал Генриха Великого во время сражения в Иври и потом отличился еще не раз; но он так заикался, что был почти немым, да и разум его был невелик.
Тринадцать дней спустя в Париж прибыл Принц, чтобы сопровождать Его Величество в парламент, где тот 2 октября должен был быть объявлен совершеннолетним, согласно ордонансу короля Карла V, которым французские короли признаются совершеннолетними по достижении тринадцати лет. Накануне Ее Величество велела разослать декларацию, в которой она подтверждала эдикт примирения, вновь запрещала дуэли и богохульство. На следующий день церемония признания Короля совершеннолетним прошла при всеобщем ликовании. После того как Королева передала Королю управление его правительством, Его Величество, поблагодарив ее за помощь в годы несовершеннолетия, попросил ее продолжать править королевством, подтвердив ее последнюю декларацию, разосланную накануне. 13 сентября он заложил с Королевой-матерью первый камень в основание моста, который Их Величества сочли необходимым построить для украшения и удобства города чтобы соединить Ла Турнель и Сен-Поль. Строительство было поручено Кристофу Мари, парижскому буржуа: чтобы покрыть его расходы на мост, Их Величества купили оба острова Нотр-Дам и передали их ему в собственность. С тех пор главной их заботой стали Штаты: 9 июня их созыв был намечен на 10 сентября в городе Сансе; но события в Пуату и в Бретани заставили перенести его на 10 октября, затем, за несколько дней до этой даты, Король перенес их из Санса в Париж. Королева еще не успела принять решение относительно Штатов, как Принц тайком сказал ей, что, захоти она того, он бы не стал настаивать на созыве Штатов и что те, кто требовал их проведения, поступили бы так же. Но весьма проницательный Совет, предвидя, что, что бы сейчас ни говорили принцы, впоследствии они же будут жаловаться и получат благовидный предлог, чтобы восстановить народ против правительства и оправдать свой первый мятеж и второй, которые они еще поднимут, окончательно утвердился во мнении созвать Штаты. Пример Бланки, матери святого Людовика, которая велела созвать подобную ассамблею по случаю совершеннолетия сына, служил Королеве подспорьем: по совету ассамблеи Бланка так пеклась о делах своего государства, что ее царствование заслужило благословение народа. Когда принцы убедились в решимости Королевы, они занялись происками где только можно, чтобы заполучить преданных им депутатов провинций и заполнить их наказы вымышленными жалобами; однако вышло все наоборот, несмотря на то, что на время этих Штатов в Париж прибыли все смутьяны, желавшие поддержать Принца; дошло до того, что Принц пожелал открыто принести жалобу на правительство Королевы и сделал бы это, если бы Сен-Жеран не явился к нему утром и не запретил этого от имени Ее Величества. Открытие этого знаменитого собрания состоялось 27 октября в соборе Августинцев. Оно было с самого начала нарушено спором среди церковного сословия относительно порядка мест, при этом аббаты претендовали на то, чтобы сидеть впереди деканов и других важных лиц, представленных на ассамблее. Им было приказано рассаживаться и высказываться без особого порядка, но чтобы аббаты Сито и Клерво, как самые почтенные по своему положению, имели бы все же предпочтение. Герольды потребовали тишины, Король провозгласил, что собрал Штаты, чтобы выслушать жалобы своих подданных и способствовать их разрешению. Затем слово взял канцлер и заявил, что Его Величество разрешил трем сословиям представить свои наказы и обещал ответить им положительно. Барон де Пон-Сен-Пьер, архиепископ Лионский, и президент Мирон выразили, один за другим, от имени Церкви, второго сословия – дворянства и третьего сословия – народа нижайшую благодарность Королю за его доброту и заботу о его подданных, заверили Его Величество в своем повиновении и нерушимой верности, готовности как можно скорее представить ему свои заявления о злоупотреблениях – ремонстрации. После этого депутаты разошлись, и в течение оставшегося до конца года времени каждая из трех палат работала над подготовкой этих документов. Принц, получивший управление над городом и замком Амбуаз лишь до созыва Генеральных Штатов, прознав о том, что те решили настаивать, чтобы он передал их в руки Короля, предупредил их и сам отдал город, к великому сожалению маршала д'Анкра, который подозревал, что тот уступил, чтобы заставить своим примером и его отдать города, которыми он располагал. Замок Амбуаз был отдан Люиню, который все больше входил в милость у Короля, потому что умел делить с ним его увеселения. Маршал д'Анкр, который давно уже с недоверием присматривался к г-дам де Сувре, отцу и сыну, завидуя им и опасаясь, как бы они не завоевали слишком большого доверия у Короля, вознамерился возвысить Люиня, чтобы противопоставить его им, и с этим обратился к Королеве, чтобы выпросить у нее для Люиня губернаторство в Амбуазе, уверяя ее, что Король будет очень доволен, а она сама получит в его лице преданного слугу. Это было первым днем, с которого пошло возрастать то величие, до какого Люинь дорос сегодня, – заря будущего расцвета. Небезынтересно заметить, с чего он начал. Его отец – капитан Люинь – был сыном мэтра Гийома Сегюра, каноника кафедрального собора в Марселе. Он прозывался Люинем по названию дома, принадлежавшего этому канонику и расположенному между Экс и Марселем, на берегу реки Люинь. Он взял себе имя Альбер – по матери, горничной каноника. Все свое скудное имущество его отец оставил его старшему брату, ему же досталось немного денег, он пошел в солдаты и стал стрелком в отряде охраны при дворе, зарекомендовал себя малым неробкого десятка, дрался на дуэли в Венсенском лесу, что принесло ему известность, со временем получил губернаторское место в Пон-Сент-Эспри, где женился на девушке из дома Сен-Поле, владевшего землями в Морна. Они приобрели там домик президента д'Ардайона, из Экс-ан-Прованса, которого называли также г-ном де Монмиралем, – поместье Брант, весьма скромное, расположенное на скале, где разбили виноградник, а также остров Кадене, почти затопленный Роной, вместо которого всегда указывают на другой – Лимен, поскольку Кадене почти не показывается из воды. Все их имущество и их доходы оценивались приблизительно в 1200 ливров ренты. Им пришлось вскоре покинуть Пон-Сент-Эспри, так как его жена весьма задолжала мяснику: как-то раз они послали за мясом, но мясник не удовольствовался простым отказом, а в грубой форме потребовал в качестве оплаты поместье, предлагая семье ограничиться другим. Причем потребовал, чтобы они сделали это по доброй воле, ничего за это не требуя. Мужественная гордячка встретила оскорбление с таким негодованием, что отправилась убивать того, кто нанес ей его, что и осуществила посреди мясобойни четырьмя или пятью ударами кинжала. Затем чета удалилась в Тараскон. От этого брака на свет появились три сына и четыре дочери: старшего звали Люинь, второго – Кадене, третьего – Брант. Старший был пажом графа дю Люда, а затем остался при нем и следовал за ним некоторое время с двумя своими братьями. Они отличались ловкостью, преуспевали в игре в мяч как в поле, так и в закрытом помещении, а также в надувной мяч. Г-н де Ла Варенн, который их знал, поскольку дом Люда находился в Анжу, его родной провинции, а он сам был губернатором столицы, взял их на службу еще при покойном Короле, положив старшему брату 400 экю содержания, на которые они жили втроем; позже это содержание увеличилось до 1200 экю. Их тесный союз вызывал всеобщее уважение; Король определил их на службу к дофину, и тот проникся к ним доверием за их старательность и ловкость, с которой они дрессировали птиц.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 222
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:58. Заголовок: Король рос, росло и ..


Король рос, росло и его расположение к старшему из братьев, тот становился уже фигурой при дворе. Маршал д'Анкр, видя симпатию к нему Короля и желая достичь сразу двух целей – сделать Люиня зависимым от себя и доставить удовольствие Королю, – назначил его губернатором Амбуаза, который Принц сдал Его Величеству, надеясь, что, оценив этот жест доброй воли, тот перестанет прислушиваться к плохим слухам о нем. Это свидетельствует о том, насколько велико заблуждение того, кто основывает свои надежды на том, что должно внушать ему опасения: маршал получит удар с той стороны, с которой он его не ожидает, – Люинь, в котором он видел одну из главных опор своего величия, не только собьет его с ног, но и построит свое богатство на обломках маршальского. Не без труда убедили в необходимости сделать Люиня губернатором Амбуаза Королеву: маршал рассказал ей о том, что юный Король явно благоволил к Люиню, и она сочла целесообразным иметь его при себе в качестве слуги и приобрела для него город и замок Амбуаз за сумму, превышающую 100 000 экю. Тем самым она совершила довольно обычную среди людей ошибку, помогая подняться кому-то в большей степени, чем это требуется, не осмеливаясь открыто воспротивиться своим недругам, надеясь завоевать их благодеяниями, не остерегаясь того, что в дальнейшем они будут рассматривать это возвышение как доказательство своей силы, что еще более подогреет их чрезмерное честолюбие, не позволяющее им делить с кем-либо власть. А она-то желала распоряжаться ею сама и не зависеть при этом ни от кого. Принц отдал Амбуаз Королю, согласно условиям, на которых получил его, не дожидаясь, когда его об этом попросят, со всеми возможными почтениями, а вот герцог д'Эпернон не последовал за ним, проявив по отношению к парламенту неслыханную дерзость на виду у Генеральных Штатов. Один солдат полка дворцовой охраны был арестован в предместье Сен-Жермен за то, что убил на дуэли одного из своих товарищей. Будучи генерал-полковником от инфантерии, герцог счел себя вправе выступить в роли судьи и велел вызвать солдата. Получив отказ в этом, он отобрал нескольких солдат одной из рот, охранявших Лувр, и приказал им вызволить солдата из тюрьмы. 15 ноября судья предместья Сен-Жермен подает об этом жалобу Судебной палате; двум членам палаты поручают представить информацию об этом деле. Герцог д'Эпернон, взбешенный этим, направляется 19 ноября во Дворец Правосудия, причем с таким сопровождением, что не опасается получить отпор, и после закрытия заседания палаты его сторонники, собравшись в Большом зале и на галерее Торговцев, начинают издеваться над членами парламента, выходящими из зала заседаний, при этом сопровождая слова и жесты презрения ударами шпор, рвущими судейские мантии, так что кое-кто предпочитает вернуться назад, а те, кто не успел выйти, оказываются заблокированными в зале до окончания грозной шутки. Каждый судья воспринял ее как личное оскорбление. Палата собралась 24 ноября, то есть в день открытия парламента, чтобы обсудить, как наказать это преступление: разгромом тюрьмы в Сен-Жермен была нарушена законность, охрана Короля была ослаблена снятием с караула нескольких солдат, отправленных участвовать в неблаговидном покушении на судей, больше того, оскорбления, которым подвергся королевский парламент, попрали саму королевскую особу, да еще на глазах депутатов Генеральных Штатов.
В настроениях Королевы не было никакого прекраснодушия; она не доверяла полностью ни одному из министров, да и ни один из них не настолько верил в ее покровительство, чтобы осмелиться дать ей совет, который вызвал бы ненависть какого-нибудь вельможи; не доверяла она и Принцу со всеми его сторонниками, откуда следует, что в определенной степени она доверяла герцогам де Гизу и д'Эпернону; потому она направила парламенту г-на де Праслена с письмом от имени Короля, в котором он им повелевал отложить на два дня продолжение этого дела, хотя и намеревался принять решение в пользу потерпевших. Судейские уже поставили вопрос на обсуждение, когда прибыл гонец; не оставив его сообщение без внимания, они тем не менее постановили, что парламент приостанавливает работу до его решения. Единственное удовлетворение, полученное парламентом, заключалось в том, что солдат был водворен в тюрьму Сен-Жермен. Герцог д'Эпернон явился в палату 29 ноября, ни словом не обмолвившись об оскорблении, нанесенном им палате, лишь ограничился объяснением, что явился в тот день во Дворец Правосудия, намереваясь изложить палате мотивы похищения солдата, но, к несчастью, ее заседание было уже закрыто, что было неправильно расценено недоброжелателями; он умолял палату навсегда предать случившееся забвению, заверяя, что уважает членов палаты и готов служить им. Насколько герцог д'Эпернон мало считался с Королем и его парламентом, настолько же маршал д'Анкр не уважал ассамблею Генеральных Штатов, провозгласившую своей целью положить конец беспорядкам в королевстве и прежде всего хаосу в финансах, лежавшему в основе многих из них; в то время, когда говорилось о необходимости умерить расходы Короля, он беззастенчиво велел создать казначейство пенсионов, из которого извлек 1 800 000 ливров. В городе Мило накануне Рождества восстали гугеноты, изгнали католиков из города, ворвались в церковь, поломали распятие, кресты, алтари, раки и – об этом нельзя писать без содрогания – пинали ногами Тело Господне, бесчинствуя и святотатствуя. Так обстояло дело во Франции; пока Королева, с одной стороны, старалась предохранить королевство от происков принцев крови, а с другой – вела себя малодушно, приходилось опасаться усиления могущества Испании в Италии, а также укрепления ее позиций в Германии. Несмотря на то что маркизу де Кёвру удалось навести в Италии порядок, неуемное честолюбие герцога Савойского не только продлило смуты, но еще и усилило их в том смысле, что испанцы, приняв согласованные статьи, о которых уже говорилось выше, стали давить на герцога, чтобы добиться от него разоружения, а он отказывался. Больше того, он принялся жаловаться на них, требуя, выплаты 60 000 ливров в год, которые Филипп II, его тесть, предоставил, согласно брачному контракту, своей жене-инфанте, из которых он ему был должен сумму недоимки за восемь лет, а также 8000 экю годовых из суммы, которая ему была, судя по всему, обещана, из которой ему тоже причитались суммы недоимок. Король Испании от имени Императора, чтобы выгоднее представить свой ответ, передал ему 8 июля распоряжение Его Императорского Величества распустить войска; герцог Савойский не подчинился, и губернатор Милана вступил в Пьемонт со своей армией и приказал построить форт возле Версея. С другой стороны, маркиз де Сент-Круа, поддерживаемый генуэзцами, высадился со своим флотом на Генуэзском побережье, вступил в провинции герцога Савойского и захватил Оней и Пьерелат. Известие об этом достигло Франции, и Ее Величество, не желая поражения герцога, направила 20 сентября маркиза де Рамбуйе с чрезвычайным посольством в Италию, однако он не справился с этой миссией до конца года; нунций Его Святейшества и он уговорились о соглашении в Версее, которое было подписано герцогом Савойским, но от которого наотрез отказался губернатор Милана; было достигнуто еще одно соглашение – в Асте, которое губернатор принял, но которое отказался ратифицировать король Испании, и слушать не желая ни о каком ином предложении об урегулировании, кроме тех, которые он принял ранее. Чтобы сохранить свою репутацию в Италии, король настаивал, чтобы герцог выполнил то, что он от него требовал; тот отнекивался в надежде, что Франция в собственных интересах возьмет его под защиту. В Германии Австрийский королевский дом овладел частью наследственных владений Жюлье в результате противоречий между владетельными принцами. После того как герцог Нейбургский женился на принцессе из Баварии, курфюрст Бранденбурга стал подозревать его; в результате герцог Нейбургский, желая разместиться в марте этого года в замке Жюлье, оказался перед запертой дверью; курфюрст Бранденбургский, решив, что герцог хотел стать хозяином замка, посягнул на Дюссельдорф.Это недопонимание привело к тому, что Нейбург решился перейти в католическую веру, оба несколько раз поднимали на свою защиту войска. Эрцгерцог Альберт и Штаты пытались их примирить, но поскольку их главной целью было извлечь выгоду из своих распрей, и тот, и другой завладели крепостями, бывшими наиболее подходящими для них, а голландцы – Жюлье и Эммериком, прекрасным и большим городом, раскинувшимся на Рейне, а также Реесом, расположенным между Везелем и Эммериком, и рядом других крепостей. Маркиз де Спинола начал с захвата Экс-ла-Шапель, из-за распрей между ними оказавшимся за пределами Империи; осуществить это было поручено курфюрсту Кёльна и эрцгерцогу. Спинола в качестве помощника комиссара Императора атаковал эту крепость 21 августа, а 24-го захватил ее. Оттуда он направился в Мюльцхайм, захватил его и разрушил его укрепления, взял хорошо укрепленный Везель-на-Рейне в Нижней Вестфалии, а также другие менее крупные крепости. Короли Англии и Дании и некоторые другие суверены, опасаясь, что от этой искры разгорится большой пожар, отправили своих послов, чтобы попытаться уладить спор. С этой целью в городе Сантен, остававшемся нейтральным, была организована встреча, на которой владетельные принцы совершили сделку между собой, которая должна была соблюдаться до заключения окончательного соглашения, но Спинола помешал этому под предлогом, что голландцы обещали в будущем более не вмешиваться в дела Империи и что он со своей стороны не выведет свой гарнизон из Везеля впредь до особого распоряжения Их Величеств – Императорского и Католического. Так голландцы и испанцы поделили между собой Провинции, принадлежавшие на бумаге принцам крови. В то время Король был так занят усмирением смут в своем королевстве, что не смог предложить им свою помощь, как то было после смерти Короля.



Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 223
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 13:59. Заголовок: 1615 год Генераль..


1615 год



Генеральные Штаты, открывшись 27 октября предыдущего года, продлились до 23 февраля сего года. Первый конфликт, вспыхнувший на них, касался порядка, в котором депутаты должны были выражать свое мнение в палатах. Король приказал, чтобы они высказывались по губернаторствам. Королевство было поделено на двенадцать губерний, в которые вошли все более мелкие отдельные провинции. Когда дело дошло до обсуждения проблемы искоренения злоупотреблений в государстве, возникли другие споры, уладить которые было совсем непросто. Палата дворян призвала палату церковнослужителей поддержать ее обращение к Королю с просьбой отсрочить до следующего года уплату годового налога, пока ассамблея не обсудит вопрос о продолжении или отмене полетты, которая делала должности во Франции наследственными. Духовенство, сочтя, что через ежегодную чиновничью подать – полетту – правосудие, неотъемлемое право королевского достоинства, отделяется от Короля, передается частным лицам и становится их наследственной собственностью; что через эту подать двери судейского корпуса открываются малолетним, от которых начинают зависеть имущество, жизни и честь подданных Короля; что из-за нее проистекает продажность судопроизводства, стоимость которого возрастает настолько, что порой позволяет сохранить свое имущество лишь ценой самого имущества, так что уже не может идти речь о порядочности при исполнении должностей, ставших собственностью некоторых семей, у которых их можно отнять, лишь взяв на пожизненное содержание, что приводит к тирании должностных лиц, главным образом наместников провинций, содержание которых при покойном Короле никогда не включались в состав годового налогообложения, – словом, учитывая все это, палата духовенства сочла полезным поддержать первое предложение дворянства. Что касается второго, она присоединилась к нему в силу собственного интереса. Палата третьего сословия, депутаты которой были уполномочены одной из важнейших статей их наказа потребовать покончить с вышеуказанной податью, согласилась присоединиться к этим требованиям. Но поскольку большинство депутатов были чиновниками, а значит, лицами, заинтересованными совсем не в том, что им было приказано, то, чтобы помешать этой резолюции, они включили в нее дополнительную статью, обращенную к духовенству и дворянству, – поддержать их в том, что касается их собственных обращений к Его Величеству: первое – соблаговолить, с учетом бедности народа, отложить посылку комиссии по податям до момента, когда Его Величество выслушает их жалобы по этому поводу, или, уже с этого момента, уменьшить эти подати на четверть; второе – учитывая, что вследствие отсрочек, о которых они просят, финансы Короля неизбежно значительно уменьшатся, просили отложить уплату пенсионов и вознаграждений, включенных в бюджет. Палаты духовенства и дворянства, рассудив справедливо, что этот ответ третьего сословия был в действительности отказом под формальным предлогом согласиться с их мнением, принялись было обсуждать вопрос о представлении их обращений Королю без третьей палаты, когда Саварон и пять остальных депутатов третьей палаты явились в палату духовенства, чтобы объяснить им, что отсрочка годового налога обогатит всех чиновников, которых было немало в их палате; что Король мог бы получить большие деньги с годового налога; что, если налог будет отменен, страна снова вернется к смутным временам, когда Король раздавал должности по рекомендациям знати, в результате чего чиновники оставались верными ей, а не Королю; что, для того, чтобы искоренить зло, нужно было покончить с продажностью. Затем они подали специальную жалобу по поводу ордонанса о сорока днях, убеждая духовенство поддержать их требование отмены оного. Этот второй визит заставил палату духовенства утвердиться в своем мнении, и она не сочла достаточными доводы, приведенные в пользу чиновничьей подати. Согласились со следующими положениями: не все, что полезно для казны Короля, полезно для благосостояния и сохранения государства; обогащает не столько доход, сколько умеренность в расходах, если же должным образом не следить за ними, не хватит и дохода всего мира; прошлый опыт способен прибавить мудрости в будущем, и Его Величеству следовало бы распределять должности по заслугам, а не рекомендациям приближенных. Что касается предложения покончить с продажностью, тут не было двух мнений. Во-первых, это увеличивало число привилегированных, живущих за счет бедных: поборы были таковы, что народ не в состоянии был платить подати и пополнять тем казну. Во-вторых, это приводило к увеличению взяток судьям, что разоряло угнетенных и уничтожало само правосудие, при этом у тех, кто подкупает, есть причина думать лишь о делопроизводстве, чтобы выиграть и вернуть толпе частных лиц в розницу то, что они купили оптом. В-третьих, в результате золото и серебро отнимали у добродетели честь – единственное вознаграждение, которого она требует. В качестве примера привели карфагенскую республику, где все должности продавались, да и римская монархия не вполне была свободна от этого. Это не столько довод, сколько свидетельство древности коррупции в государстве, той самой коррупции в карфагенской республике, которую Аристотель бичует в своей «Политике» и которую самые мудрые и добродетельные римские императоры не желали терпеть. Да и нам нет нужды приводить иного доказательства того, что коррупция противоречит основным законам монархии. Судьи издавна приносили клятву в том, что не платили за должность, каковой акт святой Людовик называл симонией. Это явление появилось из простой необходимости наполнить деньгами казну Короля, опустошенную войнами, а не потому, что его считали справедливым или полезным для государства.
Людовик XII начал по примеру венецианцев. Франциск I, в еще большей степени страдавший от войны, создал институт случайных государственных доходов; Генрих IV, который познал ее беды больше всех, подтвердил эту подать открыто, приказав освободить судей от принесения старой присяги и усугубив продажность полеттой. Приводился аргумент, согласно которому должности достаются лишь богачам, которые тем самым становятся менее склонными к коррупции, и нет оснований опасаться, что они не отличаются требуемыми порядочностью и честностью, ведь должности продаются лишь после сбора сведений об их жизни и нравах, и если те ведут себя неподобающим образом, то подлежат отстранению. У римлян требовалось обладать определенным имущественным цензом, чтобы получить должность, однако это не повод оправдывать продажность, Король, имеющий возможность выбрать, выберет лишь достойных, тех, кто ничего не заплатит за должность. Это вернее любых сведений о жизни и нравах. Но хотя это предложение вызывало одобрение, все же палата не сочла возможным согласиться с ним, тем более что время торопило подать Королю свои представления о злоупотреблениях в связи с отсрочкой уплаты ежегодного налога. В конце концов депутаты духовенства и дворянства вместе направились к Королю с вышеуказанными представлениями, а также представлениями относительно отмены комиссии по дознанию, на что получили удовлетворительный ответ от Его Величества. Депутаты третьего сословия в свою очередь также отправились к Королю со своими представлениями, в которых отпустили несколько оскорбительных слов по адресу дворянства, что еще больше отдалило эти два сословия. Было выдвинуто другое предложение, как обойтись без продажи должностей: предлагалось за двенадцать лет возместить затраты королевской казны как на должности, так и на подати и налоги, после чего эти должности должны были перейти к Королю, Его Величеству предлагалось сократить их до старого числа, при этом увеличивая вознаграждения чиновников, чтобы они больше не брали взяток. Духовенство и дворянство приняли это предложение в отличие от третьего сословия; но все согласились просить Короля учредить Судебную палату для поиска финансирования, умоляя Его Величество, чтобы деньги, которые могли быть получены таким образом, были направлены на возмещение расходов на сверхоплачиваемые должности либо на выкуп собственности; и Его Величество дал им добро на поиск того, что не было отменено покойным Королем. Было и другое расхождение между ними по поводу Тридентского Собора: палата духовенства и палата дворянства требовали его обнародования без нанесения ущерба правам Короля и привилегиям галликанской Церкви. Но палата третьего сословия наотрез отказывалась согласиться на это, утверждая, что на этом Соборе было немало вещей, относившихся к вопросам правопорядка и внешней политики, заслуживавших более широкого обсуждения, на которое не было времени, кроме того, там были положения, затрагивавшие власть Короля и покой частных граждан. Палата третьего сословия утверждала также, что часть духовенства теряла свои льготы, бюджеты были в руках епископов, владения павших на дуэлях переходили к Церкви, привилегии парламента были отменены, правомочия судей по отношению к духовенству были ослаблены, испанская инквизиция проникла во Францию; словом, что в королевстве никогда ранее не публиковались материалы Соборов и что теперь не след менять такое положение вещей. Но самое большое противоречие между палатой третьего сословия и двумя другими касалось одной статьи, которую третье сословие вставило в свой сборник наказов: оно настаивало на том, чтобы просить Его Величество установить на ассамблее Генеральных Штатов основной закон королевства, согласно которому на земле нет силы, как духовной, так и светской, которая могла бы посягать на его королевство и пытаться лишить священную особу прав либо освобождать подданных от подчинения ей, какими бы ни были предлог или причина; настоятели приходов, богословы и проповедники обязаны учить послушанию, а противное мнение должно восприниматься как нечестивое, возмутительное и ложное, и ежели появится какая-нибудь книга либо речь, прямо или косвенно содержащая противоположное учение, духовенство обязано опровергнуть и оспорить его. Духовенство обратилось в палату третьего сословия с просьбой сообщить им, что именно они представили Королю относительно веры, религии, иерархии и церковной дисциплины, в свою очередь, обязуясь изложить той все, что собирались представить Его Величеству относительно их собственного положения. Поскольку палата третьего сословия не согласилась на это, а духовенство сочло, что предложение третьего сословия имело целью спровоцировать некую раскольническую ересь, она послала в вышеуказанную палату епископа Монпелье с просьбой сообщить содержание вышеназванной статьи; та сделала это, но заявила, что не поменяет в ней ни слова.
Духовенство изучило статью и решило, что та не будет ни принята, ни внесена в наказы, то бишь отклонена. Дворянство с этим согласилось и выделило двенадцать дворян сопровождать кардинала дю Перрона, направленного от имени палаты духовенства в палату третьего сословия. Кардинал первым делом поблагодарил их за рвение, с которым они заботились о безопасности и жизни наших королей, заверив их, что духовенство разделяет его. Но он просил иметь в виду, что лишь законы Церкви способны пресечь вероломство чудовищ, которые осмеливаются совершать бесчеловечные покушения, как и то, что страх временных страданий – слишком слабое средство для борьбы с этим злом, проистекающим из ложных религиозных убеждений, тем более что эти несчастные страдают от мучений, мечтая о лаврах мучеников. Если их и сдерживает что-то, то лишь запреты Церкви, чьи строгость и суровость проявляются после смерти оных. Но для этого следует, чтобы эти законы и запреты исходили от твердой и непогрешимой церковной власти, то есть универсальной и не содержащей ничего, кроме того, с чем была бы согласна вся католическая Церковь; если же они проистекают от власти сомнительной и разделенной и содержат вещи, в отношении которых часть Церкви исповедует одно, а руководство и иные ее составляющие – другое, те, на кого она должна воздействовать, вместо испуга и страха перед законами и запретами станут насмехаться над ними и презирать их. Затем кардинал сказал им, что в их статье, которой они дали имя основного закона, есть три положения: Первое: нет причин, позволяющих убивать королей; с этим согласна вся Церковь, больше того, она предает анафеме тех, кто утверждает противное. Второе: наши короли наделены полной суверенностью; это второе положение считается верным и не подлежащим сомнению, хотя и не обладает той же убедительностью, что и первое, являющееся догматом веры. Третье: подданные ни в каком случае не могут быть освобождены от клятвы верности, которую принесли своему государю; это третье положение спорно и обсуждается внутри Церкви, так как все остальные части галликанской Церкви и даже все галликанское сообщество, с того момента, когда в нем были созданы школы теологии, и до появления Кальвина, полагают, что есть несколько случаев, при которых подданные могут быть освобождены от клятвы верности: а именно, когда некий государь нарушает клятву, данную Богу и своим подданным, прожить и умереть в католической вере, – например, становится еретиком или магометанином, но при этом не доходит до того, чтобы принудить своих подданных смириться с его ошибкой и неверностью, – в этом случае он может быть лишен своих прав, будучи виновен в вероломстве по отношению к тому, кому он принес клятву, то есть по отношению к Иисусу Христу, а его подданные могут быть освобождены церковным трибуналом от принесенной ему клятвы верности. Отсюда следует, что с этой точки зрения вышеуказанная статья бесполезна и недейственна, поскольку законы предания анафеме и церковных запретов совсем не действуют на души, если их не рассматривать как части непогрешимой власти, с которой согласна вся Церковь; статья эта, мало сказать, бесполезна – она даже опасна, поскольку вся Церковь считает, что непозволительно убивать королей, если же добавить это положение к другому спорному, можно лишить первого его силы в сознании вероломных убийц, извращая то, что считается догматом веры, подобным смешиванием со спорным положением.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 224
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 14:00. Заголовок: Само название, данно..


Само название, данное ими этой статье – основной закон, – оскорбительно для государства, ведь, приняв ее, следовало бы признать, что основы его шатки. Кроме всего прочего, эта статья приводит к расколу в Христовой Церкви: так как мы не можем утверждать, что Папа и все остальные составляющие католической Церкви придерживаются учения, противоположного слову Божьему, учения неверного и, следовательно, еретического, если же мы утверждаем это, то ведем к расколу и отделяемся от всего христианского сообщества; наконец, эта статья дает мирянам власть судить о религиозных делах и решать, какое учение соответствует слову Божьему, она дает им даже власть заставлять духовные лица приносить клятву, проповедовать и объявлять одно, оспаривать под присягой и письменно другое, что является святотатством, запросто обращаться с авторитетом Иисуса Христа и его апостолов, подрывать авторитет его Церкви. А посему кардинал просил господ из третьего сословия исключить эту статью из своих наказов и доверить представителям духовенства переработать ее и распорядиться ею, как они сочтут необходимым. Упрямство не позволило внять голосу разума: поскольку с самого начала они были настроены против палат духовенства и дворянства, то и не пожелали отказаться от своих предложений, побуждаемые тщеславным и казавшимся им благовидным предлогом заботы о королевских особах, отказываясь при этом признать, что вместо сохранения единства в государстве они способствуют расколу, вместо того чтобы печься о жизни королей, они отдают их на волю случая, лишая их подлинной безопасности, данной им Богом. Вмешался парламентский суд и, вместо того, чтобы навести порядок, лишь увеличил раскол; но последнее слово было за Королем: он подтвердил, что не только его правительство, но и он лично наблюдал за спором и решил удалить эту статью из наказов третьего сословия. Во время работы Генеральных Штатов произошло столько дуэлей, что палата духовенства сочла себя обязанной направить к Королю епископа Монпелье, чтобы выразить ему свое сожаление по поводу того, что кровь его подданных проливается ради ссор, а их души, выкупленные невинно пролитой кровью Иисуса Христа, попадают в ад, и заявить, что это равнозначно возобновлению варварского обычая жертвоприношений у язычников, которые сжигали людей, считавшихся злыми духами; что Франция – их храм, поле битвы – алтарь, честь – их идол, дуэлянты – священники и жертвы; что следует опасаться, как бы это не стало дурным предзнаменованием для королевства, потому как простые кровавые раны, падающие с неба без всякого преступления со стороны людей, не позволяют предсказать ужасные катастрофы, идущие за ними следом; что они обязаны предупредить об этом Их Величества, дабы они своей осторожностью и строгим соблюдением эдиктов нашли лекарство от этого бедствия, тогда и Бог не оставит их своими милостями, имея в виду, что не только все права народов переходят в особу их государей, но также и их ошибки, если их скрывать или терпеть. Ее Величество милостиво приняла их прошение и продемонстрировала свою решимость пресечь беспорядки. Но между палатами дворянства и третьего сословия возник новый повод к недовольству, оказавшийся посильнее всех предыдущих: дело в том, что один из депутатов дворянства из Верхнего Лимузена побил палкой наместника Юзерша, депутата третьего сословия от Нижнего Лимузена. Эта палата направила жалобу Королю, а тот переадресовал это дело парламенту; как ни упрашивали духовенство и дворянство Ее Величество лично рассмотреть это конфузное происшествие либо передать дело Генеральным Штатам, она не пожелала уступать, так как все чиновники посчитали себя оскорбленными. Парламент заочно приговорил дворянина к смерти через отсечение головы; приговор был приведен в действие над его изображением. Словно на глазах Генеральных Штатов каждому хотелось превзойти остальных в наглости и пренебрежении законом, Рошфор побил палкой Марсийака якобы за то, что тот оскорбил Принца и высказывался против Королевы, – Рошфор привел несколько конкретных деталей его замыслов против Королевы, которые тот ему якобы выдал. Сен-Жеран и кое-кто еще советовали Королеве поверить Рошфору; но [233] г-н де Бюльон убедил ее не делать этого и продолжить расследование в судебном порядке. Сперва она отказала, сказав, что г-н канцлер замял бы дело, как он уже поступил с делом барона де Люза; парламенту было дано соответствующее поручение. Будучи предупрежден об этом, Принц направил в первую палату парламента и затем во все палаты по гражданским делам следующую жалобу.
Во исполнение своего обещания он сделал все, что мог, чтобы выразить всю свою преданность как Королю, так и Королеве, признавая ее власть, переданную ей Королем, и желает вернуть все, что должен Их Величествам, дабы подать всем пример повиновения. С этой целью он привлек королеву Маргариту и г-жу графиню, соотнесся с г-ном канцлером, чтобы иметь средства, которые могли бы понадобиться. Следуя советам его врагов, Король и Королева, о которых он никогда не говорил плохо, были настроены против него, в результате он обнаружил, что ему был закрыт доступ к Их Величествам. Он был в курсе того, что произошло за день до того, однако не пристало отдавать его на суд министров. По своему положению и происхождению он должен был бы предстать перед судом пэров, в котором Король окружен герцогами и пэрами. Фавориты, злоба и жестокость – причина всех несправедливостей, имевших место в государстве, – помешали ему добиться того, чего он желал. А поскольку ему было отказано в справедливости, его обида, с которой совпали интересы других несправедливо обвиненных, позволяла им, как он надеялся и о чем умолял, рассчитывать на понимание, чтобы смягчить и сгладить остроту и напряженность. в их отношениях. Он хотел взять обратно свои жалобы и выжидал удобного случая сказать это в присутствии всех представителей Штатов. Члены парламента ответили ему, что не уполномочены обсуждать государственные дела без распоряжения Короля и выслушивать жалобы его подданных, частных лиц. Несмотря ни на что, г-н де Бюльон, продолжая расследование этого дела по поручению Королевы, дал распоряжение об аресте. Следует заметить, что Принц представил свое прошение парламенту, в котором он поддержал насильственные действия Рошфора, утверждая, что принцы крови имеют право на безнаказанное применение таких действий. Но после, получив предупреждение о том, что его поддержка вовсе не окажется полезной для Рошфора и что парламент мог использовать его признание против него, сославшись на то, что принцы крови не имеют права на применение насилия и должны отвечать за это по суду, он отозвал свое прошение. Дело закончилось тем, что после издания распоряжения об аресте Рошфора Господин Принц потребовал отмены этого распоряжения. Другое покушение было совершено на особу г-на де Риберпре: оно не наделало столько шума, хотя и было не менее странным. Маршал д'Анкр, у которого были напряженные отношения с г-ном де Лонгвилем из-за их должностей – мы рассказывали об этом выше, – не доверяя Риберпре, которого он назначил в цитадель Амьена, сделал его губернатором Корби и тем самым отделался от него. Обиженный недоверием Риберпре перешел вместе с крепостью Корби на сторону г-на де Лонгвиля; некоторое время спустя, в Париже, где еще проходили заседания Генеральных Штатов, на него напали средь беда дня три или четыре неизвестных человека, от которых он отважно отбивался. Все были уверены, что нападение – дело рук маршала д'Анкра; это тем более возмутило и восстановило Штаты против маршала, что убийства не дозволены и вызывают ужас в королевстве. Когда наступило время закрытия Генеральных Штатов, три палаты стали опасаться, что, если все государственные советники Короля станут рассматривать просьбы Генеральных Штатов или если после представления наказов им будет отказано в праве собираться на свои заседания, дело застопорится. Церковь и дворянство решили просить Его Величество согласиться с тем, чтобы принцы и коронные чины сами решали вопросы своих наказов или, если Король сочтет нужным, чтобы им помогали в этом несколько представителей его кабинета. Они просили ограничить их число пятью или шестью лицами по их выбору и чтобы три или четыре депутата от каждой палаты присутствовали на заседаниях кабинета, когда станут рассматриваться их дела, да еще чтобы Генеральные Штаты были распущены лишь после того, как Его Величество ответит на их прошения. Узнав об этом, Его Величество дал им знать, что ему это не по нраву, в результате они ограничились последней просьбой, а также тем, чтобы шесть старейшин его правительства вместе с принцами и коронными чинами докладывали Его Величеству по их наказам. Король объявил им через герцога Вантадурского, что удовлетворение их просьб было бы весьма вредным нововведением, что он мог дать им лишь право выбрать из своей среды депутатов, готовых объяснить Его Величеству и его министрам суть своих наказов с тем, чтобы его ответы были бы переданы непосредственно представителем трех сословий, которые остались бы в Париже. Получив этот ответ, все три палаты вновь обратились к Королю, чтобы Его Величество согласился на то, чтобы после представления ими своих наказов они могли собраться вновь и не расходиться до получения его ответа. Его Величество вторично отказал им в этой просьбе, указав, однако, что, если после представления их наказов случится нечто такое, что заставит их снова собраться, он даст на это разрешение Полностью положась на волю Короля, они представили 23 февраля свои наказы. Главными их пунктами были следующие: восстановление католичества в Жексе и в Беарне, в частности, передача доходов епархий Беарна, который со времен королевы Жанны, матери покойного Короля, контролировался королевскими чиновниками, епископам вместо пенсионов, которые Король им назначал, чтобы поддерживать их достоинство, – это обещание им было дано покойным Королем, а после его смерти подтверждено Королевой-матерью, но исполнение отложено до совершеннолетия Короля; присоединение Наварры и Беарна к короне; нижайшая просьба к Королеве согласиться на брак Короля с наследницей испанской короны; согласие ввести в правительство четырех прелатов, четырех дворян и четырех чиновников на каждый квартал года, не считая принцев и коронных чинов; запрет парламенту на любое вмешательство в дела духовные, как в области веры, так и в церковных таинствах, монашеских правилах и других подобные вещах; реформирование Университета и восстановление в нем позиций иезуитов; в дальнейшем предоставление соответствующих льгот и пенсионов только духовным лицам, без права занятия вакантных должностей; направление каждые два года комиссаров в провинции для принятия жалоб подданных, составление соответствующих протоколов; ликвидация института должностей, наместничеств и иных постов; отмена годового налога, пенсионов, приведение в порядок финансов, создание палаты правосудия для расследований в финансовых областях.


Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Мария Терезия
Лучший друг кардинала




Сообщение: 225
Настроение: Изменчивое
Зарегистрирован: 27.06.09
Откуда: Турция, Конья
Репутация: 4
ссылка на сообщение  Отправлено: 27.10.09 14:22. Заголовок: Я был выбран духовен..


Я был выбран духовенством, чтобы донести послание до сведения Короля и передать Его Величеству наказы своего сословия. Я сформулировал доводы этих наказов в следующей речи, которая мало чем отличается от подобных речей дворянства и третьего сословия, поскольку все три речи были об одном и том же. Я постарался высказаться в своей речи по всем вопросам, обсуждавшимся в Генеральных Штатах, кратко и четко, и мне показалось, что я представил эти вопросы в своей речи наилучшим образом; было бы ошибочно поместить здесь целиком всю речь, вместо того чтобы ограничиться главными положениями. Уверен, справедливый читатель меня извинит, тем более что мне хотелось изложить с точки зрения историка все то, что я произнес в качестве оратора.

Сир! В старину в Риме отмечали ежегодный праздник, во время которого в продолжение нескольких дней слугам позволялось говорить все, что угодно, своим господам, даже упрекать их без боязни за дурное отношение к ним, а также за муки, которые им пришлось претерпеть в течение всего года .Ваше Величество, собрав всех своих подданных в столице своего королевства – Риме Франции, – традиционном месте расположения ее королей, и не только позволив, но и приказав им, отбросив всякий страх и вооружившись прямодушием, поведать о всех бедах, которые их гнетут и унижают, Вы подали надежду, что намерены ввести подобный праздник в своем государстве. Но это лишь на первый взгляд; на самом деле Ваш замысел гораздо смелее, и этот день намного превосходит праздник римлян. В Риме праздник был пожалован слугам, дабы они обрели передышку, а не для того, чтобы избавить их от бед, поскольку сразу после окончания празднеств они возвращались к своему зависимому положению. Эти дни давали им возможность высказать свои жалобы без надежды на исцеление, тогда как у нас этот знаменитый день имеет целью полное освобождение от наших бед. К тому же вы требуете от нас и рецептов для избавления от наших страданий, советов, что лучше для нашего излечения; больше того, Вы обязуетесь выслушивать наши советы, следовать им в той мере, в какой сочтете их полезными для улучшения нашего положения и для общего блага монархии. Поистине велики сии привилегии; кроме тою, велика разница между римскими господами и Вашим Величеством – единственным нашим господином, которому все мы служим. Римские господа были язычниками; Вы же, Ваше Величество, – первый из христианских королей. Их слуги были рабами; те же, кто рождается Вашим подданным, не рабы: их название – залог их свободы. Они не рабы, Ваше Величество, и все же рабы: они свободны и не носят оков, но они добровольные рабы, оковы заменяет им любовь, неразрывно связывая со службой Вам. Это различие, благодаря которому Ваше Величество относится сегодня к нам гораздо лучше, чем римские господа к своим слугам, обязывает нас вести себя в условиях предоставленной нам Вами свободы иначе, чем римляне в условиях их свободы. Они одновременно и жаловались на своих господ, и восхваляли их; жаловались, приписывая им часть бед, обрушившихся на них за год, и восхваляли – за несколько дней передышки. Сегодня в адрес Вашего Величества направлены одни хвалы и благословения; а ежели избыток наших печалей заставит нас жаловаться, мы обратимся к Вам лишь для того, чтобы найти в Вашей власти и снискать в Вашей доброте снадобье для наших ран, причины которых мы приписываем бедам времени, нашим собственным грехам и ошибкам, а вовсе не Вам, Ваше Величество, поскольку искренне считаем, что Вы не можете быть их виновником. Вот так, без прикрас и без словесных уловок (нам хочется проявить себя не на слов

Когда владеешь информацией - владеешь миром! Спасибо: 0 
Профиль
Тему читают:
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
Все даты в формате GMT  4 час. Хитов сегодня: 262
Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет



"К-Дизайн" - Индивидуальный дизайн для вашего сайта