On-line: гостей 0. Всего: 0 [подробнее..]
АвторСообщение



Сообщение: 490
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 05.04.12 22:44. Заголовок: Пьер Губер "Мазарини"


Пьер Губер
Мазарини

Издательство "Крон-Пресс", Москва, 2000 г.

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие.
Часть первая
Римлянин и королевство.
1602-1642
Глава первая. Портрет честолюбца
Рим и Мазарини 15
Периоды блеска и безвестности (1631—1639) 37
Годы в тени (1636-1639) 48
Мазарини при Людовике XIII
(январь 1640 - май 1643) 53
Решающие недели (декабрь 1642 — май 1643) 63
Глава вторая. Портрет королевства (1643)
Формы и очертания 68
Природа Франции и ее формирование 73
Люди 81
Французы за работой:
хорошо организованное хозяйство 87
Верования и культура 101
Часть вторая Первые пять лет: 1643—1647
Глава третья. Множество проблем
О важности «значительных", или О значении одной кабалы 121
Противники: господа из парламента 124
Королевские чиновники против комиссаров короля 130
Высокородные против государства 134
Противники: «партия благочестивых" 146
Глава четвертая. Мазарини и война
Войны и армии в середине века 155
1643—1648: Мазарини, стратег и дипломат 166
"Блеск и нищета» дипломатии: Вестфальский мирный конгресс и Вестфальский мир (1644—1648) 178
Глава пятая.
Главные финансовые вопросы (до 1648)
О том, что не называли «бюджетом» королевства 186
Сбор денье 189
О тех, кого тогда не называли «налогоплательщиками» 206
Часть третья
Ужасные годы
1648-1652
Глава шестая. О том, что называют Фрондой: начало (январь—май 1648)
Финансовый дебют: как заставить парижан платить 227
Глава седьмая. Первый тяжелый год: 1648
27 статей (лето 1648): реформы, предложения реформ, улаживание отношений 24.
Лето 48-го: от хорошо испытанных уловок к забытому банкротству 246
Благодарственный молебен, 600 баррикад, 400000 парижан и Мазарини
Первый отъезд: Рюэль — Сен-Жермсн, 13 сентября — 31 октября 255
Глава восьмая. Король осаждает спою столицу
(январь—март 1649)
О том, что называют Фрондой (продолжение и окончание): беспорядки, путешествия и бунты (лето 1649 -
осень 1652) 270
Глава девятая. Волнения в провинциях и латентное фрондерство
В Северной Франции 275
Прованс и Фронда 279
Бордо и Гиень 281
Глава десятая. Путешествие короля и тюрьмы для принцев (лето 1649 — февраль 1651)
Заключение и освобождение Конде (январт 1650 —февраль 1651) 292
Глава одиннадцатая. Изгнание и совершеннолетие
Париж, февраль—сентябрь 1651 года: интриги, посредственность, разлад среди фрондеров 309
Совершеннолетие (5—7 сентября 1651 года) 314
Глава двенадцатая. Возвращение кардинала и гражданская война Конде
Париж—Бордо: Конде 317
Париж—Пуатье; король 318
Брюль—Пуатье: кардинал 320
Возвращения: Бордо—Париж, Пуатье—Париж (январь—апрель 1652) 324
Последний эпизод: шестимесячная война (апрель—октябрь 1652) 327
Глава тринадцатая. "Обдумывание» Фронды 335
Глава четырнадцатая. Бедствия тех времен (1648—1652)
Взлет дороговизны в 1650 году 34б
Часть четвертая Успешные год ел: дорога к вершине
Глава пятнадцатая. Внутреннее положение: «хвосты» Фронды, «ползучая» оппозиция и мини-извержения
Уничтожение оппозиции 355
-Хвосты» Фронды в провинциях 359
Прованс 362
Реорганизация власти 364
Парламенты 367
Провинции 368
Коронация: Реймс, 1654 369
О том, что назвали «третьей Фрондой»: десятилетие ассамблей провинциального дворянства (1649—1659) 371
«Четвертая Фронда»: благочестивые, янсенисты.
Папа Римский и кардинал, бегущий от Мазарини 376
«Благочестивые» 383
Протестанты 336
Глава шестнадцатая. Война, мир, преимущество (1653-1660)
Затянувшаяся война: Тюренн без Кромвеля (1653-1657) 389
Решение: Кромвель...и, Инфанта (1656—1659) 393
Путь к миру (1653-16-59) 395
Мир Мазарини и полученное преимущество (1659 - март 1661) 398
Мазарини и Север 407
Восточные горизонты 411
Глава семнадцатая. Финансирование войны; Мазарини и Фуке
Девятое марта 1661 года 424
Глава восемнадцатая. Воздух Рима
Рим и Париж: «галактика» Мазарини 430
Рим в Париже, или Мазариниевскос «барокко» 436
Итальянская музыка 445
Глава девятнадцатая. Золото римлянина 150
Глава двадцатая. Наследие
Материальное наследство 458
Политическое наследие: крестный отец и крестник 461
Глава двадцать первая. Надгробные речи 467
Прилагаемые документы 477
Алфавитный указатель 496


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 1 
ПрофильЦитата Ответить
Ответов - 51 , стр: 1 2 3 All [только новые]







Сообщение: 3878
Настроение: радостное
Зарегистрирован: 18.03.09
Откуда: Россия, Санкт-Петербург
Репутация: 18
ссылка на сообщение  Отправлено: 16.04.12 23:52. Заголовок: ariadna63 пишет: Пр..


ariadna63 пишет:

 цитата:
Прежде всего, удручает переводчик, расставивший массу уточняющих оборотов



Да, я обратила внимание, в некоторых местах перевод очень посредственный.

ariadna63 пишет:

 цитата:
Признаюсь честно, что произведение г-на Губера меня сильно разочаровало



А мне книга нравится. Подробно проанализирована ситуация в королевстве, демографические, экономические и прочие аспекты. Чувствуется, что историк хорошо разбирался в ситуации в целом. Да и главный герой ярко обрисован. Добротное исследование.

ariadna63, а Вы не слишком рано судите о книге в целом? Как я понимаю, мы пока дошли только до четвёртой главы второй части, разве не так?

Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 506
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 17.04.12 22:18. Заголовок: ariadna63 пишет: Са..


ariadna63 пишет:

 цитата:
Сами события, их даты и подробности, равно как и документы остаются за кадром, вероятно, полагаемые известными читателю, что, наверное, так и есть, если речь идет об образованной французской публике, имеющей доступ к десяткам других исследований и первоисточников


У Губера чувствуется много отсылок к Лорен-Портмэ и намного меньше - к Жоржу Детану, при этом Губер и сам отлично знаком с той эпохой о которой пишет, хотя в большей степени его интересует именно сама эпоха, а не отдельные ее персонажи, к тому же, о Мазарини на самом деле писать очень сложно, тут Губер очень емко выразился в самом начале - в своей фразе про захватывающий спектакль.
Что сказать о той книге, что была издана - на ней сильно сэкономили и это не удивительно. Удивительно другое - что ее вообще перевели и издали. Думаю, надо все-таки быть благодарными чьей-то прихоти, благодаря которой эта в целом очень неплохая книга увидела свет в России. Может быть, когда-нибудь мы доживем и до лучшего варианта, пока же он только один. Про переводчика вы двести раз правы, и приходится его изыски типа "Оксанстьерна" читать между строк скрипя зубами, но это сложно только первые полскниги, а потом она уже заканчивается :-). (К слову сказать, когда детям читала свежеизданного Махаоном "Николя" Госинни, я сначала тупо по памяти перестраивала фразы, имена, обороты :-), потому как при несомненном качестве перевода острота юмора оригинала оказалась испорчена)
А Amie du cardinal как всегда права - то, что выложено - в сущности только самое начало, давайте дойдем до конца, чтобы о книге можно было бы судить в целом.
За скорость же покорнейше прошу меня простить - не стреляйте в тапера, он играет как умеет (ну, или в моем случае, скорее как успевает). Приятного всем чтения.

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 507
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 17.04.12 22:20. Заголовок: ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Маза..


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Мазарини и война

Придя к власти, королева-регентша и ее премьер-министр немедленно столкнулись со сложившимся положением вещей — с войной. Война шла практически повсюду в Европе: тяжелая гражданская война в Англии, серьезная война в Испании (Португалия и Каталония), тлеющие или перманентные конфликты на границах Османской империи (напомним, что она граничила с Россией, Польшей, Австрией и Венецианскими землями); война, прерываемая перемириями, но жестокая война вокруг Балтики, которую король Швеции, а потом и канцлер Оксанстьерна (он правил от имени юной королевы Христины) хотели превратить во внутреннее море и почти преуспели в этом (последний конфликт серьезно занимал Мазарини, как и Ришелье, поскольку Швеция была тогда союзницей Франции).
В такой атмосфере, очень выгодной поставщикам оружия и пороха из Льежа, Голландии, Швеции, Штайермарка, те, кто отвечал за дела французского королевства, были очень обеспокоены серьезным конфликтом с Испанией, императором и князьями Священной Римской империи, добрыми католиками, в котором союзниками королевы-регентши и Мазарини были протестантские Соединенные Провинции, Швеция и другие князья Священной Римской империи. Ни Анна Австрийская, ни Мазарини не хотели этой войны, они сделали все, чтобы ее не допустить: Анна Австрийская принадлежала к дому Габсбургов, была сестрой короля Испании и оставалась испанкой до тех пор, пока рождение дофина не «канонизировало» ее окончательно в роли француженки (словечко Мазарини), а министр был когда-то легатом Папы Урбана VIII, имел от него поручение спасти мир и подготовить работу мирного конгресса (который должен был открыться в 1644 году) и не любил войну, используя ситуацию разве что для организации нескольких дерзких походов (в том числе в родную Италию, как мы увидим в дальнейшем) или для того, чтобы проявить на полях сражений свой талант дипломата.
Май 1643 года: итак, война началась блистательным дебютом — победой при Рокруа. Но какая война? Зачем? Против кого? В каких условиях и в какой атмосфере?
Для Ришелье и Мазарини главным врагом была вес еще могущественная Испания, ее территории практически окружали королевство. Чтобы победить этого врага, предстояло выдержать несколько столкновений, которые скоропалительно и ошибочно назвали Тридцатилетней войной. В действительности, различают три последовательных конфликта, практически слившихся в один.
В первом сошлись католический и наихристианнейший короли, и произошло это еще во времена Карла V и Франциска I, то есть более века назад. Ришелье, решив протестантскую проблему внутри государства, тоже вступил в конфликт: косвенно — в 1630 году, открыто — пять лет спустя. Второй конфликт между католическим и наихристианнейшим длился шестьдесят пять лет (с перемирием на двенадцать лет, с 1609 по 1621 год): Испания противостояла северной протестантской части своих бывших провинций в Нидерландах, сражавшихся за подтверждение независимости. Эти Соединенные Провинции, именуемые по названию самой мощной из них Голландией, всегда могли рассчитывать на поддержку Франции: им помогал Генрих IV, такой же была позиция Ришелье, который руководствовался политическими соображениями: сковать на севере и на море часть испанских сил.
Третий конфликт, внутренний для Германии, начался в Богемии, королевстве, которым правил император Матиас Габсбург, властный поборник католицизма. В 1618 году чешские дворяне-протестанты выбросили в окно в Праге посланников императора и выбрали вместо него своим правителем немца-протестанта, курфюрста Пфальца. Император, человек жестокий, верный ученик иезуитов, отреагировал мгновенно, сурово покарав чехов, после чего принялся восстанавливать в империи (где его не слишком почитали) католическое единство и политическую покорность... Непростая задача! Начались кровопролитные войны, в которых потерпели поражение Пфальцский курфюрст, король Дании (одновременно принц империи благодаря своим владениям, герцогствам Шлезвиг и Гольштейн), продержавшийся четыре года с помощью французских субсидий; не побежденным остался король Швеции Густав-Адольф, человек исключительных талантов и достоинств, чья преждевременная смерть лишь на мгновение приостановила успех его армий. Всем троим помогали голландское оружие, французские деньги, а потом и солдаты.
В этом сложном контексте французское королевство должно было, по сути, защищать и от тех и от других, но особенно от испанцев, почти все свои границы: от Ла-Манша до Средиземного моря и Пиренеев. Сегодня трудно даже вообразить, как много потребовалось оружия, снаряжения, солдат и денег.
После очень трудных первых лет в начале конфликта (враги угрожали Дижону и Парижу, вызвав мгновенную панику) ситуация выровнялась, благодаря значительным жертвам и счастливо сложившимся обстоятельствам. Так, голландский флот разгромил испанцев в открытом море у Дувра в 1639 году: эта первая большая победа молодого адмирала Тромпа навсегда прерывала связь между Испанией и ее «бельгийскими» провинциями. Год спустя выступление Португалии и Каталонии против «кастильцев» ослабило противника на суше. Французские гарнизоны и войска, оккупировав часть Лотарингии и имперский Эльзас, затрудняли связь между Франш-Конте и Нидерландами, пытаясь действовать так же вокруг Миланского герцогства и савойских крепостей. В Германии, несмотря на колебания и обманные маневры, надежные шведские войска оказывали сопротивление армии императора и его союзников, систематически нападая и опустошая добрую треть территории Империи. А потом была победа при Рокруа, помешавшая новому испанскому нашествию на севере и положившая конец легенде о непобедимости пехоты (tercios) Филиппа IV.
Все это было прекрасно, но не имело решающего значения, тем более что новое правление и новое регентство в основном воспринимались как возможное ослабление французского королевства. Задача не была решена окончательно, представлялась сложной, но никто не мог и представить себе, что для завершения дела потребуется еще пятнадцать лет.
Прежде чем «объехать» поля сражений первых пяти лет эпохи Регентства, мы считаем необходимым рассказать о том, какими были оружие и армии и как велись войны.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 508
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 17.04.12 22:29. Заголовок: Войны и армии в сере..


Войны и армии в середине века
Тому, кто хорошо представляет себе щегольски одетые армии Людовика XV или хранит в памяти блестящие наполеоновские кампании, следует все это забыть, чтобы понять характер Тридцатилетней войны и ее участников.
Не существовало никакой обязательной военной службы: первые провинциальные ополчения будут созданы намного позже, а настоящую воинскую повинность введут только в 1797 году. Постоянной армии в значении «военного подразделения, питающегося из одного котла» король не имел, если не считать старинных полков королевского дома: французской гвардии, швейцарской гвардии (им хорошо платили, и они всегда хранили верность монархии), нескольких рот жандармов, легкой кавалерии и мушкетеров, созданных позднее, чье содержание оплачивалось из специального налога (тальона), введенного в конце XV века и превратившегося в дополнение к талье (подати). У всех этих частей были свои конюшни и, как правило, пристойное жилье (в городе или в казармах), люди получали хорошее жалованье, носили красивую форму (только они!). У каждой роты было собственное знамя (иногда простой шарф), у короля — голубое с золотыми лилиями (сегодня такой флаг у Квебека); в противоположность расхожему мнению, белое знамя появилось гораздо позднее (и, уж конечно, не во времена Генриха IV). Постепенно, в ходе войн, создавались другие полки, оплачиваемые из так называемой «чрезвычайной военной кассы». В 1635 году насчитывалось шесть «старичков», их названия священны для Франции: Пикардия, Пьемонт, Шампань, Наварра, Нормандия и «Морской флот»; со временем к ним добавились еще полки, именовавшиеся «малыми старичками», а также те, что были названы в честь своих командиров или провинций (Рамбюр, Со и другие). Если «регулярные» части, то есть постоянные и оплачиваемые, могли насчитывать до двенадцати тысяч хорошо обученных и очень надежных солдат, их, естественно, не хватало для того, чтобы разбить Испанию и Германию на всех фронтах и на море (здесь главная роль отводилась союзникам — голландцам). Следовательно, необходимо было находить солдат, командиров, снаряжение, оружие и платить за все это,
Дело начал Ришелье, а продолжил Мазарини: к 1640 году в армии было более 140 000 наемных солдат, пятую часть которых составляла кавалерия, треть — иностранцы. Даже если реальное количество не соответствовало теоретическим цифрам (поскольку численность войск то увеличивалась, то уменьшалась в зависимости от ситуации и Ришелье, скорее всего, уменьшил бы официальную цифру вдвое), во Франции никогда прежде не было такой многочисленной армии. Как же вербовали людей?
Почти всегда на добровольной основе, пусть даже их часто провоцировали, или «помогали», выплачивая вперед премию или устраивая попойку. Еще чаще люди бежали от слишком большой или бедной семьи, от непосильного труда или правосудия, определенную роль играло желание помародерствовать, стать частью сильной и сплоченной общности людей. Но главным фактором оставалась нищета: как утверждает серьезный исследователь Андре Корвизье, деньги, выплачиваемые рекрутам, были самым весомым доводом. Разумеется, король лично не набирал рекрутов. Он поручал эту важную задачу богатым дворянам, поскольку приходилось покупать роты и полки, а также королевские грамоту и патент на командование ими. Люди, наделенные подобными полномочиями, обязаны были вербовать (как правило, это делалось с помощью тех, кого позже назовут сержантами-вербовщиками) солдат, которых несколько раз в год выводили на «смотр», дабы получить от армейских комиссаров (гражданских служащих, посланных советом) деньги, необходимые для выплаты жалованья (несколько су в день): понятно, почему некоторые из тех, кого «демонстрировали», оказывались «мертвыми душами», «летунами»; все об этом знали, но считалось, что обман во благо. Так набирались разношерстные и не всегда надежные войска, в которых солдаты говорили на десяти языках и нескольких диалектах, они тащили за собой повозки со снаряжением и продовольствием, следом шли старьевщики, торговцы вином, игроки в кости, циркачи, нищие, проститутки и даже почти законные жены со своими отпрысками. И все-таки эти хорошо обученные, вымуштрованные люди, которых жестоко наказывали и которыми хорошо командовали, могли сражаться, вести серьезную, то есть методическую, осаду. Тот факт, что почти на треть или на четверть армия короля состояла из иностранцев (даже албанцев), никого не смущал. Подобная «разношерстность» была свойственна и другим армиям. Как и в прежние времена, в некоторых соседних странах, в том числе в Северной Италии, всегда существовали condottieri, своего рода «военные предприниматели»: они покупали армии и продавали их тому, кто давал больше денег. Император, Испания и принцы нанимали знаменитых Спинолу и Валленштейна, Ришелье покупал Бернарда Саксенвеймарского, имевшего собственную хорошую армию: герцог доверил ее блестящему Гебриану (он был французом), а позже передал виконту де Тюренну, «иностранному» принцу (Седан-Буйону) и внуку Вильгельма Оранского.
Чтобы кормить и вооружать грязных, одетых во что попало солдат разных по силе полков (зачастую они даже не знали, какое знамя у французской армии, только штандарт своей роты или полка), король (то есть Мазарини, закрепивший за собой в этой области почти всю полноту власти) из-за недостатка «чиновников» и военных интендантов, мог прибегнуть только к помощи предпринимателей, частных предпринимателей, причем не обязательно французских, поскольку, несмотря на все усилия предыдущих правителей, в стране было очень мало арсеналов и практически отсутствовали литейные мастерские.
Оружие и снаряжение часто покупали у гражданских лиц иностранного происхождения, в основном, у жителей Льежа, у голландцев и шведов. Льежцы, жившие в практически независимом герцогстве-епископстве (теоретически оно входило в состав Империи), благодаря собственному сырью и давнему мастерству специализировались на изготовлении и продаже артиллерийского оружия (по части холодного оружия главенствовали Толедо, Милан и Штейермарк). Голландцы, еще дальше продвинувшиеся в техническом отношении, переместили производство (в том числе благодаря промышленнику и исключительно одаренному купцу Луису де Геэру) к шведам, у которых были богатые залежи железа и меди. Последние считались умелыми мастерами обработки металлов. Армии Густава-Адольфа - его учениками были все великие генералы (Тюренн, Конде) — умело использовали обновленное, облегченное и более маневренное вооружение и артиллерию.
Фактически, артиллерия во Франции не была в ведении правительства, то есть военного министерства, а зависела от независимого Великого магистра от артиллерии, иногда даже гражданского: им был Сюлли, потом его сын, родственники Ришелье, в том числе Шарль де Лапорт, герцог де Ламейере, и, наконец, его сын, выдающийся деятель, ставший позднее герцогом Мазарини. Человек, занимавший эту должность, действительно был «хозяином», он мог продавать снаряды как гражданским, так и военным чиновникам, имел свой личный суд — суд бальи в Арсенале (в Париже) и даже получал право присваивать в каждом осажденном и взятом городе все металлические предметы, которые там находились, в том числе колокола... Странная внеправительственная администрация, о которой мы практически ничего не знаем, кроме того, что даже у сурового Лувуа были с ней проблемы. Тем не менее войска получали порох и пушки — их покупали там, где они производились, перепродавались или хранились на складах.
Всех солдат (среди них было мало профессиональных артиллеристов) необходимо было кормить, расквартировывать, снаряжать, сажать на лошадей (кавалеристов) и обеспечивать тыловой службой. Так решались все проблемы — хуже или лучше, прямо или через посредников, но всегда с помощью командиров рот и полков, которых поддерживали и контролировали гражданские комиссары, наделенные широкими полномочиями, пусть и не всегда эффективные. Здесь тоже часто прибегали к помощи негосударственных предприятий, а если таковых не было, то и к грабежу, впрочем, в ход шло и то, и другое. Обычно сообщества купцов-деловых людей, «снабженцев» (которые занимались даже хлебом, то есть «провиантом») в городах и даже в деревнях занимались поставками, надеясь на прибыль и одновременно опасаясь быть ограбленными!
Чтобы разглядеть то, что принято называть военным «пейзажем», вспомним, что армии того времени жили сезонной жизнью. Обычно зимой армии отдыхали, даже за пределами Франции, даже во время войны, то есть в период с 1 октября по 1 апреля... зима длилась долго. С молчаливого согласия противники возобновляли военные действия только весной, и лишь Густав-Адольф, независимый и привычный к скандинавским снегам, а позже его ученик Тюренн в 1674 году осмеливались вести зимние кампании, оказавшиеся весьма эффективными благодаря эффекту неожиданности. Численность войск на отдыхе таяла быстро и неизбежно, поскольку дезертирство считалось делом обычным и простительным: в конечном итоге дезертиры обогащали командиров и снабженцев. Армии необходимо было расквартировывать и обеспечивать продовольствием. Из-за отсутствия казарм (их начали строить позже), части размещали у горожан: поскольку привилегированным слоям — чиновникам и богатым буржуа — удавалось избегать неудобств, все тяготы выпадали на долю бедняков. За вознаграждение, хозяин должен был давать кров, отапливать его, давать свечи, постель, место за столом и еду, а вино солдат и так пил.
Содержание армии стоило дорого и единодушно признавалось — даже министрами, в том числе Летелье и его сыном Лувуа — очень тяжелым бременем. Можно не сомневаться — тому есть множество доказательств, — что обычно солдаты вели себя очень плохо, и в провинциях королевства, и за границей: процветали воровство, пьянство, насилие и другие более мелкие проступки.
С приходом весны поредевшие полки, пополнив запасы, начинали продвигаться к летним квартирам, на места будущих сражений. По главным дорогам (совершенно разбитым) медленно двигались полугражданские обозы и солдаты, направляющиеся из одного города в другой; иногда войска расквартировывали в богатых деревнях, где солдаты могли жить за счет крестьян, грабя их по мере надобности. Предполагалось, что в течение всех летних месяцев армия должна регулярно получать жалованье и кормиться на него, если только командиры не возьмут на себя эту заботу и «удерживая их деньги». Продовольствие и снаряжение вовремя поставлялось «снабженцами», чьей главной заботой было получение прибыли, но — увы! армия часто оказывалась прибыльным клиентом. Рискнем утверждать, что армии было проще всего жить за счет местности, по которой она перемещалась в тот или иной момент, или за счет оккупированных территорий, ведь «убытки» во время активных военных действий считались делом обычным, а иногда и рекомендуемым: так было во времена Мазарини, и позже при Лувуа, и даже при Бонапарте.
Все, что современным умам представляется ужасным беспорядком, до некоторой степени компенсировалось строжайшей дисциплиной, царившей в некоторых полках (слишком строгой, провоцировавшей дезертирство), где самым слабым наказанием была экзекуция палками, дополнявшаяся бесконечной муштрой и тяжелыми маневрами, готовившими солдат к двум типам сражения — осаде и атаке сомкнутым строем. В конце концов, после всех переходов, маршей и контрмаршей, приходилось встречаться с врагом лицом к лицу. Наука о фортификациях и осаде городов, которую ученые именуют греческим словом «полиорсетика», восходит к древнейшим временам и претерпела множество изменений, не меняясь в главном: речь всегда шла о том, чтобы защищать и брать приграничные города (иногда они находились за границей, например в дружественном Пьемонте) в местах, которые было легче форсировать, — у порогов, долин рек и «просек» (знаменитые проходы Уазы и Мезы), широких долин во Фландрии. Усовершенствование огнестрельного оружия — аркебуз, мушкетов, а потом и ружей, но главное — пушек (они становились легче, проще и маневренное) — заставляло специалистов усложнять и совершенствовать чертежи, гласисы, траншеи, бастионы, равелины, куртины с научно выверенными углами. Эти новшества были впервые введены в Испании (Салья, 1497 год) и в Италии (Верона, 1527 год). Потом усовершенствованная система была переосмыслена и задокументирована великими предшественниками Вобана: Эраром из Бар-ле-Дюка, его трактат опубликовали с опозданием в 1600 году, он был учителем Аржанкура, строителя Бруажа, Монпелье и Шато-Тромпет в Бордо. В период расцвета эпохи Мазарини появились работы Антуана де Виля «Обязанности комендантов крепостей» и графа де Пагана «Трактат о фортификациях» (1645 год). Вобан, как и его соперник шевалье де Клервиль, был многим обязан последнему. Вобан признавался, что начинал как «паганист». И сегодня специалисты используют такие термины, как гласис, угол, контрэскарп, люист, равелин, барбакан, укрепления; статью о фортификации в «Словаре» Андре Корвизье написали полковники Роколь и Генага. Не стоит удивляться, что Людовик XIV, которому незаметно помогал Вобан, обожал устраивать красивые осады, словно ставил театральные спектакли. Для их подготовки постепенно создавался целый корпус специалистов, «инженеров короля» (Вобан станет одним из них): они придут на смену прежним советникам — чаще всего итальянцам, а для рытья траншей и для подкопов, забивавшихся порохом, появятся «саперы». Как бы велико ни было значение и даже «мода» на осаду, закрывавшую доступ к городам, все равно только крупные стремительные сражения решали исход дела.
Даже усовершенствованные и облегченные вооружения и техническое военное снаряжение сохраняли в себе много пережитков прошлого. В состав пехоты по-прежнему входили копейщики и мушкетеры, выстраивавшиеся теперь «тонким порядком, удлиненным, менее плотным», чем старая испанская пехота, атавизм римских легионов. Это облегчало маневр в бою, когда движение становилось главным. Все мушкетеры — увы! — были пехотинцами, мушкетеры Александра Дюма принадлежали к одной из двух «кавалерийских» рот, входивших в охрану короля. Гугенот граф де Гассион, один из лучших генералов Людовика XIII, ученик голландцев и шведов, способствовал принятию важных реформ Густава-Адольфа: тонкий строй, облегчение мушкета, изобретение картуша, в котором соединились порох и пуля, что позволяло стрелять более одного раза в течение 5—10 минут (прежде для этого требовалось осуществить 99 подготовительных движений).
Кавалерия вновь стала решающим родом войск: в 1635 году был создан, во всяком случае, теоретически, тридцать один полк, из них шесть были драгунскими. Кавалеристы надели облегченные короткие кирасы, вооружились двумя длинными пистолетами (а иногда — тяжелыми мушкетами, очень неудобными) и надежной острой саблей. Теперь они могли идти в атаку галопом, а не рысью и стремительно нападать на врага, по примеру шведов, часто перехватывая инициативу а конце битвы.
Тяжелая или легкая, артиллерия увеличивалась количественно, качественно и с точки зрения калибра. Все тот же Густав-Адольф облегчил артиллерию (орудие, называемое четверкой, не весило и 300 кг и его тянуло одна лошадь), придумал сосредоточивать ее по углам линии огня; на 300— 400 человек приходилось одно орудие (у противников одна пушка приходилась на 2000 солдат). Эта артиллерия стреляла литыми и взрывными ядрами и картечью, но оставалась уязвимой: случались «осечки», взрывы. Какое-то время спустя, железные пушки уступили место бронзовым (шведской меди было много), потом снова вернулись к железным; орудия производились в основном в Швеции, где каждый приобретал его — самостоятельно или через посредников.
Когда сражения заканчивались, возникало множество проблем. Если имелся явный победитель (немало битв завершалось неопределенно, и тогда каждая из сторон хвалилась победой), необходимо было использовать победу, то есть преследовать остатки побежденной армии, оккупировать страну противника, обязательно разграбить ее и по возможности подойти как можно ближе к ключевому городу, к столице: это почти удалось испанцам, и это же Тюренн с союзниками вскоре попытаются сделать с Прагой и Веной. Главной трудностью оставалось снабжение оружием и продовольствием: все делалось медленно, повозки, лошади и дороги были среднего качества или даже хуже того, а иногда их и вовсе не было; порой не хватало и солдат — они дезертировали, спокойно возвращались домой или оставались в оккупированной стране, где были земля, женщины и скот. Остатки армии-победительницы вновь собирались, возвращаясь на зимние квартиры, причем чаще в стране противника, чем у себя в королевстве.
Была и другая проблема — жертвы. Победитель (а иногда и побежденный) оценивал обычно в свою пользу ситуацию, пересчитывая убитых, раненых (если они выживали) и пленных, а еще захваченные знамена полков. В сражениях редко участвовали более тридцати тысяч человек одновременно и не все погибали: число погибших не превышало нескольких тысяч. Два факта остаются достоверными: заразные заболевания (даже чума то тут, то там) и инфицированные раны (не было полевых госпиталей и квалифицированных хирургов) увеличивали количество жертв. Тяжелые потери несли и «гражданские лица» из-за сохранявшегося обычая (в частности, в Германии) истреблять почти всех жителей, выживших в завоеванных городах, и насиловать всех женщин (и некоторых юношей); самых привлекательных оставляли для каждодневного «употребления». Мы еще покажем, что «ужасы войны» существовали не только на замечательных гравюрах Калло или в устрашающих рассказах корреспондентов человека, который тогда не звался Венсаном.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 509
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 24.04.12 21:12. Заголовок: 1643—1648; Мазарини,..


1643—1648; Мазарини, стратег и дипломат
Как бы серьезно ни интриговал двор, его приходилось обманывать, умиротворять, подкупать и «обходить на поворотах», как бы ни роптали «судейские крючки» и ни бахвалились высокородные аристократы (некоторое время они не представляли серьезной опасности): совершенно очевидно, что Мазарини, поддерживаемый королевой, обречен был победить и закончить войны, которых никогда не хотел. Этот ловкий дипломат не раз подтверждал свое умение вести переговоры, и мешали ему лишь недостаток осторожности да слишком живое воображение — черта, свойственная всем итальянцам и молодым людям. А вот талант стратега Джулио вызывал сомнения у окружающих, и он действительно иногда серьезно рисковал, веря в свою счастливую звезду. И все-таки он был опытен в военных делах и мог точно отличить хорошего генерала от никчемного. За герцога Энгиеннского, словно посланного ему самими небесами в самом начале правления, Мазарини дорого заплатил, других знаменитых военачальников он встретил в Италии, например «старика» Спинолу (ему было 59 лет), которого Боссюэ будет сравнивать с Цезарем, и Конде, знаменитого победителя при Бреда, изображенного Веласкесом, тонкого и благородного генуэзца на службе у испанцев. Он был очень любезен с молодым римским дипломатом, несмотря на его франкофильство; Мазарини наслаждался их умными беседами, восхищался культурой Спинолы и был очень удивлен, узнав, что тот умер практически нищим, «а ведь у него было 800 000 экю, когда он служил в армии» (из письма к кардиналу Баньи, 1630 год). Мазарини был знаком и с последними итальянскими кондотьерами, в том числе с Колальто, служившим императору: он взял Мантую, разграбил ее, частично сжег, убил или изнасиловал (а иногда и то и другое) всех жителей, которые не успели вовремя сбежать. Подобных генералов было немало в Германии, и Швеция, и Франция при необходимости нанимали их. Итак, Мазарини не был новичком в военных делах. Кардиналу помогали случай и верный глаз: во время поездок в Пьемонт он встретился, кроме храброго Туара, защитника Касаля, с тремя выдающимися гугенотами: Абрахамом Фабером, которому доверил управлять Седаном, ключевой крепостью; с великолепным Шомбергом — его отец привел когда-то из Германии храбрых рейтаров; и с молодым виконтом де Тюренном, чьи таланты Джулио заметил мгновенно. Этот очень серьезный человек, внук Вильгельма Оранского (по матери), родился в 1611 году, учился у голландских и шведских стратегов, получил звание полковника в четырнадцать лет (но, к счастью, не начал служить), в 19 лет пришел в армию, стал генералом в 28 лет, а в конце 1643 года сам Мазарини сделал его маршалом и привез во Францию из итальянской армии. Два этих человека, так не похожие друг на друга, состояли в регулярной переписке, письма были краткими и доверительными. С неистовым Конде и несколькими другими второстепенными военными Мазарини умело выстраивал дуэты, во всяком случае, до начала Фронды.

Военные кампании
Не забывая об Империи, где он умело использовал внутриусобную вражду почти 300 князей, в том числе короля Швеции и самого императора, Мазарини, как и Ришелье, больше всего интересовался Испанией, по-прежнему самым опасным и сильным противником Франции. Главной задачей было помешать сношениям этой страны с отдельными территориями империи.
Уже в конце 1639 года молодой голландский адмирал Тромп уничтожил близ Лувра мощную испанскую эскадру, сделав практически невозможным морское сообщение с Нидерландами. Год спустя одновременные восстания в Португалии (оккупированной уже в 1580 году) и Каталонии доставили серьезные неприятности Мадриду на его собственной территории, и войска Людовика XIII смогли взять Русильон (Северная Каталония), легко перешли через Пиренеи, заняли Барселону, овладев частью провинции, которая тем не менее не слишком обрадовалась французской оккупации, такой же жестокой, как кастильская. На усмирение пришлось посылать Конде, который не слишком блестяще проявил себя при Лерида; сопротивлялась и Таррагона но, во всяком случае, испанские войска были «заперты» на территории страны, упорно защищая ее.
Ришелье и Людовик XIII сделали невозможное, нарушив все сухопутные связи Испании от Миланского герцогства до Нидерландов. С этой целью были заняты главные форты и дороги Лотарингии и даже Эльзаса, но оккупация длилась недолго: лишь после того, как французы и шведы укрепились на Рейне, и даже за ним, прекратилось продвижение испанских войск к северу.
Другим уязвимым местом оставались территории между Миланским герцогством и Франш-Конте (они принадлежали Испании). Нейтралитет швейцарских кантонов был обеспечен, однако ни шаткая итальянская политика, ни брачный союз с домом герцога Савойского не обеспечивали стопроцентного успеха: своего рода полуоккупация, державшаяся на силе таких мощных цитаделей, как Пиньероль, давала весьма посредственные результаты. Имея хороший флот на Средиземном море, можно было бы нарушить морские связи Испании с Тосканой, Неаполем и Сицилией. Мазарини рискнет, но главная проблема заключалась, как всегда, в северных и северо-восточных границах...
Герцог Энгиеннский при Рокруа перекрыл путь вторжению с севера и двинулся на восток, чтобы защитить другое направление. Он пошел к Мозелю, взял Тьонвиль (в то время люксембургскую крепость), потом Зирк. Здесь он соединился со вполне боеспособными остатками армии герцога Бернарда Саксен-Веймарского (великий кондотьер уже умер), выкупленной Францией и вверенной великому Гебриану. Войско последнего, укрепленное армией будущего Конде Великого, вошло в Германию, овладело Ротвейлем, но там Гебриан умер из-за плохо залеченной раны. Стоял ноябрь, и его армия, потерявшая командующего и не получавшая жалованья, пыталась встать на зимние квартиры; начался хаос, части были разбиты врагом и начали рассеиваться. Так во времена Мазарини создавались и разрушались армии, так одерживали победы и терпели поражения.
Мазарини, узнававший новости очень быстро (у него были хорошие фельдъегери), отреагировал немедленно (все решал именно он, что подтверждают надежные сведения венецианских послов): Тюренна отозвали из Италии и, сделав маршалом Франции, отправили в Германию (в ноябре). Ему не без труда удалось перегруппировать большую часть бывшей Веймарской армии и получить от Мазарини несколько телег серебра для выплаты жалованья солдатам, что позволило вновь начать военные действия.
Баварские войска под командованием графа де Мерси — лучшее, на что мог рассчитывать император, — воспользовались промедлением, чтобы вернуть себе Фрейбург-на-Брейсгау, позиции, считавшиеся лучшими в июне 1644 года, и нацелились на Эльзас, оккупированный еще при Ришелье. Их следовало остановить, и Мазарини вновь сам принимает решение: он посылает герцога Энгиеннского на соединение с Тюренном, и они отбивают Фрейбург (в начале августа 1644 года) после многодневных ожесточенных боев. Французская армия выбила противника из города, баварцев преследовали до Дуная и здесь, у истоков, разбили их (10 августа). Противник отступил, но французы не преследовали его из-за недостатка подкрепления, оружия и амуниции: область была разграблена и не приходилось надеяться «состричь» с жителей еще хоть что-нибудь. Вот тут Конде, поддержанный Мазарини, вернулся к замечательной идее Гебриана: спуститься вниз по Рейну, по обоим берегам, погрузив артиллерию на речные суда. Конде взял Филиппсбург, Ландау, Майнц, Шпейер и Вормс и защитил Эльзас и Лотарингию от нашествия, заняв немецкие города, расположенные вдоль реки, словно на бульваре. Пришла пора становиться на зимние квартиры...
В начале следующей кампании, в марте, Тюренн, командовавший армией Эльзаса, форсировал Рейн в Шпейере и взял курс на Баварию, главный оплот Австрии. Он вновь столкнулся с Мерси — тот захватил его армию врасплох на отдыхе и разбил ее в Мариентале (май 1645 года). И снова на выручку пришли герцог Энгиеннский и его полки: генералы перешли в наступление 3 августа: один атаковал баварца в лоб, другой — Тюренн — напал с тыла со своей кавалерией. Замечательная победа была одержана при Нордлингене, граф де Мерси погиб (Тридцатилетняя война «съела» много генералов), после чего его армия, естественно, разбежалась. И снова измотанные французские войска, одержав победу и не имея подвоза снаряжения и провианта, не смогли преследовать баварцев. Они остались на надежных базах в Филиппсбурге.
Чтобы покончить с походами «туда и обратно» и разобраться с императором и Империей, необходимо было объединится со шведами. Эти крепкие вояки разрывались между желанием господствовать на Балтике и оказать помощь немецким протестантам. Со времени детства и беззаботной юности королевы Христины, этой странной фантазерки, канцлер Оксенстиерна (а потом и его сын) прекрасно управлял страной. Тем не менее он решил, что сильная армия под командованием грубияна Торстенсона покинет зимние квартиры в Моравии и Германии и отправится громить датчан в 1644—1645 годах; позже он предполагал взяться за поляков и даже за молодое Русское государство. Такое положение не устраивало Мазарини. Придя в раздражение, он быстро нашел ловкий выход: с конца 1643 года шведам перестали платить обычные субсидии (как известно, деньги лучше всего скрепляют союзы). Потом кардинал выступил посредником в споре между двумя скандинавскими королевствами по вопросу о Бремсебрусском мире (август 1645 года). Швеция присоединила к своей территории два острова и часть датской провинции, но главное — шведская армия вновь оказалась а распоряжении французов, тем более что Мазарини возобновил договор о союзе и субсидиях и начал платить деньги.
Объединение армий нового шведского генерала Врангеля и Тюренна помогло за два года закончить немецкую войну — испанская продолжалась, под другими небесами и с меньшим успехом. Две армии вторгались в Баварию в 1646 году и полгода опустошали этот край, остававшийся до того относительно нетронутым, потом вошли в Мюнхен, заставив Баварского курфюрста Максимилиана поклясться, в обмен на некоторые уступки, что отныне он не станет помогать императору (Ульмский договор, март 1647 год), Тюренн дошел бы и до Богемии, где мог легко разбить слабую армию императора, но Мазарини совершил ловкий маневр (он хотел пощадить императора, чувствуя, что мир близок) и послал Тюренна в испанские Нидерланды.
И тут бывшие веймарцы под командованием Тюренна, желавшие сражаться только на территории Германии, остановились близ Саверна, отказываясь двигаться дальше; более того — они начали разбредаться, а что такое генерал без войск? Итак, Тюренн собрал остатки войска, и Мазарини, как всегда, хорошо осведомленный, понял: генерала следует послать на восток: кстати, Максимилиан, забывший о своих обещаниях, возобновил там военные действия. В сентябре 1647 года французы и шведы снова отправились в путь, заняли и разграбили Баварию, разгромив Максимилиана при Цусмаркхаузене (в мае 1648 года, эту дату выбрали парижские «судейские крючки»). Окончательная победа привела к скорому заключению мира, о чем не знал ни один из генералов, находившихся слишком далеко от дипломатов. Они двинулись к Вене, вынуждены были снова остановиться, поскольку не доставлялись ни провиант, ни боеприпасы, отступили, чтобы раздобыть продовольствие в Швабии, устремились к Праге, осажденной шведом немецкого происхождения Кенигсмарком; генералы Врангель и Тюренн предполагали затем двинуть войска на Вену — прекрасная тактика... но их уведомили, что так называемый Вестфальский мир уже подписан (в октябре). Победители, обманутые в своих надеждах, вернулись по домам или встали на зимние квартиры.
Наступления, отступления, грабежи и маневры дали Франции большую часть Эльзаса, где процветали феодальные нравы и почти маниакальное пристрастие к изощренным судебным разбирательствам. Союзниками Мазарини стали некоторые князья империи, в основном из Рейнской области—мы еще вернемся к замечательным хитростям кардинала, забытым или отошедшим на задний план из-за проблем с Испанией и просыпавшейся в Париже грозной Фронды.
Мазарини, как и Ришелье, всегда считал главным врагом Испанию с се огромными владениями, разбросанными по всему земному шару. Однако, несмотря на победу при Рокруа, все складывалось непросто.
В Каталонии, по-прежнему оккупированной Францией, дела шли неблестяще, не преуспел даже Конде. Каталонцы увидели, что французская оккупация так же жестока, как кастильская: вице-королевство, во главе с Конде и братом Мазарини, представлявшими короля Франции, герцога Барселонского оказалось малоэффективным, ситуация зашла в тупик, и католический король прекрасно был обо всем осведомлен.
Оставались большие северные равнины между Мезой и Соммой, вечное поле битвы. С 1643 года армия захватывала один город, чтобы потерять другой. В 1646 году здесь появился сам герцог Орлеанский, продемонстрировав много рвения при весьма посредственном полководческом таланте. Слава Богу, герцог Энгиеннский помог ему взять Кортрейк (Куртре) и Мардик (в августе), после чего Мсье вернулся в Париж и похвалялся победой, интригуя при дворе. В октябре герцог Энгиеннский провел решающее сражение и взял Дюнкерк, прекрасный порт и очень опасное гнездо корсаров (они разбойничали и в мирное время, и во время войны). Голландцам не понравился его героизм: они сочли, что французы слишком близко подошли к их драгоценным морским провинциям, что явилось одной из причин заключения год и три месяца спустя (в январе 1648 года) сепаратного мира с Испанией. Испанцы наконец признали де-юре (после семидесяти лет войны) независимость, де-факто давно существовавшую, и даже отдали полосу земли к югу от Мезы. Заключение мира имело тяжелые последствия для французов: большая часть испанской армии на севере высвободилась и готова была устремиться к Парижу, который вновь бурлил, — явный признак слабости.
Испанцы под командованием брата императора эрцгерцога Леопольда захватили Ланс. Конде, ждавший их, сделал вид, что отступает, и враги покинули захваченный город: именно этого Конде хотел. Используя свою обычную стремительную тактику, Конде заставил их отступить (французы отбили 120 пушек и захватили много знамен). Битва произошла 20 августа, в ее честь состоялся молебен в соборе Парижской Богоматери. Именно сия громкая победа стала шумной увертюрой Фронды. Несколько дней спустя был заключен мир с Империей, но произошло это в атмосфере равнодушия, скорее даже враждебности. Помимо противоречий внутри страны, оставалась проблема Испании - остановленной, но не разбитой. Впрочем, большинству французов не было до этого абсолютно никакого дела.
Но Маэарини и на сей раз не ошибался в главном, разве что в мелочах. Этот истинный итальянец лучше других знал, что средиземноморская держава Испания отхватила добрые куски итальянской территории, и он, возможно, сумеет потеснить ее с этой стороны... одновременно побеспокоив Папу, — они не любили друг друга. Неприязнь зародилась на конклаве, в 1644 году: Мазарини хотел, чтобы новый Папа был чуточку меньшим испанофилом, чем Урбан VIII, но его кандидат и личный друг Саккетти не прошел. Папой избрали некоего Памфили, настроенного по отношению к Испании еще более благосклонно, врага Франции. Дворец Барберини, поддерживавших кардинала Саккетти, разграбили, и они вынуждены были бежать к своему протеже и другу. Лишний повод для кардинала взять под прицел одновременно Папу Иннокентия X и Испанию. В маленьких государствах, граничивших с Миланским герцогством и папским государств ом, начались сложные интриги. Всех ослепил фантастический проект кардинала Мазарини: прервать или хотя бы помешать связям Испании с Италией — почему бы и нет? — ударить в слабое место, «заняв» порты Испании на тосканском побережье и южнее, в Неаполе. Бесспорно, две дюжины французских галер и то, что осталось от флота, построенного Ришелье, мало отвечали столь смелым замыслам, но исполнение все-таки началось.
В первый раз, весной 1646 года, в атмосфере эйфории сухопутных побед, была организована первая экспедиция во главе с молодым герцогом де Брезе, родственником Ришелье, высадившаяся в Орбетелло, на тосканском побережье. Принц Фома Савойский, которого Мазарини нанял, дав много обещаний и заплатив немного денег, командовал небольшой армией, которая не стала брать Порто-Эрколе, ключ к тылу страны и вскоре была уничтожена лихорадкой (малярией). Герцог де Брезе бесславно погиб в морском бою, а принц погрузился с выжившими на корабли. Мазарини мечтал (и некоторое время лелеял эти надежды), что принц Савойский будет править завоеванным Неаполем и отблагодарит его (Мазарини), предложив Франции какой-нибудь лакомый кусочек, скажем, графство Ницца.... Он был так уверен, что вторая экспедиция, лучше подготовленная и ведомая более опытными командирами (маршалами дю Плесси-Праленом и де Ламейере, еще одним родственником Ришелье), прибыла к острову Эльба, высадила там и в Пьомбино лучшие части. В октябре форт Пьомбино и столица острова Эльба капитулировали, позволив французам затруднить на какое-то время передвижение испанских галер между Генуей и Неаполем...
В Неаполе, в июле 1647 года, начнется серьезный мятеж, который неосторожные историки назовут революцией, хотя больше всего он напоминал бульварный роман. Задавленные испанскими налогами неаполитанцы были очень недовольны новым налогом на фрукты, основным своим пропитанием. Испанский вице-король заперся в практически неприступной крепости Шато-Неф. Бунтовщики, мечтавшие о Неаполитанской республике, выбрали своим первым вождем Мазаньелло, рыбака, уроженца Амальфи. Тот организовал народную милицию для борьбы с возможными убийцами, но погиб сам. (Мазаньелло стал героем романа и даже оперы.) Тогда восставшие призвали вождя-дворянина, принца де Масса, но его тоже убили, после чего они обратились к оружейнику Аннезе, но и он не задержался на своем посту: заговорщики, как лягушки из басни, в действительности искали короля. Помочь им мог бы Мазарини, доверяй он хоть чуть-чуть этим республиканцам: на мгновение у него даже мелькнула мысль послать к ним Фому Савойского (мечты, мечты...) и даже Конде. Однако неаполитанцы сделали выбор самостоятельно: они отправились в Рим, где в то время находился пятый герцог де Гиз, внук Меченого(1), он приехал ради того, чтобы аннулировать свой первый брак.
(1) Прозвище Генриха Гиза – прим. пер.
Когда-то, в 15 лет, герцог был архиепископом в Реймсе. Он происходил из Анжуйского дома, правившего в Неаполе и Сицилии. Пятый герцог дс Гиз был смел, слегка безрассуден и, желая угодить любовнице — фрейлине Анне Австрийской, честно предупредил Мазарини о просьбе неаполитанцев, храбро прорвался мимо испанских кораблей, причалил и был встречен приветствиями подданных-республиканцев, провозгласивших его своим вождем. Увы! Герцог не оправдал надежд, бунтовщики устали, и в этот момент решительные и очень сильные испанцы покинули крепость, вернули свои земли, схватили бедного Гиза и отправили его в Испанию с почетным караулом, достойным столь знатного пленника, принца крови.
Какую роль сыграл Мазарини в этом спектакле? В начале декабря он отправил несколько французских кораблей курсировать у берегов Неаполя. У них был приказ привезти герцога: Мазарини-дипломату, готовившему подписание мира, не нужны были новые осложнения. Испанцы, осуществив задуманное, вернули свои корабли и галеры назад...
Нельзя сказать, что итальянская политика премьер-министра была успешной. Она разозлила Папу (что не слишком волновало Джулио) и задержала несколько испанских судов и полков вдали от главных полей сражений. Впрочем, задерживались и французские корабли. Безрезультатные экспедиции ясно свидетельствуют о том, что Мазарини не мог совершенно оторваться от Италии. Он все еще был связан с ней, о чем мы расскажем позднее.
Но не итальянские дела были главными: важнейшее значение в тот момент имели дипломатические маневры, они начались давно и шли параллельно с военными действиями.

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 510
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 24.04.12 21:24. Заголовок: «Блеск и нищета» дип..


«Блеск и нищета» дипломатии; Вестфальский мирный конгресс к Вестфальский мир
(1644-1648)

Как было принято в те времена, да и позднее, стоило начаться конфликту, как немедленно завязывались тайные или завуалированные дипломатические контакты: свои услуги предлагали посредники. Урбан VIII вступил на самом раннем этапе, выступая за необходимость союза всех христиан и новый крестовый поход (турки в тот момент обосновались вблизи венецианских и австрийских земель). Когда-то Папа даже использовал молодого Мазарини в мирных миссиях (Джулио не верил в их успех). С 1641 года Людовик XIII и император вместе вынашивали идею — она так и не была претворена в жизнь — организации двух параллельных конгрессов в двух соседних городах Вестфалии: Оснабрюке, где должны были проходить переговоры со шведами-лютеранами (при посредничестве датского короля, что, в результате, не получилось из-за внутрискандинавских противоречий) и Мюнстере, куда собирались приехать для переговоров добрые католики, здесь предполагалось посредничество Папы и Венеции. Четыре главных державы должны были вести переговоры от своего имени и от лица своих союзников. Предложения должны были подаваться в письменном виде {на латинском языке, конечно, по поводу чего французы собирались выразить протест...), тексты собирались пересылать из города в город со специальными курьерами. Открытие конгресса, предусмотренное на март 1642 года, было перенесено на апрель, а потом на декабрь 1644 года: 4 декабря месса и пышная процессия ознаменовали открытие переговоров; кстати, начало работы пришлось задержать: французы хотели дождаться представителей князей и свободных городов Германии, чаще всего тесно связанных с королевством.
Переговоры шли больше трех лет: крупные вельможи, «судейские крючки» и лакеи жили в атмосфере бесконечных праздников, банкетов и балов, разглагольствовали на юридические темы, ссорились, порой втягивая в спор членов делегаций. У шведов некий ремесленник Сальвиус открытый франкофил, выступил против сына канцлера Оксенстиерны, не слишком любившего французов, человека надменного, дерзкого и такого высокомерного, что, как шутили злые острословы, он отмечал звоном литавр собственное пробуждение, отход ко сну и прием пищи. Мазарини выбрал двух талантливых людей — великолепного графа д'Аво и скромного, но основательного судейского чиновника Сервьена; первый презирал второго, они ссорились из-за того, кто первый поставит подпись на депешах, отсылаемых ко двору, но при всем том умно и тонко исполняли сложные и все время менявшиеся указания Парижа.
По сути, конгресс праздновал и работал так много и так медленно, потому что все европейские проблемы (за исключением английских) подлежали обсуждению и — главное — каждый участник следил за изменениями военной ситуации на разных фронтах, влиявших на переговоры и на последующее принятие трудных решений.
Мы уже говорили о первом решении, принятом в январе 1648 года и не вызывавшем никаких сомнений: речь шла о независимости Соединенных Провинций, признанной наконец Испанией, которая освободилась таким образом от одного из противников, возможно, самого непримиримого и упорного, и покинула Вестфальский конгресс с гордо поднятой головой, окрыленная крупной дипломатической победой, в которой роль Мазарини была совсем незначительной.
В конце 1645 года, добившись прочных военных успехов, французские армии оккупировали две трети территории Каталонии и около трети испанских Нидерландов (в том числе Артуа, Фландрию, Камбрези и часть Эно). Стремясь надежно прикрыть Париж с севера (извечная мечта...} и считая, что транспиренсйская Каталония когда-нибудь ускользнет от него, Мазарини тайно предложил Испании мир при условии, что Франция отдаст Каталонию и получит Нидерланды, подкрепив предложение обещанием брачного союза семилетнего короля с инфантой. Несмотря на недовольство Сервьена и д'Аво, в Мадриде и Мюнстере, в обстановке крайней секретности, начали зондировать почву. Главный испанский переговорщик Пенаранда предупредил своего голландского коллегу Паува. Последний тотчас уведомил Гаагу, и фантастический проект был заблокирован. Испанцы тогда не потеряли еще ни Каталонию, ни католические Нидерланды, но богатые голландские купцы, правившие страной, устали от долгой войны — она съедала слишком много денег, генералы-аристократы напускали на себя слишком много важности — и не хотели получить в соседи могущественное католическое королевство Франция. Да и потом, Дюнкерк и Антверпен, противостоящие Амстердаму...
Подобная неосторожность и столь серьезный провал Мазарини не прибавили ему популярности, однако подданных юного Людовика XIV гораздо больше волновали собственные ссоры и внутренние разногласия. Мазарини ставили в упрек тот факт, что он не сумел довести до заключения мира переговоры с католической Испанией, и упрек был небезосновательным.
Что касается основного содержания договора о Вестфальском мире — в действительности, было два текста на латинском языке, подписанных в один и тот же день, 24 октября 1648 года, один — в Мюнстере, другой — в Оснабрюке (он касался Швеции), — его обычно связывают с присоединением Эльзаса к французскому королевству. Пожалуй, это слишком сильно сказано — речь шла всего лишь о департаментах Нижний и Верхний Рейн, и в то же время сказано недостаточно. Эльзасом называлась местность Илль, чья география не была четко определена, особенно на севере, где сходились три конфессии — католики, лютеране, кальвинисты, анабаптисты и иудеи. Там находилось несколько дюжин ссньорских владений, свободные города, ассоциации городов, вотчины и дстчины, бывшие в «ленной зависимости» от императора, династии Габсбургов, герцога (Вюртембергского, Цвайбрюккенского), графа (Ханау-Лихтенбергского), аббатств (Андлау, Мюнстерского, Мюрбахского) и епископства; их права «сюзеренитет» и «владения» смешивались в течение столетий, и так было до самой революции, которая все упростила, разделив страну на департаменты. Страсбург и Мюлуз, свободные города, и некоторые другие территории не были присоединены по договору (а Брейзах и Филиппсбург, находившиеся за пределами границ, вошли), король Франции мог теперь утверждать, что вся территория зависит от него, прямо или косвенно. Пикантная деталь: император передал ему то, чем владел в качестве главы Австрийского дома, и все «права», которыми пользовался как император, но одно не совпадало с другими. Кроме того, две статьи договора — 75-я и 89-я — содержали в латинском тексте много противоречий, как-то: король Франции стал полновластным хозяином уступленных земель или же император и другие князья все еще осуществляют право сюзеренного надзора (а может, и кое-что посерьезнее?)? В действительности, дипломаты как обычно «приправили блюдо» дрожжами будущих ссор, в которые придется ввязаться Людовику XIV. Итак, многие черты средневекового мировоззрения, неточность, склонность к сложностям и противоречиям, правовая изощренность, внешняя незлобивость были живы еще в середине XVII века и не собирались исчезать.
Добавим, что договор окончательно и де-юре признавал за королем Франции право полного владения тремя знаменитыми епископствами (в действительности, занятыми столетие назад) — Мецем, Тулем и Верденом, а также частью богатых угодий, так называемых «епископских земель». Но главную проблему — лотарингскую — решили отложить: Лотарингия переставала зависеть от Империи (это оспаривалось), французские войска оккупировали большую часть ее территории, в том числе стратегически важные пункты, продолжали контролировать главную дорогу с востока на запад; следовало попытаться сохранить эти преимущества. Напомним еще, что в самом незаметном месте договора признавалась оккупация, то есть аннексия Пиньероля, что на Пьемонтском склоне Альпийских гор.
Со своей стороны, Швеция получила несколько кусков территории Германии: часть Померании, Бременское епископство и кое-что еще. Вечный верный союзник Франции получил единовременно хорошую компенсацию.
Главная часть договора была посвящена урегулированию политического устройства Империи и Германии, где уже тридцать лет шла война. Для Мазарини, как когда-то для Ришелье, было очень важно, чтобы желание императоров объединить, политически и религиозно, Германию с выгодой для себя провалилось окончательно и бесповоротно. А дела шли вполне успешно. С одной стороны, все три конфессии впервые были признаны законными, их положение определялось в каждом городе или государстве желанием князя. С другой стороны, деление Германии на 360 частей, маленьких, средних и редко больших, было формально признано, как и теоретически независимость каждой из них. Все это умаляло мощь и реальную власть императора, ставшего своего рода духовным лидером, феодалом, владевшим тем не менее самыми обширными и богатыми провинциями, не говоря уж о заграничной жемчужине в короне Империи — венгерском королевстве (правда, две трети его оккупировали турки). Именно в эту сторону вскоре повернется политика Империи: защищать христианство от Османской империи будущий император Леопольд (избранный в 1658 году) будет лучше Великого короля(1).
(1) Людовик XIV – прим пер.
Завершение, пусть и наполовину, долгой войны, восхваляемой большинством историков (во всяком случае, французских, другие высказываются сдержаннее), как и первый заключенный мир было понято, оценено и признано далеко не всеми подданными юного короля. Они были слишком заняты: одни — трудами и заботами, другие — конфликтами, интригами, ссорами и денежными претензиями. Короче говоря, кого-то целиком поглощала Фронда, кого-то — нищета.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 511
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 25.04.12 19:48. Заголовок: ГЛАВА ПЯТАЯ Главные ..


ГЛАВА ПЯТАЯ
Главные финансовые вопросы (до 1648)
Оплачивать войну и все с ней связанное — снабженцев, полковников, капитанов, солдат, союзников, бунтовщиков (которых всегда можно подкупить) — было проблемой для Людовика XIII, Ришелье и их небольшой команды министров. Деньги оставались главной проблемой, особенно если вспомнить те непомерные расходы (впрочем, пустяшные, по сравнению с тратами на войну), на которые шли королева и Мазарини во имя прихода к власти и ради сплочения рядов колеблющихся сторонников. Общеизвестно (об этом не устают писать и говорить), что Мазарини был на редкость алчен (такая черта характера была не так уж редка: Иосиф Бергин недавно доказал скупость Ришелье) и что прежнему режиму всегда не хватало денег, при том, что общим место было утверждение, будто во Франции царит нищета.
Все это несерьезно. Старые исследования уважаемых, но почти забытых сегодня авторов, и совсем новые, известные узкому кругу, но замечательные работы, позволяют ответить на большинство поставленных вопросов.
Чтобы прояснить для себя проблему, следует различать правительственный уровень и уровень налогоплательщиков (говоря современным языком). Неприятностей и шума было больше от последних. Однако разобраться в проблеме легче, рассматривая политические и финансовые верхи.

О том, что не называли «бюджетом» королевства
Работы Франсуазы Байяр с осторожной, но впечатляющей точностью устанавливают, сколько Франция получала и, следовательно, тратила на деле (само слово, как и понятие «бюджет», было неизвестно в ту эпоху).
В мирное время, то есть между 1620 и 1630 годами, эта сумма составляла почти 40 миллионов ливров. Когда после 1630 года Ришелье получил разрешение готовиться к воине, предварительные расходы оказались очень большими: с 1634 года они утроились, составив более 120 миллионов; а в 1635 году возросли в пять раз — невероятная сумма в более чем 200 миллионов; позже, когда война началась, расходы составляли около 90 миллионов; в первые пять «мазариниевских» лет сумма расходов колеблется между 124 и 143 миллионами, начиная с 1648 года они несколько снижаются. Это перечисление сумм с предельной ясностью доказывает, что единственной причиной резкого увеличения расходов (и, следовательно, введения разных налогов) была война, причем связывать его стоит скорее с именем Ришелье, чем Мазарини.
Итак, что же означают все эти цифры? И прежде всего, что такое турский ливр(1)?
(1) См. также приложение "Ливр и франк». - Прим. авт.
В королевстве была введена единая денежная единица (довольно долго параллельно существовал парижский ливр, несколько более устойчивый, но вышедший из употребления, возможно, из-за того — кто знает? —что монархия много лет предпочитала Луару Сене). Турский ливр был расчетной монетой, поскольку ни одна золотая или серебряная монета и, уж конечно, не биллон(1) ему не соответствовали.
(1) Биллон — низкопробное серебро. — Прим. пер.
Стоимость монет — экю и луидора (их великолепно чеканили начиная с 1641 года) — была в принципе определена королевским указом (которому торговцы следовали или не следовали по собственному желанию) и никогда не обозначалась на монете, что, без сомнения, облегчало многие расчеты. Профессиональные историки былых времен и современности определяют стоимость ливра по весу в нем серебра, а иногда и золота, обычное отношение стоимости одного металла к другому приблизительно равно 1 к 14. Самые изощренные приравнивали стоимость ливра к стоимости центнера зерна, товара менее стабильного, чем оба драгоценных металла: они и только они в то время определяли стоимость национальной валюты, они ею, по сути дела, и были. Все бумаги, векселя, обязательства, документы на право ренты и т.д., о которых так часто шла речь и о которых мы еще будем говорить, есть не что иное, как обязательство их обмена на золото или серебро: только они были реальностью, с их помощью оплачивались армии, набирались и снабжались войска. Кстати, во Франции золото и серебро почти всегда — во всяком случае, до 1914 года (за исключением двух эпизодов — введения системы Ло(2) и ассигнаций) — были единственной уважаемой валютой.
(2) Джон Ло — шотландский финансист, создал во Франции частный банк, который имел право выпускать бумажные деньги. — Прим. пер.
Прикоснемся теперь к реальному положению дел, если можно так сказать. Уже больше ста лет известен эквивалент турского ливра в серебре (9/10 чистого серебра). Во времена доброго короля Генриха он был равен приблизительно 11 граммам; с 1641 года — точно 8,33 грамма; после нескольких небольших падений в 1654 году восстанавливается тот же эквивалент. Это означает, что 1000 ливров весила больше 8 наших килограммов и что когда какой-нибудь сборщик налогов отсылал из провинции в Париж 100000 ливров — что было обычным явлением, — приходилось использовать несколько хорошо охраняемых повозок, чтобы перевезти 8,33 центнеров серебра. А в частной жизни к конторе нотариуса, бывало, подъезжало несколько тяжелых карет, груженных приданым богатой невесты. Итак, Франсуаза Байяр убедительно доказывает, что Ришелье тратил больше денег, а Мазарини расходовал ежегодно, с 1643 по 1647 год, чуть больше 1000 тонн чистого серебра (а если бы это было золото, так случалось, оно весило бы 80 тонн). Легко вообразить неудобства, кортежи сопровождения, опасности...
Так откуда же бралось все это золото и серебро? И как соотносились металлы со своего рода «кубышкой» (по-другому и не назовешь), которая частью «дремала», пополнялась, расходовалась и циркулировала во французском королевстве, которое нам представляют таким несчастным? Смелые историки и экономисты пытались, с одной стороны, высчитать объем годового денежного обращения французского королевства, а с другой — определить то, что мы сегодня называем «валовым национальным продуктом»: к 1650 году денежное обращение могло бы составить около 200 миллионов ливров, а валовой продукт — 800 миллионов (впрочем, какой уж там ВНП в 1650 году?!). Сопоставление этих гипотез с серьезными результатами исследований Франсуазы Байяр тотчас вызывает мысль о значительной недооценке. Многолетний опыт и интуиция заставляют меня предполагать, что в реальности цифры должны были быть намного выше (возможно, вдвое). Итак: Франция была гораздо богаче, чем об этом говорят или признают; другие европейские монархи были прекрасно об этом осведомлены и, похоже, завидовали. Мазарини очень быстро понял это в 1630 году — в том, что касалось денег, он был воистину гениален.
Вывод: в королевстве собирались и тратились миллионы золота и серебра. Но как их собирали и что об этом думали те, кто их отдавал?

Сбор денье(1)
(1) Старинная французская медная монета. — Прим.пер
Простодушные умы убеждены — им ведь так сказали! — что ярость, порядок и разум правили бал в «Великом Веке» и что самые разнообразные налоги, прямые и косвенные, спокойно собирались в провинциальных столицах (конечно, не без ворчанья и хищений), а потом спокойно (хоть и под конвоем!) отправлялись в столицу королевства, где мудрые министры и чиновники распределяли деньги между дворцом, центральным правительством, флотом и — главное — армией. Кое-кто даже полагает, что и экономика (дороги, каналы), и даже образование получали положенные субвенции...
Скажем сразу, что экономика и образование едва выживали, получая тысячную долю от всех доходов, кроме того, никто, между 1643 и 1660 годами, не представлял себе простой и стройной картины финансов государства. С одной стороны, тогда не существовало (как, впрочем, не существовало никогда) «королевской казны» — разве что сундук, куда «складывались» небольшие «случайные» деньги. С другой же стороны, имелось несколько (порядка двадцати?) «касс» с разными, порой очень старинными названиями, их содержание постоянно менялось, а средства не всегда выделялись вовремя. Ежедневная реальность предполагала оказание с помощью того, что было в той или иной кассе или должно было там появиться (пусть и чисто гипотетически), неотложной помощи армии, находившейся в Каталонии, лошадиному барышнику, ювелиру двора, чиновникам, ожидающим выплаты своего жалованья, поставщику оружия или пороха, или кредитору, грозящему отказать с деньгах. Короче говоря, приходилось все время импровизировать: дело не новое, но все более трудное. Кардинал позволял заниматься скучной повседневностью своим суперинтендантам и генеральным контролерам финансов (самыми известными были Партичелли д'Эмери и Фуке — в 1653 году), а иногда и самым обычным, но деятельным интендантам финансов (их было восемь).
Известная всему королевству группка ловких людей (естественно, они были весьма популярны) и некоторые другие деятели, о которых мы еще расскажем, помогали Мазарини, так сказать, «затыкать дыры», не забывая, конечно, и о себе. То была работа иллюзиониста высочайшего класса и велась она в сложной атмосфере, где мешались друг с другом бочки серебра, мешки с доверенностями, обязательствами и просьбами предоставить кредит, мошенничества и хитроумные растраты. Главное было добиться денег любой ценой, что удавалось скорее плохо, чем хорошо, но и король, и королевство, и Мазарини находили выход из положения, Вы спросите — а где же картезианская ясность? Ответим так: в некоторых делах предпочтительнее полумрак...
Как бы там ни было, безумная «финансовая» гимнастика требовала учреждений и людей. Каких?

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 512
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 25.04.12 21:19. Заголовок: Сложный институционн..


Сложный институционный механизм
Из глубины веков до нас дошла старая поговорка: как любой добрый отец семейства или добрый сеньор, король должен был жить «доходами с домена»(1).
(1) Домен — владение. — Прим. пер.
Существовал «королевский домен» — земля, леса, поместья (в том числе в Париже), права сеньора, то есть «физический домен». Сюда добавлялся «бестелесный домен» (хитроумное изобретение с расплывчатыми формами) — одной из его составляющих было право создавать и продавать должности, облагая их владельцев различными налогами. Конечно, король был больше, чем просто добрым сеньором или добрым отцом семейства. Наивные люди, хитрецы — каждый по-своему просто пытались таким образом заявить, что любой налог — вещь «экстраординарная», а следовательно, временная. Королевская администрация поощряла использование слова «экстраординарный», хотя оно никого не могло обмануть: несколько десятков лет спустя «экстраординарное» стало совершенно привычным, обычным делом. И все-таки королевский домен существовал и приносил доходы: в основном деньги отчуждались от фермеров (со временем Кольбер будет отбирать большую часть), кстати, милейший дядюшка маленького Людовика XIV Гастон Орлеанский всю жизнь получал большую часть апанажа(1).
(1) Апанаж — доходы, получаемые с королевского домена. — Прим. пер.
Талья, габель, налоги на продукты, пошлины и многочисленные налоговые изобретения сравнимы по изощренности с налоговыми изобретениями эпохи позднего Людовика XIV и налогами французских республик в XX веке. Общим для всех этих налогов и была неравноправность провинций и групп общества: дворянство и духовенство практически не платили налогов, провинция Бретань не платила ни талью, ни габель. Второй характерной чертой системы — а вернее, ее отсутствия — был постоянно усложнявшийся и замедлявшийся процесс доставки «денег» в королевские кассы, в том числе провинциальные. Причиной затруднений было сопротивление чиновников финансового ведомства, над которыми поставили — о, ужас! — интендантов и финансистов.
Итак, опишем, позволяя себе некоторые упрощения, налоговую систему времен кардинала Мазарини.
Начнем с тальи, «обосновавшейся» в государстве уже в XV веке, несколько измененной, обросшей разными дополнительными выплатами (тальоном), соответствующими современными прибавками в сантимах(2).
(2) Сантим — мелкая денежная единица, сотая доля франка. — Прим. пер.
Фактически, речь идет о налоге на доход, от которого были освобождены Церковь и многие «привилегированные» (провинции, города, большинство дворян и чиновники...). Этот налог взимался с оцененных доходов (достаточно высоко) на севере и в центре страны (дворяне здесь всегда были освобождены от него); со всех земель на юге страны, где дворяне не были привилегированным классом, если держали земли, называвшиеся «землями простолюдинов». Талья, как и различные добавки к ней, вводилась и снималась (мы бы сказали — распределялась и получалась) уполномоченными, избранными самими жителями. За несколько ливров уполномоченные составляли список всех налогоплательщиков с указанием суммы, которую те должны платить. Главное было избежать жалоб и добиться выплат, чтоб не потерялось ни одно су(1).
(1) Су равняется пяти сантимам. - Прим. пер.
Над крестьянскими сборщиками стояли королевские чиновники. Самые важные — «казначеи Франции», в их обязанности входило получение от совета общей суммы «денье» от провинции, им поручалось распределение денег между различными налоговыми подразделениями; в финансово-податных округах другие чиновники финансового ведомства пониже рангом, так называемые избранные, распределяли суммы между разными приходами «департамента», юрисдикции (20, 40, иногда 100), где честные крестьяне-сборщики должны были собрать мелочь, как правило, в первое воскресенье месяца, после мессы.
Решения из Парижа доходили до самых маленьких приходов за три месяца; перевозка денье занимала еще больше времени (причем срок все время увеличивался), кроме того, по пути совершались изъятия — законные и не очень.
В любом случае, провинции, называвшиеся государствами, недавно присоединенные или настроенные самым боевым образом, в том числе Лангедок, Бретань, Беарн и некоторые другие, сохраняли собственный статус и собственную финансовую структуру, обсуждали вопросы непосредственно с представителями короля, находясь, некоторым образом, вне рамок описанной нами схемы.
Итак: талья — основной налог, значительная часть королевских доходов (от трети до половины, с тенденцией к снижению) — взималась, помимо не слишком ретивых крестьянских сборщиков, многочисленными чиновниками финансового ведомства. Они составляли весьма тесно спаянный «корпус» и даже имели «профсоюзы» для защиты своих привилегий: они считали, что их права ущемляют, что, конечно, имело место, но отчасти по их вине.
Как все другие королевские чиновники, они покупали должности или наследовали их в том случае, если отцы регулярно платили знаменитую «полетту». Как все остальные, они получали жалованье (скромное) и разного рода премии или проценты с собранных денег; жалованье округлялось и за счет крупных злоупотреблений. Вот здесь они несколько отличались от других чиновников, не имевших дела с наличностью. Им приходилось, как и остальным, регулировать «увеличение жалованья», своего рода обязательный займ (и так несколько раз, начиная с 1635 года), либо соглашаться с приемом на работу новых коллег (двоих, троих или четверых), либо, боясь за свою честь, и — главное — свои доходы, выкупать разделенные должности. Все это ранило самолюбие и провоцировало возмущение. Впрочем, худшее появится в 1641 году — интенданты.
Кроме того, значительное повышение (в целом в три раза ) королевских требований, за которым не следовало немедленное повышение доходов налогоплательщиков, делало задачу все более трудной; сбор налогов замедлялся, денег не хватало (многие чиновники финансового ведомства прикарманивали значительные суммы), происходили несчастные случаи, при перевозке случались грабежи; часть собранных денег использовалась на местах — из нее выплачивалось жалованье, покрывались долги, содержалась и снабжалась армия. Коротко говоря, в Париж привозили только часть суммы, на которую рассчитывали в столице. Злые языки обвиняли чиновников казначейства и аристократов в том, что они жируют на ворованные деньги, и это похоже на правду.
Ришелье перевел сбор налогов на новый уровень: начиная с 1641 года приказы короля в провинции доносили «назначенные комиссары» (то есть интенданты), наделенные всей полнотой власти в части финансов. По инструкции, эти чиновники должны были взять в свои руки, отстранив неэффективных (или бесчестных) чиновников, распределение, получение и перевозку всех собранных налогов. Преуспеть в этом деле было очень непросто: комиссаров окружала атмосфера скрытой или явной враждебности, под угрозой находились их доходы и репутация. Фронтальная атака на старинный чиновничий корпус была яростной. Финансисты чувствовали, что характер монархии меняется, трансформируется самая ее сущность. Любопытно было бы узнать, поняли ли самые осведомленные французы, что старые институты древнего королевства постепенно разрушаются, что обнажается, укрепляясь, опасное могущество столпов монархии? Почти забытый историк Жорж Пажес писал, что чиновники тогда боролись с комиссарами, то есть старые, почти разрушенные местные органы власти выступали против новой, централизованной, действительно королевской и гораздо более эффективной власти, — не стоит называть ее абсолютизмом, ибо этот абстрактный термин обозначает одновременно все и ничего.
В королевстве насчитывалось не больше двух дюжин интендантов, которые могли применить власть к сборщикам налогов, сборщикам денег, казначеям и вообще к чиновникам: разве могли они, даже пуская в ход судебные процессы и применяя драконовские меры, обеспечить сбор налогов, отправку телег с золотом и серебром Мазарини и его министрам, дипломатам, двору и генералам? Способом, обеспечивающим успех и примененным Ришелье, было разделение тальи «на части» — так собирались налоги на продукты, пошлины, габель и даже так называемый королевский домен. Разделить тальи «на части» подобно налогам, которые мы называли бы косвенными, означало доверить ее изъятие исключительно «финансистам»; они почти сразу получили разрешение, чтобы их сопровождали судебные исполнители, а позже и солдаты, способные «схватить за горло» строптивых подданных и неэффективных или продажных чиновников. Непопулярность этих людей была притчей во языцех: им приписывали все смертные грехи. По-настоящему известны они стали не более пятнадцати лет назад.
Прежде чем рассказать о них, напомним, что процедура была весьма проста. Будь то продажа соли в Бруаже, таможенные права в Энгранде, что на Луаре, или в Балансе на Роне, ввозное право на ткани, вино или скот в Париж или любой другой город, выплата налога на продукты (на вино), выплата внутренней или внешней таможенной пошлин, Королевский совет подписывал контракт (их находят сотнями в архивах — конечно, нужно уметь искать) с одним или несколькими лицами, которые обязывались отчислить ему — немедленно или в короткий срок — часть этого налога на соль, или налога на продукт, или пошлиной на торговлю, или таможенной пошлиной, причем в «звонкой монете». Если учесть, что процент отчислений увеличивался за счет взяток для министров, подписавших бумаги (Мазарини был непревзойденным мастером в таких делах), и для государственных советников, сумма получалась кругленькая! Взамен откупщик (или откупщики) получал право самостоятельно вместо короля и его чиновников (последние немедленно заявляли протест по поводу ущемления их полномочий!), взимать с «населения» налоги — на соль и вино, пошлину и свободный феод. Главное заключалось в том, что король и финансисты (то есть откупщики) весьма эффективно использовали местных субарендаторов, правосудие и даже солдат, чтобы заставить строптивцев отдать свои экю казне. Реально новым было поручать финансистам и их сеидам взимание тальи. К тому же новые действующие лица были не местными нотаблями, с которыми легко договориться, а чужаками, часто парижанами, говорившими на таком странном языке. Скорее всего, явление, получившее название Фронда, было направлено против них, как и против интендантов, «сообщников» ужасного сицилийца. Стоит познакомиться с ними поближе.

Финансисты, опора французской монархии
Этих людей мы можем, пожалуй, с полным правом назвать заимодавцами, то есть людьми, ссужающими деньги под проценты, очень крупными заимодавцами, одалживающими деньги королю, то есть государству, то есть французскому королевству, которое без них не смогло бы ни победить внешних и внутренних врагов, ни обрести великолепия и мощи, занимая господствующее положение в течение пятидесяти лет нового века.
Сразу же отбросим бытовавшие три столетия презрительные суждения, слухи, коварные сплетни — их авторами вряд ли были люди невинные и простодушные. Франсуаза Байяр и Даниэль Денер*, тщательно изучавшие биографии более тысячи финансистов, доказали, что практически никто из них (за исключением, разве что, пяти-шести человек) не были людьми низкого происхождения и уж тем более простолюдинами; очень немногие, особенно после 1660 года были иностранцами (а иностранцы были итальянцами); большинство приезжали из Парижа, Иль-де-Франс и из долины Луары, древней колыбели королевства; на три четверти финансисты имели дворянское происхождение, причем их отцы были новоиспеченными дворянами; немногие жили в роскоши, другие разорялись; наконец, служили они (или их отцы) в основном в финансовом ведомстве, на должностях сборщиков или казначеев провинций, то есть «управляли деньгами короля», ничего не теряя и даже спекулируя, правда, стараясь не мошенничать слишком открыто.
*Ошибка издателя. На самом деле речь идет о Даниеле Дессере
Итак, мы говорим о специалистах, которые могли дать королю в долг часть суммы собранных налогов, которые таким образом могли скорее дойти до адресата.
На практике, подобные люди способны были собирать за несколько дней или недель центнеры и даже тонны золота и серебра и предоставить их в распоряжение короля, монарх отвечал предоставлением неких прав или брал на себя определенные обязательства (немедленные или отложенные); выше всего котировались векселя: платежные распоряжения под будущие доходы, налоги под продукты, габели и тальи. Хотя многие контракты часто заключались на имя такого-то «парижского буржуа», за ним скрывалась группа финансистов, и действительности заключавших сделку. Прибегнув к помощи архивов нотариусов и подлинников совета, мы можем довольно легко вычислить настоящих фермеров, субарендаторов или заимодавцев. Некоторые парижане знали их имена (хотя случались и ошибки), кое-кто приобрел во времена Фронды открытую и опасную непопулярность: Бонно, Кателаны, Корнюэли, Федо, Жирардены, Грюйены, Марены, Монро, Лабазиньеры, Табуре... другие сумели остаться в тени — глас народа не называл их имен вслух: Скарроны, Боссюэ, д'Ормессоны...
Что особенно удивляет после прочтения нотариальных и юридических документов, представляющих в распоряжение исследователей точные данные о размере состояния и доходах большинства из этих людей, это их умеренность: миллионеры были редки, ни одно из состояний не достигало размеров наследственного состояния высокородного дворянства. Так что же, они скрывали размер своего состояния? Или выгодно помещали капиталы? Возможно, проматывали деньги?
Чтобы добраться до истины, следует забыть о столь простых понятиях. Спрятавшись за подставным лицом (скажем, за каким-нибудь мелким клерком), наши финансисты чаще всего выступали в роли посредников, поскольку немногие способны были единолично собрать миллионы, требовавшиеся королю. За спинами этих людей стояли настоящие заимодавцы, которых почти невозможно было «опознать» и «вытащить» на поверхность во время судебного разбирательства дела о наследстве или конфликтах в Королевском совете. Ничего удивительного: деньги давали те, кто владел основной частью богатства Франции: дворяне, причем самые высокородные.
Проделав огромную как по масштабам, так и по смелости работу, Франсуаза Байяр в нескольких строчках определила финансовую систему, действовавшую со времен Сюлли до эпохи Мазарини: «Представлястся очевидным, что все богатое население Франции участвовало в финансовых операциях. Спрятавшись за подставными лицами, финансисты и сами служат прикрытием другим людям, необходимым для четкого функционирования системы, пусть даже они действуют скрытно. Финансисты управляют подставными лицами постольку, поскольку располагают деньгами богачей. Вывод: финансисты — движущая сила жизни трех неравнозначных «континентов»: мира подставных лиц, финансистов и заимодавцев, изначально не имеющих между собой ничего общего и действующих заодно лишь потому, что заразились финансовым вирусом».
Прежде чем перейти к огромному количеству примеров (мы приведем только выдержки), гораздо более «показательных», чем многочисленные «опросы», Франсуаза Байяр уточняет, что в «этом широком круге, [...] с четкой иерархией, возглавляемой птицами высокого полета, [...] жизнью финансиста руководят три правила: тайна, объединение и «займ»; а сокрытие прибылей с начала XVII века становится незыблемым правилом».
Чтение некоторых брачных контрактов открывает для нас такие союзы и дружбы, которые бесхитростным душам могут показаться странными. Так, новая супруга некоего Жака Тенье (чета финансистов - ведь дамы отнюдь не пренебрегали этим видом деятельности) самым естественным образом пригласила на церемонию (и на подписание контракта) маркизу де Монлор, супругу Жан-Батиста д'Орнано, полковника корсиканских «банд», еще одного Орнано и еще одну Монлор, связанных с самим Сегье, президентом Палаты счетов, и с его сыном, докладчиком в Государственном совете, то есть с самыми знатными дворянами Франции.
На одну (а возможно, и сразу на несколько!) ступеньку выше поднимается финансовый брачный союз господина Грюйена и госпожи Дубле (до 1654 года), если в кортеже невесты мы видим самого Потье де Новьона, президента парламента, и двух Генего — государственного секретаря (то есть министра) и казначея отдела накопления (нечто вроде управляющего казначейством). Естественно, вес эти люди связаны с финансами. Простые примеры финансовых породнений без учета сословий мы находим в «дайджесте» известной таблицы финансового мира, составленной Даниэлем Дессером.
Неудивительно, что в таблицу попали министры — их высокое положение позволяло следить за доходностью инвестиций. Мы встречаем в списке — под родовым именем де Бетюн и под псевдонимами — потомков и дальних родственников старого Сюлли, который (он умер только в 1641 году) брал в аренду Эльбеф, Эвре и Пон-Адемар с выплатой налога на продукты. Суровый (!) канцлер Сегье, о котором парижане говорили, что он присвоил лучшую столичную грязь, — породил и возвел на вершины целую финансовую «секту»; одна из его дочерей вышла замуж на Бетюна-Сюлли, другая — за Монморанси-Лаваля, связанного с Барантенами: все эти высокородные дворяне шпаги или мантии входили в совет и пополняли свои запасы экю и пистолей верно служа королю, но не забывали и о собственной выгоде.
Листая таблицу Дессера, мы встречаем высокородные имена — Латремуйи, Ботрю, Кольберы, Брюки, Креки, Сервьены, Граммоны, Алуаньи, Этампы, Балансе, Бутийе, Гизы, Фелипо (министры из этого рода два столетия управляли королевством!) и, конечно, Ришелье (чье состояние с большой точностью вычислил Жозеф Бержен) и Мазарини. Вспомним, кстати, и военных, среди которых было много маршалов Франции: д'Альбре, Креки, Граммон, Фуко, д'Эстре, Фабер, Гебриан, Ламейере, д'Эффиа и Тюренн, а позже — Матиньоны, Вильруа, Бельфоны и Вилляры. Назовем и нескольких прелатов: Жан де Линьи и Жан де Ленжанд, первый — епископ в Мо, второй — в Маконе, они занимались габелью; Буалев, д'Авранш, Пенгре, де Тулон и Зонго Ондедэ, друг Мазарини и епископ во Фрежюсе, — все они имели отношения к финансовой сфере. А вот аббат де Ларивьер, отъявленный фрондер и будущий епископ в Лангре, давал в долг самому королю.
Было бы удивительно, если бы те, кого называли высокородным дворянством мантии ( вскоре они начнут роптать) не вошли в «дела короля», все эти судьи в пышных одеяниях, которые некоторое время спустя начнут рядиться в одежды праведных защитников интересов государства, борющихся против «тирании» Мазарини, скрытно прибирали к рукам откупное ведомство. Дессер называет имена де Мемов, Ботрю, Сегье, Байёле, Бретонвилье, Брюларов, Тюрканов, Лекуаньё и Тамбонно. Общеизвестно, что в те времена держателями арендных договоров с выплатой налогов на продукты почти во всех городах и предместьях Иль-де-Франса (миллионные суммы) были пятеро президентов (Несмон, Лонгёй, Байель, Новон и Бланмениль, двое последних принадлежали к роду Потье) и группка советников — Дора, Фейдо, Фурси, Портай и некоторые другие. Президент Мем лично, а он был весьма опытен, осмелился заявить на открытом заседании 23 июля 1648 года (за месяц до баррикад): «Общеизвестно, что две трети семейств господ [из парламента] давали в долг свои деньги господам из Пяти крупнейших откупных ведомств [известных финансистов], когда они милостиво соглашались брать с денье 5% и 5,55%».
Стоит ли говорить, к чему подталкивает обнародование подобных истин, редко известных широкой публике? Возможно, парламентская Фронда, как позже и роль парламента, больше напоминала отвлекающий маневр, психодраму, даже комедию, но никак не трагедию. Что бы ни осмеливались высказывать парламентарии, они слишком нуждались в короле, чтобы соблюсти свою выгоду и сохранить прибыли; к слову сказать, король — то есть Мазарини (хотя он пережил несколько неприятных моментов) — мог не слишком опасаться тех, кто был ему обязан не меньше, чем он им: кардинал получал денежную помощь, а гордые судейские надеялись однажды (но когда? не здесь ли главная хитрость Мазарини?) вернуть долги с обещанной прибылью.
Продолжая рассуждать логически, спросим себя, не была ли Фронда сложным сочетанием принципов, тщеславий, злобы, неумелости, излишней осторожности и тайных переговоров с желанием — но и с необходимостью — никогда не рвать окончательно, поскольку каждая из партий нуждалась в другой? Если не считать некоторых опасений и отдельных, но преодоленных сложностей, причиненных гордыми, независимыми, непоследовательными, импульсивными, иногда полудикими высокородными дворянами или «чернью», способной на ужасную, но скоротечную ярость, думал ли Мазарини, уверенный в поддержке королевы и верности немногих знаменитых полков (в том числе швейцарцев), ведомый религиозной и мистической мощью монархии, что так и не одержит победы (даже с помощью выросшего наконец короля!) над всей этой дворянской, парламентской, буржуазной и простонародной нечистью?
Проблема «живых», насущных денег постоянно занимала Мазарини, доставляя ему серьезное беспокойство. Но Джулио был уверен, что, сделав ставку на богатство страны и доход, который оно рано или поздно принесет, он сумеет вернуть долг, хотя бы частично, жадничая и всегда с задержками, тысячам французов и француженок (не стоит недооценивать женщин, особенно вдов), старым и новоиспеченным аристократам, давшим ему в долг под хорошие проценты, через профессиональных финансистов, тонны золота и серебра в монетах. Это золотое дно помогало ему победить врагов и хаос, превратив королевство, приютившее его (не слишком ласково), в самое блестящее, самое сильное, самое великое государство, а юного короля, которого он воспитывал (и прекрасно!), — в могущественного монарха, во всяком случае, на несколько десятилетий.
Зададимся вопросом: какое место занимало высокородное и мелкое дворянство в чертогах денег, богатства и финансов? Прежде всего, именно эти люди владели основной частью богатства королевства, именно дворянство использовало его, и очень умело; именно дворянство получало значительные доходы, пусть даже потом они попусту проматывали деньги. По крайней мере две трети земель принадлежали дворянам, как и три четверти поместий, которые чаще всего приносили больший доход (конечно, не всегда), чем принято было объявлять. К этим огромным деньгам прибавлялась большая часть доходов Церкви (земельная десятина, пятая часть доходов с поместий), ведь милостью короля (именно его!) почти все епископства и большая часть аббатства, то есть доход с них, были закреплены за святыми отцами. Все той же милостью монарха, самые блестящие дворяне получали должности в провинциальных правительствах, которые, кроме реальной ответственности (иногда недооцененной), приносили жалованье, содержание, долю со сбора налогов, «милости» (недурное определение для мешков экю!) и властные полномочия, которые они стремились расширить. Тем же, кто не получал выгоды от должностей в «проконсульствах», «доставалось» пребывание при дворе и общение с важными придворными: они собирали свою жатву «милостей», компенсируя привычное мотовство и разбазаривание огромных дворянских доходов.
Мы уже писали о том, как выгодно было помещать капиталы в «дела короля», то есть быть связанным с ним тайным взаимодействием; такую связь практически невозможно было разорвать, разве что по безумному недомыслию.
Чтобы убедиться в правильности таких выводов, достаточно вспомнить список принимавших участие в финансовых операциях, составленный Даниэлем Дессером: Орлеанские, Конде, Лонгвиль, Суассоны, Шоны, д'Аркур, д'Эгийон, Ларошфуко, Роган, Вандом, Шомберг, конечно, Бетюны-Сюлли и даже добряк Тюренн (он появился позже), получивший 300 000 ливров с Оксера и Везле... а еще Сегье, Мазарини, те, кто обычно занимал пост президента парламента... и даже Анна Австрийская в Нормандии (правда, совместно с Сюлли-сыном).
Тесная связь, практически взаимопроникновение дворянства, богатства и финансов с возами денег, подпитывавшими и поддерживавшими монархию, были в середине столетия (да и позднее) самой верной гарантией прочности французского королевства. Порой возникает вопрос: заслуживает ли Фронда, о которой нам придется рассказать в этой книге, опасная, трагическая, иногда неуловимая в своих проявлениях, чтобы ее принимали всерьез, поскольку исторический контекст доказывает ее уязвимость среди ужасов окружающей жизни. Ее поражение являет собой конец старого мира и зарождение нового времени через обретение мира.
Прежде чем войти в лабиринт и попытаться пройти по нему с помощью путеводного клубка, вернемся к «народам» (как тогда говорили), на которых обрушились налоги, чиновники финансового ведомства, финансисты, солдаты, грабители, мародеры, отставшие от своих полков, бродяги, эпидемии, голод, а потом и войска членов Фронды, иногда блестящие, чаще нелепые, но редко безобидные.

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 513
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 25.04.12 21:32. Заголовок: О тех, кого тогда не..


О тех, кого тогда не называли «налогоплательщиками»
Многие жители королевства были людьми «привилегированными» по «положению» или по месту «проживания» (почти все горожане и целые провинции), но очень немногие «не вносили» — тем или иным способом — вклада в королевские расходы. Мы уже говорили, что дворяне Юга Франции обязаны были платить талью за свои «простолюдинские» земли и некоторые другие налоги, однако дело не заходило слишком далеко и не очень ущемляло права сословия. Духовенство, первый собственник королевства, призвано было платить молитвой, но Церковь, в великом милосердии своем, отдавала королю (в действительности — после торга) так называемый «бесплатный дар» — один-два миллиона в год, — что составляло лишь малую часть (одну или две сотых!?) суммы, необходимой королю, и мизерную долю своих реальных доходов (их никто никогда не мог подсчитать). Итак, два «первых сословия» выступали скорее в роли «получателей», чем налогоплательщиков.
В число последних входила подавляющая часть простых людей (кроме, разве что, нищих) и многие «непривилегированные» буржуа (были и такие). Долгое время (века!) они платили за свои «феодальные» или «помещичьи» права (юридический нюанс) сеньору и десятину Церкви, фактически, высшему духовенству, чаще всего присваивавшему все деньги. Размер десятины колебался между 3% и 12% в виде натурального налога с урожая, а потому каждый пытался схитрить. В первые годы протестантизма появилась слабая надежда, что изъятие продуктов прекратится, — увы, напрасно! Справедливости ради заметим, что, за редким исключением, налог на десятину не увеличивался, а сама десятина зависела непосредственно от урожая.
Что касается прав сеньоров, они были столь разнообразны, что мы не в силах подробно их описать; самые широкие в одном месте, более узкие в другом, они заставляли крестьян мошенничать: браконьерствовать там, где была запрещена охота (и ловля рыбы); жульничать на заготовке дров, заниматься незаконным выпасом скота, так что суммы, выплачивавшиеся сеньору, редко увеличивались; в неблагоприятные периоды некоторые налоги на время отменялись.
Единственной настоящей новостью для среднего налогоплательщика вот уже десять лет оставалось увеличение, почти в три раза, королевских налогов с благословения кардинала-герцога Ришелье. Все остальное меркло перед столь чудовищным изъятием. В те времена никакой бум — любого происхождения — не был способен всколыхнуть сельскохозяйственное или промышленное производство; не давала притока денег ни одна новая «торговля», так что приходилось посылать на места все новых и новых сборщиков налогов, чиновников, откупщиков и судебных исполнителей в сопровождении «конных стрелков». Естественно, что уже в 1635 году начались регулярные бунты. Хорошо изученные в XIX веке, в эпоху историка Лависса, и непонятно почему забытые в XX веке, эти так называемые «народные волнения» были воскрешены Борисом Поршневым (он работал но французских архивах, оказавшихся каким-то чудом в Ленинграде). Его книга, чья трактовка проблемы серьезно оспаривалась другими исследователями (марксистско-сталинского образца), вышла на русском языке в 1948 году, на немецком — в 1954, а на французском — только в 1963 году. Тем не менее работа Поршнева побудила историков к творчеству, и Ив-Мари Берсе пришел в своем исследовании к весьма убедительным выводам. Итак, действительно происходили жестокие волнения (в ход шли косы, вилы, железные прутья, редко ружья), они возникали в нескольких сельских общинах, находившихся по соседству, длились недолго (несколько недель, иногда чуть больше, иногда чуть меньше) и практически всегда имели налоговую подоплеку (в этом качестве их иногда поддерживали дворяне и даже священники, бывшие, до некоторой степени, фискальными соперниками короля). Впрямую действия бунтовщиков касались агентов короля, поджигались дома чиновников финансового ведомства и чиновников-откупщиков, им наносились физические увечья, ломались руки, ноги, проламывались головы, случались даже убийства (порой изощренные). Часто усталость или необходимость вернуться на поля успокаивала бунтарей, однако случалось вмешиваться и армии: обычно посылалась одна или две роты, чтобы ни в коем случае не помешать проведению военных операций против Империи или испанцев. Волнения крестьян не могли, конечно, сотрясти основы королевства, но приводили к беспорядкам, заставив всерьез поволноваться даже кардинала Ришелье. Неравные по силе и нерегулярные бунты, бывшие частью жизни нации, составляют один из аспектов так называемой провинциальной и эмоциональной социологии; они отражали вполне страшное лицо фискальной составляющей государственной системы, в большей мере способствовали уменьшению поступлений в казну.
Самые серьезные антифискальные бунты потрясли королевство в конце царствования короля Людовика XIII в Перигоре, Руэрге, Ангумуа и особенно в Нормандии и были жестоко подавлены. Практически одновременный уход из жизни обоих хозяев страны породил сильные и очень наивные волнения: в какое-то мгновение 1643 года французы поверили, что налог умер вместе с королем, и попытались сохранить свои денье, увы — безуспешно! Чиновники, откупщики и интенданты не давали себя провести, и налогоплательщики, отказываясь повиноваться, обманывали и бунтовали, получая в ответ палочные удары.
Тому есть множество доказательств: сохранились письма интендантов, комиссаров, губернаторов и верных чиновников, они были опубликованы. В Аквитании (ее территория тянулась до Луары), чья история хорошо изучена, продолжалось упорное, жестокое сопротивление: люди отказывались платить налоги, иногда в течение многих лет, поджигали дома чиновников финансового ведомства, судебных исполнителей, откупщиков, устраивали засады и убивали ненавистных чиновников (расправы порой поражали дикой жестокостью!). Если «налоговые» забастовки или бунты затягивались, расползаясь по территории королевства, правительство посылало одну-две роты солдат, и они легко рассеивали несколько сотен крестьян, вооруженных косами или палками; для острастки некоторых бунтовщиков вешали. Вспомним еще несколько показательных проявлений несогласия: бунты женщин, перезвон колоколов в соседних деревнях, зарождение партизанской войны за заборами домов... Иногда мятежников поддерживали мелкие дворянчики и честные священники, трудившиеся во имя Бога и своих прихожан. Особым упорством отличались некоторые небольшие «местности»: Пардиянк, что в Арманьяке, где погибло немало жителей; в бретонском Марэ (Бретань), защищенном каналами, люди вообще отказывались платить (впрочем, одному интенданту все-таки удалось после успешной осады острова Буэн сжечь несколько домов и повесить подстрекателей). Так же обстояло дело в Сабль-д'Олонн, городе мятежном, как почти вся провинция Нижний Пуату, что рядом с Бретанью — здесь не платили ни талью, ни габель. Жители Пуату, вдохновленные примером «соседей», вели себя неистово. Еще более яростное сопротивление указам короля оказывалось на землях маркизы де Помпадур: она запрещала своим «подданным» платить, несмотря на настойчивые требования генеральных сборщиков и интенданта Лиможа. Дурной пример заразителен — неповиновение распространилось до самого Брива... Все это происходило в период между 1643 и 1645 годами. Мы можем привести множество примеров нескончаемых протестов, бунтов и самосудов, спровоцированных габелью на соль (габель — старое название любого несправедливого налога, со временем им стали обозначать налог на соль, тоже, впрочем, не слишком законный). В принципе, король владел всеми соляными копями королевства, но главные (от Луары до Жиронды и Пекке в Нижнем Лангедоке) давно были сданы в аренду откупщикам: уже в начале века они продавали соль по цене, в три-четыре раза превышавшей ее себестоимость. В 1635 году и при Мазарини цены на соль удвоились. Самые высокие цены были установлены в краю «большой габели» (древнее владение Капетингов, слегка расширенное), эти цены заставляли жителей активно заниматься контрабандой на границах провинций-производительниц (Бретань, Приморский Пуату), где соль почти ничего не стоила. Из истории нам известно о деле фальшивых солеваров: их поддерживало местное население (извлекавшее свою выгоду) и жестоко преследовали откупщики — вооруженные люди со свирепыми псами на поводках. Пойманных «солеваров» ожидали галеры и даже смерть. В подчиненных провинциях обязанность закупать соль в солевых «амбарах» и тщательный контроль используемой соли (проверялись столовая соль, соль для засолки, и так — у каждого француза в возрасте четырнадцати лет...) провоцировали налоговые правонарушения, сборщики налогов обыскивали дома, даже целые деревни. Друзья и соседи приходили к контрабандистам на помощь, колокола звонили в набат... сборщиков избивали палками до полусмерти, людей бросали в тюрьмы, а фальшивых солеваров травили собаками. Целые провинции тогда платили за соль по сниженному тарифу, вызывая зависть и злобу соседей.
Откупщики и субарендаторы проявляли чудеса ловкости, повышая налоги и пошлины (например, дорожные) на продажу вина, в том числе домашнего, причем как на оптовую, так и на розничную. Законы о разного рода косвенных налогах являли собой нечто чудовищное: с начала Столетней войны (она и породила эти налоги) новые налоги — меньше пятнадцати — со странными (для нашего уха!) названиями «мечта», «пояс королевы»... ложились дополнительным грузом на плечи французов. За право ввоза вина в Париж и за право вывоза из Анжу через таможню Бретани платили семнадцать или восемнадцать су (Кольбер повысил их до двадцати двух). Главным было то, что сумма налогов практически удвоилась. Вот как это происходило: к «первым пяти су» добавилось сначала одно, потом другое су, дошло до тридцати за «пояс королевы» (свадебный подарок), десять су — за «канал» (Брияр?), пять — за временную плотину, еще 45 су, еще 60 и, наконец, су с ливра (+5%), что вызвало возмущение, и так далее и тому подобное... Откупщики и субарендаторы, прекрасно разбиравшиеся в налоговой системе, мошенничали, как и виноделы, и торговцы, и перевозчики. Как следствие - бесконечные стычки, мордобой и судебные разбирательства. Крючкотворство чиновников и хитросплетение дел меньше досаждали людям, чем бесконечные внезапные увеличения налогов: их объясняли воровством, в котором, уж конечно, не мог быть виноват ни милый король, ни его августейшая мать, все зло — от мошенников, вымогателей незаконных налогов, ненавистных финансистов, выскочек-простолюдинов и чужаков, главный из которых явился с дикой Сицилии, а может, из грязных трущоб Рима.
Гнев и злоба накатывались волнами, то тут, то там вспыхивали бунты. Если мятеж охватывал несколько кантонов и длился но более нескольких недель, достаточно было подождать, пока мятежники устанут (или наступит время жатвы), и крайнем случае, можно было повесить кого-нибудь или сжечь два-три дома. Худшим же наказанием был постой роты наглецов — наказание пострашнее стрельбы из ружей. Короче говоря, волнения всех сортов были частью привычного «пейзажа» и в какой-то мере зависели от смены времен года. Больше не случалось ничего страшнее бунта кроканов в Перигоре и «босоногих» в Нормандии, жестоко наказанных безжалостным Ришелье. Пока не бунтовали хорошие богатые города, где намеренно взимались меньшие налоги, Мазарини и его команда могли заниматься серьезными делами, главным из которых была война.
А между тем города снова начинали волноваться, и на очереди был Париж — чудовище, практически неизвестное кардиналу-премьер-министру.

Городские налогоплателвщики
Бунты в городах были гораздо опаснее: в них участвовало множество более зажиточных и сильных людей. Вспышки недовольства в городах (порой это были простые волнения) часто провоцировали женщины: именно женщина добывает пропитание для семьи и поднимает крик при малейшем повышении цен на хлеб и другие товары повседневного спроса. Недовольство набирало силу очень быстро: в те времена люди больше общались вне дома, впрямую выражали свое недовольство на рынке, разговаривали друг с другом в квартале и приходе, собирались в группы на перекрестках, подогреваемые пылкими фразами агитаторов. Люди каждый день заглядывали в кабачки, где каждый знал каждого тысячу лет (сегодня нам трудно вообразить, как много в те времена было кабачков: даже в таком среднем городе, как Бове, было больше сотни скромных (по нашим меркам) заведений — в три раза больше, чем в середине XX века).
Очень часто внезапное вздорожание основного продукта — хлеба — вызывало «волнение» и даже бунты в городах; дороговизна могла быть спровоцирована плохим урожаем, усугубляла положение и «скупка» зерна «монополистами» (оптовыми торговцами, крупными фермерами, держателями ренты, принадлежащей сеньору, сборщикам десятины). Серьезные волнения происходили в период между 1630 и 1640 годами, на какое-то время все успокоилось, и следующая серьезная вспышка случилась в 1644 году: в период Фронды вновь начались серьезные бунты (чему немало способствовали гнилые летние сезоны), самый же жестокий мятеж «отметил» восхождение на трон Великого Короля.
В булочной, на рынке, на набережных, в портах женщины подстрекали соотечественников и беспорядки: люди кричали, дрались, грабили булочные, возы и корабли с зерном. Для подавления беспорядков приходилось иногда прибегать к помощи гвардейцев, конных жандармов и даже солдат. Чаще всего бунты непосредственно вызывались ростом дороговизны, но воспринимали их как простое проявление «эмоций» (тогда в это слово вкладывали несколько иной смысл, чем сегодня); впрочем, проявление этих «эмоций» вполне могло поддержать и даже подогреть смуту.
Горожане-налогоплательщики создавали правительству серьезные осложнения. Спорный налог люди порой просто отказывались платить; он был своего рода заменителем тальи, которую города платили крайне редко, так что здесь чаще всего взимался налог на продукты или ввозная пошлина. Горожане особенно остро реагировали на повышение ввозных или вывозных пошлин на вина, ткани, железные изделия, а также на повышение налога на «ремесла». Приведем несколько примеров.
В октябре 1643 года волнения в Туре длились почти месяц. Интендант де Гере, описавший эти события (именно он и подавил бунт, причем не без труда), считал виновницей взбунтовавшуюся чернь из предместий, протестовавшую против введения нового налога на вино — 30 су за бочку. Де Гере полагал, что несколько злонамеренных купцов толкнули рабочих-ткачей на путь насилия, он детально описывает происходившее: субарендаторов и сборщиков нового налога побили, несчастных обокрали, арестовали и привезли в предместье Ла-Риш; по соседству, в том числе в Блере, происходили нападения на прохожих и путешественников, которых записывали в «вымогателей налогов». Оставшись на какой-то момент без поддержки войск, карабинеры отправились усмирять бунты в Нижнем Мене, интендант не без труда вооружил городских буржуа, решившихся взять в руки винтовки только под угрозой разграбления города: поразительная реакция, которую чуть позже мы увидим и в Париже. Когда войска наконец вернулись, бунтарей прогнали, а предводителя, некоего «капитана Сабо», приговорили к повешению, сожжению и развеиванию пепла по ветру... В последний момент палач испугался и сбежал: его пришлось возвращать manu militari (силой оружия), под охраной "четырех сотен горожан — чиновников, добропорядочных буржуа и крупных торговцев" на рыночную площадь, где его и сожгли.
В 1644 году интенданты сообщают о восстаниях в Марселе и Валансе. В Монпелье, в июне-июле 1645 года, женские выкрики положили начало смуте: их спровоцировало объявление об отмене наема зимних квартир для гостей из Каталонии; дело осложнилось после прибытия откупщиков, требовавших выплаты налога «на ремесленников по случаю счастливого возложения короны на голову Его Величества». Чиновники финансового ведомства и губернатор Шомберг утверждали, что точное число восставших измерялось тысячами — они грабили сборщиков налогов, избивали их, жгли дома. Впрочем, восставшие недолго наслаждались победой: Шомберг задействовал армию и отменил на время сбор налогов. Увы, несколько позже все вернулось на круги своя...
Добавим, что подобные волнения в тот же период, между 1643 и 1648 годами, имели место во многих городах — Клермон-Ферране, Анжере (где противостояли друг другу две «партии»), Сен-Море, Домфроне, Туле, Иссуаре, Манде, Гренобле, Тулузе и многих южных городах, в том числе в Лангедоке и Провансе.
В начале 1648 года «люди, заседавшие в Парламентском Суде Дофине», предупреждают канцлера Сегье (а через него —- Мазарини) о недовольстве и угрозе мятежа в провинции, провоцируемых увеличением размера налогов и новыми поборами: «Едва пришло сообщение об увеличении тальи и чрезвычайном налоге для прохода войск, как появились комиссары, чтобы устроить Лионскую таможню в горах Дофине, дабы взимать пошлины за товары, которые даже не ввозятся в город... кроме того, увеличена на 12 денье на каждый ливр [5%] стоимость соли [...], что слишком дорого. [...] Все эти одновременные займы очень взволновали «простолюдинов, которые почитают себя задавленными налогами: отовсюду звучат выражения отчаяния и угрозы [...], способные снова вызвать смуту, как в недавнем времени из-за 5% [...] Всего можно ожидать от народа, который не боится пожертвовать жизнью, ибо ему незачем ее беречь». Жалобы? Безусловно! Но вполне обоснованные. Напомним, что в Эмбруне комиссар Лионской таможни и служащий солевого амбара работали с «риском для жизни». И все-таки парламентарии благоразумно признают, что следует «заниматься делами короля», и желают скорейшего заключения мира. Это достаточно сдержанное послание о событиях в провинции, которая считалась небедной и по которой не слишком сильно ударила война, где люди не страдали от голода, дает представление о реальных трудностях губернаторов провинций и народа.
Помимо денег, получаемых от сбора налогов, от продажи и перепродажи должностей и рент и от бесконечных займов, Мазарини и несколько его министров пытались, идя по стопам предшественников, извлечь прибыль из добычи золота близ Парижа, где находились главные залежи богатств королевства. Но Париж — не Эмбрен, не Сабль-д'Олонн и не Монпелье.
Париж показал свой нрав.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 514
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 25.04.12 22:20. Заголовок: ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Ужасные..


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Ужасные годы.
1648-1652


ГЛАВА ШЕСТАЯ
О том, что называют Фрондой: начало (январе—май 1648)
В сентябре 1647 года юному королю исполнилось девять лет. Два месяца спустя он, как и его брат, победил оспу, подарившую на какое-то мгновение надежду вечному неудачнику Гастону. Мазарини правил страной как полновластный хозяин, всегда (или почти всегда) поддерживаемый королевой-регентшей, с помощью небольшой группы министров: верного Летелье, хозяина, как тогда говорили, ведомства войны; канцлера Сегье, серьезного человека, хоть и чуточку афериста, который — конечно, после королевы — возглавлял правосудие, получая корреспонденцию из всех провинций; и, наконец, неутомимого Партичелли, посвятившего свои таланты королевским финансам (но и своим тоже), ставший впоследствии господином д'Эмери (он вышел из семьи торговцев и банкиров итальянского происхождения, жившей в Лукке и перебравшейся в Лион, а позже иммигрировавшей в новую подлинную финансовую столицу королевства). В единственном совете, имевшем вес, так называемом «Узком совете» {в «обычном королевском совете» было слишком много интриг), появлялся Мсье, всегда изысканно-вежливый (он переставал «свистеть», как писал кардинал де Рец), он одаривал улыбкой невестку, а иногда и кардинала, и представителей прежней команды — Бриенна и Шавиньи (позже у них случились серьезные неприятности — Бастилия или ссылка, на некоторое время). В пресловутый Совет совести, назначавший епископов и аббатов, входили два или три прелата и господин Венсан: королеву и кардинала изгнали после заговора «значительных». Мазарини назначал тех, кого хотел, в приходы и богатые аббатства, не забывая ни друзей, ни себя самого. Однако не это составляло главную заботу Мазарини. Недавние серьезные трудности обострялись: война, интриги при дворе и в столице — требовалась масса времени и сил, чтобы распутать козни и обойти расставленные ловушки, всеобщий ропот недовольства и — главное — упоительные поиски золота и серебра. Лишь самый большой хитрец мог в начале 1648 года предвидеть, что из создавшегося положения найдется выход и поможет этому время, гениальный мастер, столь высоко ценимый Мазарини.
У кардинала возникли некоторые проблемы, очень обеспокоившие королеву, но они никак не повлияли ни на его обаяние, ни на живость характера, ни на ту фантастическую работоспособность, которая поражала серьезных наблюдателей (в том числе иностранных послов и даже умную и взбалмошную королеву Христину). Он устроился там, откуда мог управлять всем, окружив себя дорогими его сердцу людьми и безделушками (их прислали из Рима), совсем рядом с королевой-регентшей.
Королева, не любившая старый Лувр — сырой, холодный, не слишком чистый, а кое-где совершенно обветшавший, вскоре переехала в находившийся неподалеку нарядный Пале-Кардиналь, окруженный огромным красивым садом, разбитым по приказу кардинала Ришелье. Это прелестное, светлое, но совершенно не укрепленное, даже не защищенное рвом место (об этом придется пожалеть!) стало знаменитым Пале-Роялем (позже дворец был разрушен, от первоначального здания осталось всего несколько камней, сохранившихся после реконструкции конца XVIII века). Сначала Мазарини снимал находившийся за садом особняк Шеври-Тюбеф, который по его приказу расширили, переделали и украсили. Он стал называться Пале-Мазарини (тот, что в Париже, ибо мы часто забываем о существовании дворца в Риме, который хотя и плохо, но все-таки сохранился) и составляет сегодня сердце Национальной библиотеки. Чтобы Мазарини не нужно были идти через парк (слишком долго? утомительно? опасно?), королева в ноябре 1644 года предоставила своему министру апартаменты в Пале-Рояле. Они были отделены от ее комнат длинной, хорошо охраняемой галереей (крепкими итальянцами, которых Мазарини отбирал лично и очень тщательно). Это соседство — весьма, впрочем, относительное — дало повод для злословия; добрые, набожные, добродетельные люди казались оскорбленными. В действительности же, приличия всегда соблюдались, при беседах присутствовали надежные, умеющие молчать свидетели, которые, конечно, всегда сохраняли дистанцию — и в прямом и в переносном смысле этого слова. А встречаться кардиналу и королеве приходилось ежедневно — согласовывались сложные и,ела двора, обсуждались все столкновения в столице и серьезные проблемы королевства.
Внешне королева сохраняла стиль жизни — с фрейлинами {всегда присутствовала верная, болтливая и полезная Моттвиль, урожденная Берто), поздними вставаниями, обильными трапезами и долгими молитвами. Анна Австрийская любила выказывать свою набожность после вечеров, проведенных за игрой, но тут же прекращала молитву, если детям требовались ее внимание и забота. Анна Австрийская, поздно ставшая матерью, обращалась с сыновьями очень нежно, но подходила к каждому по-своему: один должен был править королевством, другому следовало указать его место. Эта дочь Габсбургов, ставшая супругой одного из Бурбонов, по мере сил хранила влияние и гордость — не всегда удачно — обеих династий, сумев стать выдающейся личностью.
Кардинал любил общество — предпочтительно умное, тонкие ужины, игру до умопомрачения, в которой неизменно выигрывал. Гораздо меньше удовольствия он находил в молитвах и не любил утром долго лежать в постели: ему всегда не хватало времени, а возможно, и религиозного усердия. Он читал, слушал, улыбался, что-то рисовал и писал без устали, как большинство исключительных людей, Мазарини мало спал, никогда никому не доверял полностью и умело играл на человеческих слабостях и обстоятельствах. В самом сердце сложного окружения он создал собственный мир, напоминавший ему о другом великом городе, где жила его семья и дорогие сердцу друзья, блестящие, богатые, цивилизованные люди, с которыми Джулио так хотелось увидеться вновь...
С давних пор Мазарини окружал себя итальянскими вещами: тканями, драгоценностями, духами, статуэтками, «антиками». Он любил итальянских художников и их полотна, актеров, певцов и музыкантов родной страны, в том числе знаменитую Барони, певицу, любовницу того самого кардинала Барберини, давнего друга и былого покровителя. Мазарини изгнали из Вечного города из-за ненависти наследника дяди Джулио Урбана VIII, некоего Памфили, креатуры испанцев, ставшего Папой Иннокентием X (Мазарини так и не сумел помешать ему занять престол Святого Петра)*.
* Остается только догадываться, что этим хотел сказать переводчик…
Стойкая враждебность Папы ко всему французскому, которую Мазарини приходилось смягчать большим количеством золота, которым он одаривал свою* невестку Донну Олимпию, «управляющую телом и душой папства» (по меткому замечанию Ги Патена), побуждала кардинала-министра к дипломатическим, военным и морским интригам и экспедициям (в Кремону, к Тосканскому и Неаполитанскому побережьям).
*Имеется ввиду все-таки невестка папы Иннокентия Х, а не Мазарини.
Впрочем, наделали они, скорее, шума, а результаты были малоощутимы. Конечно, Мазарини мог всегда рассчитывать на римских друзей, где бы те ни жили: на Бичи, ставшего прелатом, Зонго Ондедеи, настоящего друга, свою правую руку, новоиспеченного епископа, вернейшего Эльпидио Бенедетти, секретаря, который в Риме заботился о семье и богатствах Джулио (движимом и недвижимом имуществе, весьма значительном и добытом неизвестно каким способом). Этот самый Эльпидио стал пылким биографом Мазарини и одновременно собирателем произведений искусства художников, артистов и конфидентом всей семьи. Как истинный средиземноморский padrone, в 1647 году Джулио вызвал к себе всю семью: четыре его племянника и племянницы, пожив некоторое время в Эксе, переехали жить в Пале-Мазарини, вызвав всеобщее любопытство, причем не всегда доброжелательное, за ними последовали другие родственники: о некоторых будут рассказывать анекдоты, другие попадут в большую историю.
Очень важным было прибытие в Париж, в 1644 году, небольшой группы римских священников во главе с отцом дель Монако, который исповедовал от министра до отца Биссаро. Этих феатинцев, неизвестных в Париже, строгих последователей святого Гаэтана, Мазарини мог встречать у Барберини, человека весьма терпимого в вопросах веры. Феатинцы, монахи с безупречной репутацией, славные миссионеры, которых Мазарини поселил на берегу Сены, напротив Лувра, помогали ему обойти опасное влияние иезуитов, которых он так хорошо знал (чтобы улестить иезуитов, он пригласил их духовниками к маленькому королю). Феатинцы, суровые и одновременно умные и изощренные (их главная церковь — Сант'Андреа делла Балле — всегда находилась в Риме, хотя среди монахов было много сицилийцев), преданные папской курии католики, четко следовавшие предписаниям Тридентского собора, были представлены королеве-матери. Она высоко их ценила, часто принимала у себя и дала согласие назвать грандиозную церковь, которую начали строить для феатинцев на левом берегу Сены (от нее почти ничего не осталось), именем Сент-Анн-ла-Руаяль — тонкая дань уважения самого близкого из ее великих слуг. Двору и столице пришлось принимать феатинцев со всей возможной любезностью, как, впрочем, и иезуитам (несмотря на скрытые противоречия).
Эта столь милая сердцу Мазарини атмосфера «всеримского» не мешала ему полностью посвящать себя (или почти полностью) делам королевства, которое он для себя выбрал, и регентше, которая выбрала его. Королева усилила его власть и одновременно увеличила доходы, назначив суперинтендантом своего двора (1644 год), а следом и главным воспитателем Людовика XIV (1646), — по-настоящему важное политическое решение.
Несмотря на некоторые ошибки (итальянские походы, глупая потеря важного союзника — Голландии), министр пять лет работал на победу и Вестфальский мир; затем последовало создание хрупких Прирейнских союзов, которым никто не придавал (или делал вид, что не придает) значения. Больше того, многие недовольные и святоши упрекали Мазарини в том, что он помешал заключению единственно достойного мира с самым католическим из королей — испанским (в котором делалась ставка на слабость Франции, связанную с несовершеннолетием короля). Суть дела заключалась в том, что все — несколько тысяч людей — занимались в основном внутренними проблемами, разрешением конфликтов, интриг и денежного вопроса — подоплеки всех проблем.
Так начался жестокий кризис по имени Фронда — от названия детской игры, весьма, кстати, опасной, поскольку когда-то в нее играли неким подобием пращи (вспомним Давида и балеарских фрондеров, то есть метателей камней).

Финансовый дебют: как заставите парижан платить
Все, о чем мы коротко расскажем, — Фронда, Фронды, большие и малые, — сводится в конечном итоге скорее к амбициями, чем к идеям, причем к амбициям давним, неумеренным и неудовлетворенным, к денежным проблемам, хотя и не только к ним, к чувствам, в основном к ненависти, изначальной и новоприобретенной. То была ненависть к иностранцу, особенно к итальянцу, и ненависть к финансисту, конечно, мерзкому, низкому вору. Это двойное чувство, а вернее —двойная неприкрытая глупость, такая, которую отстаивают до хрипоты в голосе...
Невозможно передать, как сильна была нужда в деньгах, сколько усилий прилагалось, чтобы заставить платить провинцию, оказывавшую яростное сопротивление. Впрочем, провинция в конечном итоге была не слишком опасна. Огромный зверь, чудовище с 400 000 душ, где почти всегда решалась судьба королевства, — вот кто играл первую скрипку...
Здесь жили скученно, а теснота обычно хорошо помогает разобраться в происходящем, в том числе стремительно распространяющиеся слухи и страсти. Около тысячи жителей на гектаре площади, дома, вытянутые вверх, где башмачник живет рядом с финансистом (мастерская внизу, полунищета наверху, богатство на этаже аристократа), а крыши почти соприкасаются над улицами и улочками. Пресловутая вонючая грязь, покрывающая будущие мостовые с текущим посередине ручейком, куда выливаются через окна все помои. Повсюду лавки и молочные торговцы, толкотня разносчиков воды, лакеев, простолюдинов, чопорных буржуа, кареты и телеги проезжают, где попало... Сена, с ее четырьмя портами (лес, вино, сено, зерно), забитыми лодками и шхунами, они кормят и... утоляют жажду (с помощью сотни кабачков, конечно). Короче говоря, в городе, обнесенном стенами, за воротами, которые сторожа каждый вечер запирают на засов, шумящий люд — разбойники и гарцующие верхом вельможи, все друг друга знают, каждый любит и умеет поговорить, болтают всюду — в лавочках, на перекрестках, перед соборами, на мостах, на берегах реки, на рынках и кладбищах.
Видимость беспорядка: люди объединены в приходах и религиозных братствах, в цехах и кварталах. Кварталов шестнадцать, буржуазная «милиция» выполняет работу полиции, население каждого квартала объединено в группы по пятьдесят и десять человек, они избирают — не самым прямым путем — мелких начальников, чаще — чиновников, иногда — членов парламента; существуют стихийные объединения соседей, завсегдатаев кабачков, покупателей маленьких рынков. Итак, толпа хорошо структурирована, но ее части переплетаются, на них оказывают влияние и видный парламентарий, и блестящий дворянин, и красноречивый кюре. Толпа — лучшая питательная среда для распространения слухов и организации беспорядков. В самом сердце города — дворец маленького короля, его часто видят играющим в садах Тюильри или весело скачущим на своем маленьком белом коне, но рядом всегда двое проклятых иностранцев...
Больше всего не выносят сицилийца, этого высокопоставленного мошенника, его приспешника Партичелли, их сторонников, банкиров, сборщиков непомерных и несправедливых налогов...
Да, Париж уже тогда был (и остался) одним из тех городов королевства, за которым нежнее всего «ухаживали», но сам он об этом не подозревал, каждый парижанин утверждал прямо противоположное те, кто был недоволен или имел личный интерес, раздували пожар недовольства, в том числе парламентариями, наживавшими популярность и вербовавшими сторонников, не платя ни сантима и не забывая о собственных притязаниях.
Королевство все так же нуждалось в деньгах, провинции настойчиво просили помощи, и, хотя в столице жило более 2% подданных короля, она владела почти четвертью (если не больше) богатств страны (движимость, недвижимость, финансы, товары...) и ей приходилось вносить свою лепту. К принуждению Париж относился как к агрессии, к покушению на собственные права. Правительство порой совершало ошибку (но был ли у него выбор?), формулируя свои притязания слишком жестко или, напротив, легковесно, но настойчиво.

Первая атака налоговой администрации
В первое время Партичелли д'Эмери, которому Мазарини доверил детальное проведение операций (у кардинала были другие дела, и он не вникал в тонкости дела), давил на тех, кто был привычен к принуждению, на рантье. В большинстве своем рантье были парижанами и буржуа (впрочем, не только). Их история начиналась в эпоху Франциска I, но с тех пор серьезно обогатилась.
В 1522 году королевство, уже тогда нуждавшееся в деньгах, решило провести заем среди подданных. Не пользуясь финансовым доверием, оно задумало сделать гарантом первого займа Парижскую ратушу (короткое время гарантом была Тулузская ратуша): первая процентная ставка составляла «денье 12» (100:12=8,33%), общая сумма не превышала 2,5 миллионов, Дело пошло так хорошо (для короля и, конечно, для рантье), что дети и внуки Франциска I выпустили более 70 заемных эмиссий (с процентной ставкой, имевшей тенденцию к снижению: от 8 до 5%). Ришелье так усердствовал, что после его смерти годовые проценты к выплате составили почти двадцать миллионов. Очень скоро государство решило платить позже назначенного срока, нерегулярно, другими бумагами — обесцененными, или совсем не платить. Чиновники осмелились даже предложить рантье платить им ценными бумагами, так сказать, будущего, то есть тем, чего в реальности не существовало. Впрочем, чаще всего выплаты просто задерживались: в 1637 году задержка составила в среднем 12 месяцев, а в 1647 — три-четыре месяца, в зависимости от категории ценных бумаг. Если государство случайно выплачивало некоторые ренты, это всегда сопровождалось уменьшением капитала, попавшего когда-то в его казну.
Такая практика — конечно, достойная осуждения, но не оригинальная — была нехороша в основном тем, что Париж был главным рантье государства (чем-то вроде доверчивого человека, пользовавшегося некоторыми преимуществами за счет сделок с недвижимостью, ибо ценная бумага стоила мешка экю). Выплаты — теоретически поквартальные — производились в ратуше, техника была сложной (в числе прочих сложностей назовем алфавитный порядок), выплаты осуществлялись кучкой продажных чиновников, не спешивших выполнять свои обязанности прожженных хитрецов. «Плательщики ренты» (Кольбер-старший был одним из таких не слишком честных чиновников) находились под надзором «контролеров ренты». Всем этим чиновникам, имея в виду их склонность к мошенничеству, на четверть понизили жалованье. Совершенно очевидно, что все правительственные хитрости уменьшали расходы государства, но не увеличивали доходов; главное, однако, заключается в том, что рантье время от времени проявляли недовольство, стекаясь к дверям «плательщиков ренты», к ратуше. Они протестовали, крича, жестикулируя, собирая вокруг толпу и угрожая. Иногда приходилось посылать гвардию, милицию и даже солдат, но с каждым разом делать это становилось все труднее. Рантье (подобно некоторым чиновникам финансового ведомства) решили объединиться в «союз», чтобы защищать свои права и доходы. Находчивый коадъютор Гонди, прирожденный подстрекатель, нашел даже способ «украсить» титулом «синдикарантье» своего секретаря и аколита Ги Жоли, умело подогревавшего страсти. В пестрой толпе можно было встретить слуг и водопроводчиков, важных буржуа и дворян, например Севинье, — славная пехота для будущих бунтов. Опоздания, невыплата денег и «смута» усилились к осени 1648 года, но это не наполнило королевскую казну. Слишком хитрый Партичелли, которому Мазарини как будто позволял делать все, что угодно, пытался наилучшим образом «ободрать» парижан.
Некий усердный «раскапывателъ» старинных бумаг нашел эдикт 1548 года, по которому по военным соображениям (страх перед испанским нашествием, уже тогда) вокруг городских стен, в зоне шириной в 200 туаз(1) (около 400 метров), запрещалось строить, более того — предписывалось разрушать дома или взимать за строительство большой штраф.
(1) Туаз - старинная французская мера длины. – Прим. пер.
Как многие другие, этот эдикт был на время забыт, но в 1644 году государство спохватилось: были спешно посланы землемеры, которым надлежало измерить в «туазах» и обложить налогом приусадебные участки и построенные на них дома. Решение вызвало негодование, заинтересованные граждане громко кричали о несправедливости, кое-где постреливали, делегация бедняков, среди которых было много женщин, отправилась плакать и протестовать под стены парламента, который они считали своим защитником. Омер Талон, судья, в принципе достойный доверия, рассказывает, что бунт начался 4 июля 1644 года, не было никакого явного предводителя или организатора, но его, скорее всего, тайно поддерживали «Господа» (его коллеги из парламента). Очень скоро выяснилось, что они часто оказывались собственниками тех зданий, где был произведен обмер земель... Чтобы избежать неприятностей, Партичелли временно отказался от обмеров (позже к ним вернулись), но тогда же, в августе 1644 года, придумал другой проект, одновременно более простой, но и более хитрый и более эффективный: взимать «налог с зажиточных».
Предполагалось облагать данью самых богатых и знатных жителей столицы и собрать около 15 миллионов — невероятная цифра, равнявшаяся более чем 120 тоннам чистого серебра. Объявление об этом налоге вызвало новое возмущение (но не у бедных): зажиточные граждане предлагали брать его только с «мерзких финансистов», в крайнем случае — с крупных торговцев (намек на парламентариев). В самый разгар споров богачей королева предложила созвать заседание парламента с присутствием короля, на что парламентарии никак не соглашались из-за несовершеннолетия монарха. Они допускали, что кого-то — не их — обложат налогом, например бывших торговцев, поскольку финансисты доказали свою нужность всем. После секретных переговоров и нескольких приступов гнева (королева была особенно взбешена сопротивлением простолюдинов, которых она не выносила), Мазарини и Партичелли отозвали «эдикт о зажиточных».
Тем не менее они попытались вернуться к обмерам, что вызвало ответную ярость бедняков и недовольство парламентариев. А молодые и дерзкие советники Следственной Палаты осмелились созвать 24 марта 1645 года заседание — почти что сбор оппозиции, — куда попытались привлечь самых видных своих коллег. Но те, ведомые первым президентом Моле, поддержали королеву. Королева отреагировала мгновенно, отправив в ссылку одного из зачинщиков — Гейяна (впрочем, его быстро помиловали) и посадив в тюрьму президента Барийона: к несчастью, последний умер в темнице, что произвело дурное впечатление. В конце концов обмеры окончательно отменили. Требовалось найти что-нибудь иное...
Налоговая изобретательность имела пределы, впрочем, как и формы сопротивления, так что в результате сошлись на некоторых обмерах и нескольких налогах с зажиточных. Парламент согласился — ведь на него налоги не распространялись. А вот торговцы, платившие налоги, яростно протестовали, особенно усилилось возмущение после заседания парламента, на котором присутствовали король и королева (оно состоялось в 1645 году), где законодатели послушно одобрили налоговые эдикты, в том числе налог на ремесла. Сопротивление усилилось год спустя — теперь возмущались не только торговцы, — когда разразилось «дело о тарифе».
Речь шла о праве на ввоз (городской ввозной пошлине), которое оплачивалось у городских ворот: платить следовало за продукты и товары, мясо, ткани, фрукты, конечно, за вино и зерно, поглощавшиеся в огромных количествах. Сколько же было протестов! К воплям торговцев и потребителей, в том числе бедняков, добавились протесты судей верховных судов, парламента, высшего податного суда, Счетной Палаты, Большого Совета: у всех имелись сады, виноградники, богатые фермы и прекрасные поместья, приносившие хороший доход. Протесты начались задолго до того, как эдикт о тарифе был разослан для рассмотрения в судах. Ссоры, крики и переговоры длились два года. В конце концов был принят более мягкий вариант, щадивший многих «господ», но отнюдь не простых буржуа.
Промедления и более чем скромные доходы вынудили Партичелли, возобновив под сурдинку дело об обмерах, вернуться к старым, давно испытанным рецептам Ришелье: например, к свободным феодам. Речь шла о том, чтобы заставить платить за права простолюдинов Парижа, чьи дома были построены на «дворянских» землях. Среди налогоплательщиков, о которых шла речь, были добропорядочные буржуа, чиновники и даже парламентарии (что объясняет энергичный характер протестов).
Еще более серьезным было дело о королевском «откупе». Париж зависел более чем от двадцати сеньоров; большинство принадлежали к Церкви, самым богатым был король. Правительство как бы внезапно «прозрело», вспомнив, что владельцы домов, построенных на королевской земле, якобы очень давно не «приводили в порядок» документы на право пользования землей, принадлежавшей сеньору, то есть королю. Всем было предложено заплатить долг и освободиться от арендной платы навсегда, выплатив большой налог. Эдикт прошел в 1645 году незамеченным, в него попросту не поверили. Но в 1647 году воссозданная «палата домена» возобновила работу и сразу занялась оценкой домов и налогообложением. Последовали протесты парламентариев и других членов высших судов, но еще сильнее сопротивлялись крупные владельцы городских домов — богатейшие торговцы, в том числе торговцы Шести Корпораций (самые уважаемые). Повсюду на улице Сен-Дени, самой богатой торговой артерии Парижа, затевались ссоры и драки, сына Партичелли (президента в парламенте!) избили, били в набат, появились ружья, правда, стреляли пока только в воздух. Беспорядки длились два или три дня, потом вызвали милицию и гвардейцев короля, и все успокоилось. Волнения, случившиеся зимой (их вряд ли можно назвать парламентскими), охватили самые оживленные кварталы столицы. И нес-таки то была только прелюдия.
Итак, всегда одна и та же схема: неизбежное введение новых налогов и неизбежный же ответный протест, переговоры с предложением мира, частичное или временное отступление, нервное возбуждение при виде чиновников финансового ведомства и сборщиков налогов... На собранные деньги Мазарини кормит и вооружает армию, ведет переговоры в Вестфалии, беспокоится из-за итальянских и особенно английских событий. Протесты и претензии некоторых парламентариев и дворян, всегда одних и тех же (участие в правительстве, устранение по возможности сицилийца, неуплата налогов и увеличение собственных состояний), не слишком волновали кардинала: отчасти потому, что он поручал другим улаживать дела и давать отпор, отчасти из-за того, что он не до конца прочувствовал сложный характер парижского общества, в том числе парламентариев, буржуа и простолюдинов. Он вмешивался лишь для того, чтобы успокоить раздраженную королеву и уладить некоторые конфликты, чего он и добивался, либо заплатив солидную сумму, либо пустив в ход улыбку и деньги.
1648 год, фигурально выражаясь, разбудит Мазарини, но будет слишком поздно. Он перейдет в наступление, первые его атаки будут сдержанными, не очень умелыми, иногда неловкими... Он провоцирует — подталкиваемый королевой — болтовню, выдвижение устаревших проектов, страстные ссоры, словесную агрессию, взаимные нападки и драки, и в конце концов это приводит к грозной и опасной Фронде. Она напоминает все, что было в прошлом, и не похожа ни на одно событие былых времен, она скорее ворошит прошлое, чем заявляет о будущем, се нельзя окрестить революцией, поскольку истинная революция изменяет основы государства и общества, а при Фронде ничего подобного не произошло (в отличие от Англии), что бы об этом ни говорили сумасброды и фантазеры. Тому, кто хочет встретиться с настоящей революцией, стоит пересечь Ла-Манш.

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 515
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 26.04.12 17:48. Заголовок: ГЛАВА СЕДЬМАЯ Первый..


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Первый тяжелый год: 1648
Финансовое положение в связи с войной было практически безнадежным, и Партичелли, повсюду искавший деньги, подготовил для регистрации парламентом новую серию финансовых эдиктов и позволил себе несколько дерзких выходок, вызвавших раздражение «Господ» из высших судов, которые уже в мае перешли в открытую политическую оппозицию. Успех оппозиционеров вынудил Совет короля, опиравшийся на армию-победительницу, прибегнуть к полицейским мерам. Увы— жесткие и не слишком умелые полицейские меры привели в конце августа к двухдневным баррикадам в Париже. Оппозиция считала себя победительницей. Королева готовилась к реваншу, решив покинуть Париж, изолировать и взять в осаду, что и произошло в начале 1649 года после осенней «прелюдии». Париж (конечно, не весь) вынужден был признать себя побежденным в марте—апреле 1649 года — то была так называемая «первая Фронда», «Парламентская Фронда», «старая Фронда» или «Парижская Фронда» (впрочем, все термины весьма приблизительны). О первой Фронде рассказывали сотни раз, ее толковали в зависимости от тех принципов, которых придерживались историки. Нас не слишком вдохновляет эта история, но мы должны хотя бы коротко вспомнить о ней. Кажется, будто вступаешь на старую разбитую дорогу...
В парламентских кругах начались серьезные волнения, когда Партичелли, увлекшийся продажей многочисленных должностей (он делил уже существующие надвое, что, практически, обесценивало их), покусился на докладчиков Государственного совета, важных персон, «делавших донесения» в Королевском совете. Их часто посылали комиссарами в провинции, они входили в Парижский парламент и некоторые могли «высказывать свое мнение» (голосовать). Партичелли задумал продать, и очень дорого, двенадцать новых должностей (сначала речь шла о 24 должностях, но Партичелли отступился). Судейские всех рангов бурно протестовали, докладчики в Государственном совете даже объявляли на какое-то время забастовку.
Поскольку многие налоговые мероприятия подлежали регистрации — разделение должностей, увеличение числа свободных феодов и других арендуемых земель, — королева и министры потребовали, 15 января, провести торжественное заседание в присутствии короля, семьи, министров и пэров королевства (некоторых из них). Парламенту оставалось одно — признать себя побежденным. Королеве, пребывавшей в большом волнении, все-таки пришлось выслушать напыщенные, страстные речи, в том числе выступление Омера Талона, первого королевского адвоката. Темы были все те же: парламент должен помогать несовершеннолетнему королю, давать ему советы по всем поводам, обсуждать законы; все налоги плохи, все финансисты — отвратительные мошенники, народ несчастен, ему впору щипать траву в поле, война бесполезна и разорительна, «пальмовыми ветвями и лавровыми венками не накормить изголодавшиеся провинции, где с людьми обращаются, как с рабами и каторжниками». Талон осмелился посоветовать королеве задуматься над этими ужасами в уединении своей молельни. Анна Австрийская могла воспринять подобные речи только как оскорбление и не преминула заявить об этом со всем высокомерием дочери Габсбургов.
Тем не менее уже на следующий день парламент объявил недействительными результаты этого заседания и принялся обсуждать предложенные эдикты.
В Пале-Рояле возмущались и негодовали, однако ответы не блистали отточенным стилем. Неизвестно, кто — Мазарини или регентша — несет ответственность за последовавшие события, скорее всего, они оба.
Первоначально эдикты, которые парламент отказывался регистрировать, представлялись на рассмотрение трех других высших судов; из солидарности они тоже отказывались регистрировать указы. Второй мерой была задержка жалованья (процент от стоимости должностей) высокопоставленных судей... хотя парламентариям платили, несмотря на то что именно они первыми встали в оппозицию. В ответ парламентарии из солидарности отказались получать свои проценты (будьте уверены, они знали, что сей гордый отказ будет кратковременным!). Вывод — правительству недоставало политической ловкости.
Регентский совет ответил контратакой на ежегодный налог («полетту») — право, по которому, начиная с 1604 года, чиновникам разрешалось платить казне, дабы обеспечить себе богатую должность, передававшуюся по наследству (даже в случае внезапной смерти ее обладателя). Годовой налог устанавливался на девять лет и подлежал возобновлению в январе 1648 года. Решение не принималось более трех месяцев. Королева угрожала, что не станет возобновлять договор, и президент Моле, человек вполне уравновешенный, 6 апреля объявил, что подобное решение «меняет лицо королевства», охлаждает теплые чувства чиновников и «нарушает дисциплину» сообществ: такая выспренность была свойственна нескольким дюжинам парламентариев, заботившихся о собственном состоянии больше, чем о чести и здравом смысле, что больше всего раздражало королеву.
Следовало правильно отреагировать. 30 апреля было принято решение о восстановлении годового налога на девять лет при условии, что три высших суда из четырех будут получать жалованье четыре года, а не десять лет; четвертым судом был парламент: возможно, королева и правительство надеялись рассорить их? Увы, все вышло ровным счетом наоборот: парламент очень плохо воспринял подобный подарок и призвал все четыре высших суда собраться в одном из больших залов Дворца Правосудия, так называемой Палате Людовика Святого; так родилось «решение о союзе» (13 мая), которое многие историки считают отправной точкой «Парламентской Фронды». Начинание и впрямь было необычным, почти экстравагантным. Оно заставило королеву действовать очень быстро: было отменено право годового налога и запрещены — неверный шаг — любые собрания. Ослушание привело королеву в ярость, она заявила, что собрание «судейских крючков», которым было пожаловано дворянство, вводит во Франции «нечто, похожее на республику в монархии».
Каким бы преувеличением это ни казалось, но началась война или некое ее подобие (холодная война), что не мешало поиску «урегулирования» под неожиданным руководством Мсье: он проявил себя весьма ловким посредником из Люксембургского дворца. Все четыре палаты собрались вместе и принялись тщательно готовить предложения по реформам — некоторые историки видят зачатки конституции или даже текст конституции — впрочем, эфемерной, погибшей во младенчестве.
Прежде чем перейти к описанию пресловутых 27 статей, королева утвердила их после переговоров, взрывов гнева и исправлений, заранее решив никогда их не применять, но сделав вид, что уступает по нескольким пунктам, поскольку ничего другого сделать не могла; следует напомнить, что в основе конфликта с парламентами ( в том числе с провинциальными) лежали без конца осложнявшиеся реальные налоговые проблемы, которые могли быть решены только волевым порядком. К лету ждали финансового краха и баррикад, и мы задаем себе вопрос: действительно ли самые скандальные вопросы были самыми важными?

27 статей (лето 1648): реформа, предложения реформ, улаживание отношений
Ряд статей касается налогов — хороший способ завоевать популярность и оказать протекцию друзьям, не забывая о себе. Сначала будут сокращены на четверть налоги 1647 года и аннулированы недоимки трех или четырех предшествующих лет, что нисколько не волновало Мазарини, — он прекрасно знал, что эти деньги никогда не будут выплачены. К тому же ради обеспечения популярности, с целью заставить «вернуть награбленное» мерзких финансистов (которые все-таки собрали налоги, но, конечно, присвоили добрую их часть), будет созвана «палата правосудия» (еще одна), перед которой предстанут виновные. Да, членов палаты назначат, но у них не будет ни времени для работы, ни желания ее налаживать (слишком часто пришлось бы судить самих себя). Статья о парижских налогах: разнообразные налоги предполагается брать с зажиточных людей, упоминается, что обмер, откуп, свободные феоды и даже тариф и его табло прав на городскую пошлину будут аннулированы или ограничены.
Поскольку чиновники никогда не забывают о себе, принимается решение о запрете на раздел должностей (не делать из одной должности две или четыре), о выплате жалованья и драгоценного годового налога. Любые меры, вступающие в противоречие с этими положениями, будут аннулированы — правда, не слишком быстро и не без тайного умысла. Дается главное обещание — не нарушать принятых законов. Что это? Парламентская наивность? Милые проделки Мазарини?
Другие статьи, не столь демагогичные, были опасны по-иному. Парламент претендовал на контроль, если не над всем правосудием королевства, то, во всяком случае, над всей финансовой сферой, признавая, по примеру английского парламента, только меры, которые сам обсудит и примет. Подобное решение могло заложить основу изменения самой природы королевства, породить своего рода законодательную власть, если бы королева хоть на мгновение решила уступить (конечно, для вида, по принуждению) этому требованию, совершенно неприменимому и неприемлемому для французской монархии.
Впрочем, главное, скорее всего, заключалось в другом. Парламент собирался устранить то, что было оружием монархии многие десятки лет (со времен правления Ришелье), — «комиссаров, рассылавшихся во все концы королевства», назначавшихся Королевским советом и наделенных почти неограниченной властью. Интенданты состояли при губернаторах, при армии, но были поставлены над всеми чиновниками системы правосудия и финансового ведомства; с 1641 года они возглавляли даже сбор налогов при поддержке финансистов и солдат. Парламент хотел упразднить комиссии и комиссаров, и это ему почти удалось, но Мазарини в конце концов доказывает, что агенты короля необходимы при войсках и в приграничных провинциях, и спасает тех, кто заправляет делами повсюду от Пикардии до Бургундии, Прованса и Лангедока. Чиновники внутри королевства — жалкая кучка — теоретически исчезают, но получают разные новые должности и продолжают переписываться с канцлером (их письма были опубликованы...). Кроме того, известно, что совет продолжает посылать в провинцию своих уполномоченных, наделенных некоторой властью. Итак, монархия как будто капитулировала, а действительности же она лавировала.
Остается 6-я статья, вызвавшая много споров: казалось, что она устанавливает нечто вроде «habeas corpus» (знаменитый английский закон, гарантировавший личную свободу английских граждан) на французский манер: «Ни один подданный короля не может содержаться в тюрьме более суток без допроса и передачи судье». Мало того, что этот текст слово в слово повторяет указ Мулена (1566 год), который никогда не применялся (как многие другие), но он был практически отменен уже 31 июля. Тем не менее удалось сохранить конец статьи, где уточнилось, что «никакой чиновник не может быть отстранен от должности королевским указом»: по сути, вместо замечательного «habeas corpus» вводилось нечто вроде парламентского иммунитета только для чиновников.
Как бы там ни было, подобные тексты (одновременно амбициозные и ностальгические) были совершенно неприемлемы для короля (и для премьер-министра) и не действовали, разве что в краткий миг «событий».
Параллельно с политическими размышлениями (правда, их сопровождали переговоры), парламент, поддержанный парижским «общественным мнением» (его легко было воспламенить старыми лозунгами и оскорбительными памфлетами) принялся за откупщиков, арендаторов и финансовых «гарпий», ответственных за все налоги, скандалы и ужасную нищету. В конце июля президент Матье Моле выступает (наивно?) за конфискацию всего имущества всех финансистов ради решения денежных проблем монархии, а старик Брусссль, восторженный оратор и демагог, вовсю трубит о «неприличных» доходах откупщика Тюбефа, вдовы откупщика Лекамю и даже вдовы маршала д'Эффиа. Вскоре парламент, побуждаемый все той же группой людей, решит начать преследование крупнейших откупщиков (Кателана, Табуре, Лефевра), которые как будто случайно не были связаны с семьями известных парламентариев. Приближался момент, когда могли напуститься и на них, а этого допускать было никак нельзя: правительство, зависевшее от финансистов, вынуждено было реагировать.
Не стоит себя обманывать: суть дела заключается именно в этом; смелые требования, дерзкие и в конечном итоге безответственные и глупые выступления парламентариев не шли ни в какое сравнение с задачами, которые Мазарини понимал лучше всех: необходимо было решить проблему государственного долга, даже пойти на банкротство, но спасти нужных финансистов, столпов государства, сохранить их для завтрашнего, послезавтрашнего дня, для далекого будущего королевства и короля. Деньги — подоплека практически всего, в том числе и баррикад.

Лето 48-го: от хорошо испытанных уловок к забытому банкротству
Тридцать пять лет назад голландский историк Эрнст Коссманн первым констатировал (сегодня труды Франсуазы Байяр позволяют нам увидеть это совершенно ясно), что в 1648 году проблема поиска денег стала столь острой, что правительство без конца почти агрессивно взывает к налогоплательщикам и финансистам (чья помощь в конечном итоге всегда оказывается самой действенной).
Вернемся ненадолго назад: по-прежнему необходимо было оплачивать войну, в том числе помогать союзникам, расходы превышали 120 миллионов ливров, то есть 10 тонн чистого серебра (или тонну золота). В 1647 году расходы достигли 143 миллионов: но где взять деньги? В 1645 году правительство нашло достаточно банкиров и подписало 7 откупных договоров (на 17 миллионов), 82 соглашения (на 47 миллионов) и выпустило не менее 238 займов, гарантировавших не менее 102 миллионов, несмотря на то что «денежные мешки» знали: правительство возвратит деньги не раньше, чем через два года. И все-таки в 1647 году банкиры не побоялись оплатить 84% расходов государства (цифры Франсуазы Байяр).
Однако в 1648 году денежные господа решили уменьшить свой риск (им благоприятствовала «конъюнктура»), заключив около 20 договоров на сумму, не превышающую 10 миллионов... Именно поэтому Партичелли так яростно взялся за Париж, собираясь заставить столицу платить, но у него мало что вышло. Становится понятно, почему в том году все жаловались, что денег не хватает, что они не поступают, и не хотели рисковать. Говорили, будто королева берет в долг (у кого?) и закладывает (где?) драгоценности, принадлежащие короне, что, возможно, было правдой; Мазарини писал верному (тогда) Тюренну, что ссоры с парламентом «нас оставили совершенно без денег и закрыли все счета, неизвестно, куда обратиться, чтобы получить хотя бы малые суммы». Пришлось пожертвовать несчастным (и не слишком честным, и неумелым) суперинтендантом д'Эмери и заменить его храбрым маршалом Ламейерэ, чьим главным достоинством была родственная связь с Ришелье. Что мог сделать маршал: ведь доходы 1648, 1649 и 1650 годов были уже съедены? Следовало прибегнуть к жестким мерам.
Для начала Мазарини сократил проценты (с 15% до 10%, а затем и до 5%), выплачивавшиеся сторонникам реформы, арендаторам и финансистам, но этого оказалось недостаточно. Главное событие произошло 18 июля 1648 года. В тот день совет «в узком составе» (шесть министров и королева) решил аннулировать все заемы, договоры, вторичные и дополнительные договоры с передачей обязательств, авансы, предоставленные частным лицам на этот год и на следующие годы, «поскольку король посчитал, что не сможет покрыть военные и другие расходы, необходимые для сохранения государства, если оставит эти документы в силе». Иными словами, свершилось открытое банкротство, на время решившее все финансовые проблемы, чего и добивался Мазарини. Было объявлено, что проценты по аннулированным займам будут выплачены... позже. Вслух об этом не говорилось, но речь шла вовсе не о безобидной мере. Если вспомнить, что, во всяком случае, две трети парламентариев и членов других судов {так называемых высших) были еще и финансистами, поручителями финансистов и кредиторами финансистов, легко будет понять смысл постановления от 18 июля. Королевское банкротство серьезно затрагивало всех этих людей, что они немедленно ощутили, неважно — питая надежду на будущие выплаты и компенсации или заранее похоронив их. Именно это обстоятельство — хотя о нем никогда не говорили вслух — должно было разжечь гнев парламентариев, толкнуть их на дерзкие поступки, возможно, воздвигнуть чуть позже три-четыре баррикады, но, конечно, не более того, поскольку сии господа никогда не забывали об осторожности.
Что до честных финансистов — если кого-то из них вздули или ограбили, — они, судя по всему, смирились, ожидая, куда подует ветер, и тайно оказывая помощь двору: в конце концов их судьба была связана с судьбой монархии, они жили ею, она — ими. Итак, поколебавшись какое-то время, банкиры искренне поддержали короля.
Все это время продолжались дискуссии между парламентом и Пале-Роялем. В конце июля королева сделала вид, что соглашается с тем, что оставалось от 27 статей, «осыпав розами ненавистных парламентариев». Но розы быстро вянут...
Напомним, что тогда же испанская армия, по-прежнему сильная, освободившаяся от врагов на севере, вновь попыталась открыть дорогу на Париж, заняв Ланс. Как раз в тот момент, когда Конде разбил испанцев, Бруссель и его клика, пребывая в невероятном возбуждении, затеяли тяжбу с «отвратительными откупщиками», с которыми не состояли в родстве (20—22 июля), что переполнило чашу терпения финансистов, Мазарини и королевы. Уже 25 июля они кинулись в атаку, воспользовавшись возвращением в Париж героя и его солдат и великолепным благодарственным молебном в соборе Парижской Богоматери, который должны были служить в среду, 26 августа.

Благодарственный молебен, 600 баррикад, 400 000 парижан и Мазарини
Арест бунтовщиков из парламента был мерой, хорошо испытанной предыдущими монархами. Весьма ловким ходом было воспользоваться двойным кордоном войск между Пале-Роялсм и собором Парижской Богоматери. Казалось благоразумным «взять под прицел» всего троих «зачинщиков», особенно если только один был хорошо известен, а двое других — нет. В том, что за ними послали неумелых (или слишком ловких) военных, сказалась неопытность министров и самого Мазарини, новичка в этой области. Председатель Шартон без труда скрылся, Бланмениля (еще одного Потье) посадили в Бастилию, но совсем иначе получилось с тем, ради кого затевалась вся операция.
Бруссель, седовласый советник (73 года — возраст для тех времен невероятный), обедал, сидя за столом в домашних туфлях, после того как... «облегчил» желудок. Комменж оторвал его от трапезы, усадив в дурную карету: она должна была доставить Брусселя в какую-нибудь тюрьму подальше (в Седан или Гавр) и по пути дважды перевернулась. Крайне экзальтированный и красноречивый, говоривший на совершенно неведомой латыни, советник руководил самой неистовой парламентской оппозицией и был в глазах двора человеком, которого необходимо убрать. Для болтливых и требовательных парижан, считавших себя обманутыми, Бруссель был честным скромным стариком, наделенным всеми добродетелями, почти святым, любимцем всех тех, кто вопил о воображаемой нищете. Судьбе было угодно сделать его арест шумным: лакей и старая служанка великого человека, оба ужасно горластые, орали, что совершено преступление, и звали на помощь. В благопристойном буржуазном квартале дома, дворы и хозяйственные постройки сообщались. От Сите крики доносились до берегов Сены и канала, где толпились балаганные зазывалы, грузчики, торговцы, зеваки и любители сплетен, уже сочинившие первые непристойные частушки, поносящие Мазарини. На улицах, с одной стороны на другую, протянули цепи, чтобы преградить путь всадникам и каретам, но мера оказалась запоздалой. Вот так, из-за одного-единственного парламентария, собралась толпа, бунт продолжался почти три дня, на улицах появились собранные в кучу бочки, обложенные камнями и землей, капустными кочерыжками, опилками, — всем тем, что достали при чистке со дна Сены, а еще навозом. Париж привык к баррикадам (их строили еще 60 лет назад), они были проявлением гнева, мешали движению, возмущали и пугали тех, кого называли «средним французом».
Три дня криков, волнующихся толп на улицах, ружейная стрельба, беготня, коварные интриги, едва сдерживаемый гнев, запутанные заговоры и небольшие подлости, конечно, не были тем, что лет пятнадцать-двадцать назад называли «революцией». Впрочем, все очень быстро успокоилось: возвращаясь в субботу утром, 29-го, из своего прелестного замка в столицу, знаменитый парламентарий Оливье Лефевр д'Ормессон увидел лишь несколько пустых бочек и кучи камней — все, что осталось от бунта.
Попробуем коротко рассказать о том, что произошло, и попытаемся разобраться. Итак, 26-го, как только Бруссель был похищен и карета уехала (сначала в направлении предместья Сен-Жермен), в Сите и вокруг рынка возникло сильное волнение, начали собираться вооруженные банды) люди выкрикивали угрозы, и городское бюро (ядро тогдашнего «муниципального совета»), обеспокоенное ситуацией, решило «протянуть цепи», опасаясь одновременно Пале-Рояля и мародеров. В конце дня маршал де Ламейерэ с сотней-двумя кавалеристов дважды покидает дворец, пытаясь навести порядок; его встречают оскорблениями и градом камней, он возвращается с помощью Гонди (любовника собственной жены!), который позже будет ужасно хвастаться этим «подвигом». Когда Ламейерэ вышел во второй раз, его встретили ружейной стрельбой, был открыт ответный огонь: одного человека убили, нескольких ранили. Президент Моле дважды обращался к королеве, умоляя освободить Брусселя, Гонди тоже пытается уговорить монархиню, но в ответ лишь насмешки в адрес резвого коадъютора. К ночи цепи сняли, лавки, закрытые из осторожности, приказали наутро открыть. Внешнее спокойствие. Ни одной баррикады.
День-два спустя снова появились баррикады, начались жестокие столкновения. Кто был зачинщиком — друзья Брусселя, Гонди и небольшая группка близких у нему кюре, офицеры местной гвардии или полковники милиции (часто по совместительству чиновники)? Орден Святых Даров, который всегда присутствовал на сцене, играя двойную, а то и тройную игру? Вновь сошедшиеся вместе банды бунтовщиков-простолюдинов? Возможно, каждый внес свою лепту...
За эти два дня в Париже можно было наблюдать необычные сцены, когда трагизм шел рука об руку с гротеском. В 5 часов утра на канцлера Сегье, собравшегося в парламент, напали: за ним гнались, и он вынужден был спрятаться у дочери в особняке герцога де Люиня на набережной Августинцев. Канцлера избили и заперли в шкафу, его дочь поколотили, в особняке все перевернули вверх дном, и потребовалось вмешательство Ламейерэ и королевской гвардии, чтобы их освободить. В 8 часов толпа заставила 160 парламентариев, одетых в красные мантии с горностаевой обивкой, ведомых Моле, медленно прошествовать в направлении дворца и потребовать освобождения Брусселя. Королева яростно оскорбляет Моле, поносит парламент, потом, успокоенная Мазарини и другими ловкими придворными, соглашается удовлетворить просьбу об освобождении Брусселя, но, как свидетельствуют очевидцы, не может скрыть слез гнева. Парламент скрипя зубами обещает сохранять спокойствие до дня святого Мартена (11 ноября): впрочем, ему и так предстоит уйти на каникулы... чтобы следить за сбором винограда. По выходе из дворца парламентариев освистали и избили за то, что с ними не было Брусселя (советник уже находился далеко...). Некоторые парламентарии сумели сбежать, другие едва унесли ноги... Несколько позже, когда королевские войска заняли мосты и перекрестки, правда, никому не угрожая (их было около 2000 человек, и не все поддерживали Мазарини); по ту сторону баррикад ведут веселые разговоры, пируют, иногда постреливают, что заставляет Ламейерэ разместить в Булонском лесу тысячу кавалеристов из Этампа. На рассвете ратуша (где всегда боялись грабежей и проявляли политическую осторожность) призывает к спокойствию, которое восстанавливается с возвращением Брусселя (к 10 часам), которого восторженно приветствуют и привозят в собор Парижской Богоматери как генерала-триумфатора! И тут газеты пишут о груженых порохом телегах, выезжающих из ворот Арсенала, новые волнения в Сент-Антуанском предместье и Пале-Рояле. Остается только рассуждать о роли слухов и страхов, что мы и сделаем позже. В конечном счете парламент, ратуша и Ламейерэ объединили усилия, чтобы воцарилось спокойствие: ночью еще грабили, но утром 29-го установился порядок.
Кажется вполне очевидным, что инцидент, спровоцированный неумелостью Пале-Рояля, возник именно благодаря нервозной, возбужденной, злобной атмосфере, которую подпитывали памфлеты и агитаторы, разосланные, скорее всего, Гонди, некоторыми парламентариями-экстремистами, скромными судейскими чиновниками, возможно, «школярами» и лавочниками... Каждый из очевидцев рассказывает историю по-своему, а историки не скрывают колебаний и сомнений. Очевидно одно: 7 дней мятежа были многочисленные сложные предпосылки... хоть это и плохое объяснение!
Можно с уверенностью утверждать, что Двор очень плохо воспринял то обстоятельство, что его заставили отступить. Оскорбленная в своей гордости, считая, что пострадала ее честь, королева хотела взять реванш над парламентом, Гонди и Парижем, который ее оскорбил; первый шаг она сделает две недели спустя.
Мазарини, до той поры совершенно поглощенный шедшей на всех фронтах войной, был занят малопродуктивными и трудными переговорами о мире, печальными финансовыми делами и жалкими гнусными интригами двора. Кроме того, его очень беспокоили дела Англии и судьба ее короля, которому грозила смерть. Но и кардиналу пришлось понять, что являют собой парламент и Париж, Джулио не знал ни парламента, ни Парижа, думая, что их можно покорить любезными словами, улыбками, хитростью, обещаниями, деньгами и подкупом, в конце концов. Подобные методы, возможно, годились для того, чтобы завоевать расположение парламентариев, но никак не огромного города. Чтобы преуспеть, лучше было сначала покинуть столицу. Тактика, избранная Мазарини, встретила одобрение королевы, которая давно мечтала уехать подальше от дурно пахнувшего (особенно в августе) скопления грубых людей и наслаждаться прелестями деревенской жизни, а уж потом, несколько месяцев спустя, смело вступать в бой с неприятностями.
Однако для того чтобы уехать и жить вдали от Пале-Рояля, необходимы были надежные войска и умелый генерал, чтобы ими командовать. Таким командующим мог быть только принц, увенчанный лавровым венком победителя при Рокруа и Лансе. Но с принцем у Мазарини возникали иные проблемы: он никогда, даже во время своих путешествий и поездок в Рим (особенно в Рим), не встречал личности такого масштаба, такого непредсказуемого человека.
Как бы там ни было, Конде все понял, одобрил, помог и взял под защиту — возможно, не без скрытого умысла, — добровольный отъезд двора: вернее, два отъезда: первый состоялся 13 сентября, второй (после возвращения на короткий срок) произошел ночью, накануне праздника Королей(1).
(1) Канун праздника Богоявления, накануне дня святой Эпифании (7 января). - Прим. пер.

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 516
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 26.04.12 17:49. Заголовок: Первый отъезд: Рюэль..


Первый отъезд: Рюэль — Сен-Жермен. 13 сентября — 31 октября
Непоседливый двор имел привычку покидать Париж в конце лета, ближе к осени — часто ради охоты, но также и потому, что следовало «проветрить» и почистить дворец, ибо нравы эпохи не способствовали гигиене, несмотря на то что королева и кардинал заботились о собственной чистоте (и это во времена маниакальной, преувеличенной стыдливости!). Часто двор уезжал в Сен-Жермен, где родился Людовик XIV, в огромный дворец, стоявший между лесом и рекой.
Сен-Жермен находился не слишком близко от столицы, и королева, уставшая от претензий парламента и испытывавшая неприязнь к дерзкому зловонному Парижу, решила попросить убежища у любимой племянницы Ришелье графини д'Эгийон, получившей в наследство очаровательный замок в Рюэле. Итак, Анна Австрийская уехала 13-го с частью двора и совета, с мебелью, каретами, багажом и слугами (они всегда сопровождали монарха), чтобы побыть на свежем воздухе и обдумать месть. 20-го к ним присоединился славный Конде со своими экипажами и солдатами (теми, кто не был занят грабежами). Мало-помалу прибывала свита и окружение, так что 24 сентября пришлось переехать в Сен-Жермен, гораздо более просторный. 22 сентября официальная делегация представителей парламента во главе с Виолем и двумя Потье (Бланменилем и Новионом) прибыла в Рюэль и потребовала освобождения бывшего министра Шавиньи (сидевшего в тюрьме в Венсенне), возвращения из ссылки де Шатонёфа, другого бывшего министра, а также де Гула, близких друзей Мсье. Анна Австрийская подозревала, что именно они мутят воду в парламенте и подстрекают к бунту. Королева отказала по всем пунктам, тем более что послы (вернувшиеся ни с чем) весьма дурно высказывались о Мазарини. День спустя парламент заговорил иным тоном, решив поставить на обсуждение старое постановление от 1617 года (направленное против Кончини и давно устаревшее), запрещавшее иностранцам входить в правительство королевства. Не считая первых оскорбительных памфлетов, то была первая открытая атака на премьер-министра. Двор немедленно продлил свое пребывание «в полях» более чем на месяц.
Париж без короля и двора — особенно если отсутствие было долгим — превращался во вдовца, раздраженного и оставшегося без денег. Судьи, адвокаты, прокуроры, лавочники, хозяева гостиниц и кабачков, дорогие проститутки — все они терпели убытки. Полтора месяца — долгий срок, а что еще готовит зима?..
В течение трех месяцев, пока Конде защищает Двор, держа в узде малочисленные войска, между парламентом и королевой продолжаются непрестанные переговоры (Мазарини заканчивает переговоры в Вестфалии). Уставшая Анна Австрийская совершенно намеренно подписывает лишь третий (или четвертый?) вариант экс-декларации из 27 статей, из которых осталось всего 15: крупные судейские чиновники пытались сохранить свои привилегии, доходы и право вмешиваться в финансовое законодательство. Ничто больше не напоминало ни конституцию, ни законодательную власть. В довершение ко всему королева освободила Шавиньи и Шатонёфа, впрочем, не удержавшись от слез (в те времена и в этой семье легко плакали) при подписании 22 октября документа, исправленного незадолго до возвращения в Париж, где умы готовы были снова воспламениться.
Два месяца высшие суды опасались неизбежных финансовых мер, которые могли принять министры и даже военные (они к тому же грабили окрестности), потом попробовали атаковать некоторых крупных финансистов, но, не договорившись между собой, не сумели помешать королю взять деньги в долг под 10%...
Тогда же появились немногочисленные памфлеты, открыто нападавшие на Мазарини, — тирана, притеснителя умов и Совета королевы, «сицилийца низкого происхождения»... Этот самый сицилиец нисколько не беспокоился, хотя отчетливо понимал: враги смелеют, а трудности не убывают.
Скорее всего, королева и кардинал были потрясены новостями, пришедшими из Англии, о суде над королем Карлом I Стюартом, о «чистке» (6 декабря) парламента и о реальной возможности создания «народного» государства (как писал Лефевр д'Ормессон в своем дневнике). Опасаясь за участь зятя Анны Австрийской (королева Англии нашла приют в Лувре), обеспокоенные дурным примером, поданным английским парламентом, Мазарини, королева и Конде (он тоже был в ссоре с Парижским парламентом) решились на последнее из трех предложенных им решений: атаковать, смириться, скрыться. Ночью, в праздник Королей, королевская семья, министр, несколько верных друзей, слуг и солдат тайно уезжают в Сен-Жермен, где их никто не ждал.
Это означало разрыв с Парижем, с тем, что начинали называть Фрондой, и произошло это зимой, трудной зимой с эпидемиями, рыскавшими вокруг мародерами и угрозой голода.
Во второй раз за шестьдесят лет король осаждал свою столицу, но на сей раз именно Людовик (его правительство) первым перешел в наступление.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 517
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 30.04.12 23:25. Заголовок: ГЛАВА ВОСЬМАЯ Король..


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Король осаждает свою столицу (январь—март 1649)

Уехать из Парижа под защитой Конде означало для Мазарини и королевской семьи (Мсье хоть и жаловался, но присоединился к остальным) разорвать отношения с парламентом и Парижем, и продемонстрировать желание отомстить обоим. Замысел был следующим: заставить подчиняться обоих, используя тактику блокады, мешая снабжению парижан (около 400 000 человек) по суше и воде. А ведь сделать запасы могли далеко не все. В целом, задуманное почти удалось, несмотря на некоторые сбои в организации.
Неожиданное бегство привело в ярость Париж и его парламент: начались грабежи, насилие, хлесткие решения. Король, который больше не был десятилетним ребенком, навсегда запомнил свое тогдашнее потрясение. В конечном итоге вызывающее бегство привело к неожиданной перегруппировке противников регентши и премьер-министра: к оппозиции присоединилась часть высокородного дворянства, в том числе брат и сестра Конде. Отныне глупо было бы утверждать, что речь идет о "Парламентской Фронде» — движении протеста, в бунте объединились дворяне, чиновники-разночинцы и крупные буржуа, простолюдины и даже духовенство во главе с Гонди, невероятно амбициозным человеком, агентом Папы и, следовательно, Испании (это доказано). Короче говоря, серьезные волнения были вызваны всеобщей ненавистью к Мазарини, честолюбивыми помыслами и временно совпадающими желаниями.
Тогда, в начале января 1649 года, покинутый Париж реагировал забавной смесью абсурдности и ярости.
Некоторые дворяне из окрестностей столицы устремлялись в Париж, в надежде сыграть там значительную роль, другие — придворные, королевские слуги и верные друзья — старались добраться до Сен-Жермена. Увы! Поспешно закрытые ворота города открывались только перед фрондерами, но никак не перед каретами верных друзей короля: с ними обращались грубо, могли поколотить и почти всегда грабили. Даже неприступно-добродетельная госпожа де Моттвиль, полуконфидентка королевы, не сумела выехать из города: пережив невероятные приключения, она была счастлива найти убежище в Лувре, рядом с королевой Англии в изгнании, сестрой Людовика XIII.
В течение почти трех месяцев Париж жил интригами, волнениями, ссорами и насилием. Описать смуту, типичную для той эпохи, невозможно, не разделив на темы многоголосное музыкальное произведение, «исполнявшееся» неуправляемым оркестром.
В парламенте, этом сложном собрании, возбужденные выкрики подстрекателей поначалу заглушали робкие голоса благоразумных, совестливых, а главное, хитрых депутатов. Началось с атаки против Мазарини, признанного козла отпущения: кардинал объявлялся возмутителем общественного спокойствия, врагом короля и его государства (столь абсурдное мнение было поддержано почти единогласно), ему давалась неделя на то, чтобы он покинул королевство, в противном случае «всем подданным короля приказывалось преследовать его», то есть арестовать либо убить. Это совершенно абсурдное постановление стало известно в Сен-Жермене, и королева приняла не менее абсурдное решение: перевести все четыре Высших суда в Мант, Монтаржи и в другие места... Непостижимо! Приходишь в замешательство от подобной непоследовательности, особенно если учесть, что два с половиной месяца спустя высший свет будет целоваться друг с другом...
А теперь вернемся в столицу, совершенно потерявшую рассудок в ту ужасную зиму. Париж был занят формированием армии для сражения со своим королем: люди были плохо обучены, оружие проржавело, денег катастрофически не хватало, и только полководцев было в избытке. Париж почитывает двести или триста памфлетов и куплетов, в большинстве своем антимазариниевских. Париж судорожно ищет хлеб и продовольствие (богачи рыдали, ни в чем не испытывая недостатка). А еще Париж грабит, кого может: финансистов, Мазарини (правда, он принял меры предосторожности) и даже отсутствующих, не брезгуя ни погребами, ни даже могилами.
Пока разные группировки интриговали в парламенте, ратуше и светских салонах, пока собиралась весьма посредственная армия Фронды (создавалась она трудно, а Конде без конца ставил ее в глупое положение, совершая стремительные и очень действенные вылазки), парижская беднота страдала от дороговизны хлеба больше, чем от его отсутствия (цена на пшеницу взлетела в четыре раза в период со 2 января по 3 марта); дорожало все и всего не хватало, о чем заботились торговцы-монополисты, создавшие прообраз нашего «черного рынка». Хлеб был главной едой, на него тратилась половина крошечного «бюджета» бедняков. Двор достиг своей цели: Париж был побежден дороговизной и голодом. Конде нагонял еще большего страха, грабя окрестности и бросая голыми в ледяную воду разлившейся из-за весеннего паводка Сены пленников, захваченных рейтарами.
Все это никак не затрагивало временных хозяев Парижа: Гонди, бунтующих парламентариев и самодовольных дворян-фрондеров. Существовала некая «третья» партия — партия «примирения», сносившаяся с Сен-Жерменом, то есть с Мазарини, которого ничуть не трогали ни страдания парижан, ни жестокость Конде: страной не управляют с помощью чувств.
Ни юридические аргументы, ни какие бы то ни было (даже военные) претензии противников, ни оскорбления в печати не могли всерьез встревожить кардинала, уверенного, что первопричина заключается в неэффективности одних и страхе и продажности других. Как всегда, Мазарини занимался в основном внешней политикой. Его внимание было приковано к Европе, а не к Гревской площади и не к залам Дворца правосудия. Можно без преувеличения утверждать, что Англия, Испанские Нидерланды и приграничные германские княжества интересовали Джулио больше, чем позорное ограбление его особняка в Париже или грязные оскорбления в его адрес.
Беспокойство на северо-востоке королевства причиняли двое братьев, личности замечательные, которых Мазарини хорошо знал, их протестантская вера совершенно его не смущала (возможно, это даже успокаивало Джулио, уставшего от интриг святош-католиков). Речь идет о братьях Латур д'Овернь, Буйоне и Тюренне. Первый не смог смириться с недавней передачей Франции Седана, его города и княжества, причем без компенсации — титула князя. Он с первых дней присоединился к блестящему эскадрону генералов Фронды под теоретическим командованием бездарного Конти. Тюренн, командовавший очень сильной германской армией, колебался, принимая решение о присоединении к брату, хотя к этому его подталкивали честолюбие (он желал командовать в Эльзасе, имея блестящий титул) и любовница, красавица Лонгвилль (она должна была вот-вот разродиться сыном от предыдущего любовника, принца де Марсийяка, — мы знаем его по блестящим письмам под именем герцога де Ларошфуко). Как бы там ни было, Тюренн собирался присоединиться со своей армией к фрондерам. Предупрежденный об этом, Мазарини отреагировал очень быстро: он знал цену Тюренну и сумел уже 16 января подкупить Эрлаха, командовавшего вспомогательными немецкими частями. После двадцати встреч с гугенотом Рювиньи, сторонником Мазарини, и банкиром-снабженцем немецкого происхождения Гервартом* Тюренн решает «предать» (правда, так тогда не говорили) в начале марта, хотя большая часть войск покидает его.
*т.е. Бартелеми Эрвартом, одним из главных банкиров Мазаринив период до Кольбера. Выбор Эрварта для переговоров был обусловлен тем, что он был протестентом.
На какое-то время он находит убежище в семье, позже, в Стене, его навещает сестра Конде. Последний ученый биограф Тюренна Жан Беранже высказывает сомнение по поводу того, что могло тогда произойти (впрочем, это не имеет большого значения, разве что для того, чтобы объяснить «ложный шаг Тюренна»). И все-таки Мазарини отвел опасность: его ловкость и его деньги (взятые в долг) соблазнили армию Германии.
Существовала одна сильная армия — испанская, расквартированная в Нидерландах. Руководители Фронды не видели ничего плохого в том, чтобы попытаться завоевать ее расположение. Самый заманчивый аванс был сделан 19 февраля, в день, когда казнили Карла I: парламент, посмевший 12 февраля, под совершенно надуманным предлогом, запретить войти в зал герольду королевы, решил принять специального посланника эрцгерцога Леопольда-Вильгельма (побежденного в Лакее и правившего в Нидерландах), несмотря на резкий протест президента Моле и некоторых парламентариев. Мы ничего не знаем ни о личности присланного переговорщика, ни о его способностях, но этого человека все-таки приняли — пылко или сдержанно, в зависимости от темперамента. Подобный тайный сговор многим показался неприемлемым, напомнив о темных временах Лиги и начале царствования Генриха Великого, когда Испания почти командовала в стране и в столице, в полном согласии с самыми пылкими ультракатоликами. Мазарини никак не мог согласиться с подобными маневрами, организованными Гонди, Брусселем, их ближайшим окружением и самыми безумными аристократами-фрондерами. Благоразумные парламентарии и «честные французы» (как говорили во времена Ришелье), заседавшие в «центре» парламента, думали практически так же, что должно было ускорить ведение переговоров, которые все это время-не прекращались.
Другое событие — и какого масштаба! — в конце концов заставило «благоразумных» принять решение, оно должно было немедленно (и в будущем) изменить, переориентировать судьбу французского королевства: мы говорим о казни, по приказу фанатиков-протестантов, короля Англии Карла I, дяди Людовика и зятя регентши.
Конечно, в Англии не впервые казнили, вернее, убивали короля; во Франции такое тоже случалось, но ни монах Жак Клеман, ни полумонах Равальяк не принадлежали к «так называемой реформистской» Церкви, ни один парламент или Верховный суд не отдавали приказа о казни. Казнь Карла I ошеломила, Ошеломила Париж и даже фрондеров, которые поспешили заявить, что сожалеют. Казнь внушила ужас большинству французских парламентариев и Сен-Жермену, дав противникам Фронды серьезные аргументы. Мазарини смог еще нагляднее объяснить регентше — она вряд ли хорошо понимала, что представляют собой английские государственные институты, — на что может осмелиться парламент (даже очищенный) против своего монарха.
Можно с уверенностью утверждать, что ловкий кардинал, хорошо знавший Европу, повсюду имевший информаторов и шпионов, давно понял, что представляет собой гражданская война в Англии, поражение короля при Нейсби (1645 год), «продажа» его парламенту за 200 000 ливров милыми его сердцу шотландцами и окончательная победа армии Кромвеля над тем, что осталось от парламента в декабре 1648 года. Казнь 9 февраля, казалось, исключившая на какое-то время Англию из «сообщества наций», предоставила Мазарини некоторую свободу действий и веские аргументы против тех, кто замыслил бы нанести урон монархии.
Самые благоразумные из парламентариев, а также те, кто родственными отношениями (или деньгами) был связан с финансистами, которых фрондеры преследовали, грабили, сажали в тюрьму, в открытую начали переговоры с Сен-Жерменом. Дела там обстояли неплохо: самые прозорливые финансисты не колеблясь снабжали двор всем необходимым (уже в самом начале февраля Бонно отправил туда карету денег). Мы не станем подробно описывать эти переговоры — для нас представляет интерес только их связь с военными событиями. Если не состоявшаяся измена Тюренна давала преимущество Мазарини (он получил обратно основную часть его войска, немецкую), то прибытие под Суассон в середине марта эрцгерцога в сопровождении фрондера Нуармутье подарило надежду парижским переговорщикам. Кроме того, Гонди и Конти, которые лгали так же легко, как делали глупости, начали распускать слухи, о прибытии войск из Нормандии (в действительности, некоторые части начали движение, но их остановили) и даже с запада, на помощь Фронде. К несчастью для последней, 22 марта стало известно, что войска Дюплесси-Пралена, поддерживаемые наемниками Эрлаха, попутно грабившими Шампань, быстро теснят испанцев к Нидерландам. Несмотря на крайние меры коадъютора и Конти, все время надеявшихся на помощь испанцев, следовало как-то завершать историю. Мир, намеченный в Рюэле, был заключен 1 апреля в Сен-Жермене и мало-помалу становился свершившимся фактом (хотя провинция еще бурлила).
Как это всегда бывает, высокородных бунтовщиков вознаградили за то, что они соизволили покориться. Они стали губернаторами провинций (должность Нуармутье, предводителя испанцев, стоила 50 000 экю) или получили огромное количество золота и серебра: 200 000 ливров маршалу де Ламотт-Уданкуру, 300 000-400 000 ливров -Эльбефу (первому из взбунтовавшихся аристократов) и по крайней мере 700 000 ливров Лонгвиллю. Конти, помимо денежного вознаграждения, получил право заседать в Высшем совете, что было большой честью (которой он не стоил), но продлилось недолго. Как и во времена регентства Марии Медичи, дворянский бунт принес огромные барыши. По возвращении Мазарини пообещал никогда больше не беспокоить парламент, привлек нескольких новых лиц к участию в финансовых делах, поклялся, что король не возьмет в долг больше 12 миллионов до конца 1650 года, — это обещание, впрочем, как и почти все остальные, кардинал не собирался, да и не мог сдержать.
Последовали волнующие сцены встреч. «Знать» Парижа безропотно покорилась и прибыла в Рюэль, чтобы склониться перед юным королем, королевой-регентшей, и — само собой разумеется — перед Мазарини и Конде (настоящим победителем). Анна Австрийская приняла их холодно; Мазарини был медоточиво любезен, и Конти даже опустился до поцелуя (позже он женился на одной из племянниц Джулио); оба Лонгвилля краснели и что-то бормотали. Старый Сезар Вандомский, бастард Генриха IV, воспользовался встречей, чтоб попросить у Мазарини (который только этого и ждал) руки одной из его племянниц, тринадцатилетней Лауры Манчини, для своего сына герцога де Меркёра: какой союз! В это время опасная госпожа де Шеврез (которую бог знает почему звали «шевретт», то есть «козочкой») находилась в Брюсселе, откуда пять лет интриговала против Мазарини. Теперь она вела переговоры о примирении и возвращении... используя самый веский аргумент — деньги. В более или менее счастливых встречах не участвовал Бофор: он разъезжал по Парижу, тщетно требуя пост губернатора Бретани и весьма денежное Адмиралтейство. Не было и коадъютора Гонди: он скомпрометировал себя слишком сильно, в Рюэле не хотели его видеть... Двор остановился там перед тем, как пуститься в обратный путь, но не в столицу, а на север.
В Париже объявление мира резко снизило цену сетье(1) (156 литров) пшеницы с 60 ливров 6 марта до 18 ливров 3 апреля.
(1) Старинная мера жидкости и сыпучих тел. — Прим. пер.
Дороги и реки были разблокированы, хлебные амбары скупщиков открылись. Рынки и мясные лавки ломились от продуктов, Париж мог теперь себя прокормить и вернуться к почти нормальной жизни, забыв о листовках и брошюрках — мазаринадах, где непристойности чередовались с политическими идеями: во время Фронды каждый месяц их появлялось до 400 штук, теперь выпуск снизился до 50 — до следующего приступа народного гнева. Чтобы отпраздновать наступление мира, к королеве направили депутацию (она выказала полное безразличие) и отслужили еще один благодарственный молебен.
Закончилась ли Фронда? Нет, конечно, если говорить о провинциальных бунтах, которые будут повторяться, и о тех выступлениях, которым положит конец «странствующий» двор. В действительности, после подписания мира двор практически сразу отправился на север — к Перонне, Амьену и Компьеню, красивой лесистой местности. Причиной подобного маршрута было недоверие — во-первых, к соседней постоянно волнующейся Нормандии и к некоторым местам в Пикардии (в том числе к Перонне), где могли внезапно расцвести местные фрондочки, во-вторых, к Парижу, чей бурный темперамент мог проявиться с улучшением погоды и где все интриговали, и, в-третьих, к врагам-испанцам, расположившимся лагерем в Артуа после поражения в марте под Суассоном. Следовало торжественно начать классическую весеннюю кампанию —и для этого назначить главнокомандующего армиями короля. Каждый думал о Конде, бесспорно лучшем из генералов. Но Мазарини устроил так, что избрали графа д'Аркура, считая, что принц приобрел слишком большой вес, потерял скромность и чувство меры и теперь стоит подумать о том, чтобы заменить его другим военным. Отсюда началась, вернее, стала заметной напряженность в отношениях между принцем и кардиналом: первый откровенно презирал второго (плебей!), а тот знал ему цену. В конечном итоге большая часть последующих событий вытекает именно из противостояния Конде и Мазарини.
Итак, кампанию следовало начинать, и целью ее было взятие Камбре. После некоторых колебаний и отвлекающих маневров, в июне, д'Аркур решился выступить. Испанцам удалось ввести подкрепление в осажденный город, и французский генерал вынужден был в начале июля отказаться от осады, что очень раздосадовало Мазарини. В дальнейшем кампания шла с переменным успехом, процветали грабежи, причем особенно отличались полки Эрлаха. Коротко говоря, пустая кампания.
Пропутешествовав семь с половиной месяцев, 18 августа 1649 года король и двор вернулись в Париж. Как обычно, парижане приветствовали «возвращенцев» долго и очень торжественно: проезд карет длился три часа от городских ворот до Пале-Рояля, Мазарини сидел в карете, и его, проклинаемого несколько месяцев назад, приветствовали, как и всех остальных. Какой город!
Казалось, что наступает спокойствие. Оно продлилось несколько месяцев. Что было потом — другая история.

О том, что называют Фрондой (продолжение и окончание): беспорядки, путешествия и бунты (лето 1649 — осень 1652)
Я в нерешительности останавливаюсь перед тем, что мне предстоит рассказать: бурный океан интриг, низости, беспорядки, неразбериха, вооруженные бунты — и все это в то время, когда продолжается война с Испанией и на несчастное королевство — к счастью, не на все — обрушиваются голод, эпидемии, чума и солдатня. Что главное? Какой взгляд на события выбрать?
Посмотрим на события глазами Мазарини, королевы и юного короля, для которых местные события, даже серьезные, всего лишь перипетии, поскольку первостепенными остаются интересы королевства. Череда дней отмечена четырьмя событиями.
Первое случилось 16 января 1650 года — арест Конде (важен только он), его брата Конти и зятя Лонгвиля. Сенсация, весьма рискованная для Мазарини. Париж аплодирует.
Второе — их освобождение год спустя самим Мазарини, уезжающим в изгнание в немецкие земли. Париж аплодирует, но не более того.
Третьему, гораздо более серьезному событию, которое произошло 7 сентября 1651 года, Париж радостно рукоплескал: королю исполнилось четырнадцать лет, он стал совершеннолетним, и парламент, как и полагалось, объявил об этом с величайшей торжественностью. Главной подоплекой всеобщего ликования было окончание регентства: теперь король сам принимает решения и подписывает указы (конечно, ради соблюдения приличий, он просил мать помогать ему). Неповоротливый, громоздкий Регентский совет распущен. Гастон более не главный наместник, он вновь становится просто Мсье, а регентша — королева-мать — возвращает себе всю полноту власти, конечно, под началом сына. В сей торжественный день отсутствует недовольный Конде: он у зятя в Три, что в Вексене. В глазах юного короля и его матери такое поведение выглядит неразумным и непростительным. Мазарини не смел и надеяться, что Конде избавит его от своего присутствия, что добавило удовольствия к его радости по поводу наступления совершеннолетия короля. А принц отправляется на юг, ближе к мятежникам и к Испании, где своим появлением практически провоцирует вооруженный мятеж, практически готовый разгореться сразу в нескольких местах.
Последним важным событием было возвращение Мазарини в январе 1652 года, в разгар гражданской войны. Он присоединился к королевской семье в Пуатье, где она укрывалась, переезжая вместе с ней с места на место, энергично и ловко участвуя в последних схватках в абсурдной войне, в которой противостояли друг другу Конде и Тюренн. Когда были разбиты мятежные принцы, а Мазарини сошел в августе со сцены, король смог с триумфом вернуться в Париж 21 октября 1652 года под приветственные возгласы ликующего народа... так же три месяца спустя встречали Мазарини.
Итак, Фронда была практически уничтожена, очаги сопротивления тлели лишь в непокорной Гиени. Однако в период с 1653 по 1661 год Франция не выглядит страной, в которой царят всеобщий мир и порядок, страной торжествующего абсолютизма.
Так в общих чертах выглядят сорок с лишним месяцев, в период с весны 1649 по зиму 1652/53 года. Мы не станем подробно рассказывать о каждом из них — это было бы скучно, да и невозможно (свидетельства противоречивы, было слишком много интриг), однако следует, с одной стороны, выделить роль, которую играла вечно мятежная провинция, и с другой — рассмотреть причины и значение поездок королевы и двора, исследовать причины их победы. Наконец, мы не можем забыть об огромной массе французов — почти девять десятых населения страны, которые никогда не примыкали к фрондерам, не проявляли недовольства, но жили и страдали в те трудные годы. Даже если они не решали непосредственно судьбу королевства, они его кормили и мужественно поддерживали, страдая от опасностей, разгула стихии, эпидемий. Мы уделим этим людям подобающее внимание.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 518
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 30.04.12 23:29. Заголовок: ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Волнен..


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Волнения в провинциях и латентное фрондерство

Уже давно многие провинции, раздавленные налогами (так они говорили) и разъяренные появлением все новых королевских чиновников, особенно из финансового ведомства, и интендантов, шумно и даже неистово выражали свое недовольство.
Можно было не опасаться коротких и яростных бунтов в провинциях: Ришелье навел порядок в самых дерзких, в том числе в Перигоре и Нормандии, в других бунтари быстро отвлекались на полевые работы, по мере необходимости их «подталкивали» несколько рот стрелков. Ситуация стала привычной,..
В городах возникали другие проблемы (особенно в некоторых): они были окружены стенами, и солдаты либо восставшие могли там «окопаться». Объединение сельских и городских жителей могло создать серьезную проблему, но это случалось крайне редко.
На таком фоне парижские волнения — с баррикадами при осаде столицы — не могли не найти отклика, чему через коллег в провинциях способствовали парижские парламентарии. Чаще других бунтовали города на юге страны, особенно в Бордо. Город, подверженный испанскому влиянию, самый беспокойный в королевстве, пришлось трижды брать в осаду. Не утруждая себя придумыванием нового термина вместо слова «Фронда», порассуждаем о «провинциальных фрондах». Много чести называть «фрондами» выступления, мятежи и бунты, ни длительность, ни размах, ни причины которых не представляли опасности для государства, даже если они и усиливали разногласия между главными действующими лицами: Мазарини, Конде, Парижем и королем Испании (исключение, пожалуй, составлял Бордо).
Итак, отбросим термин «фрондер»: речь шла о продолжении старых разногласий, приводивших порой к острым конфликтам, между старыми и новыми чиновниками, интендантами и губернаторами, сборщиками налогов и их жертвами, случайными и нет. Все это происходило в атмосфере ослабленной власти меньшинства, управляемого итальянцем. Отсюда вывод: Франция была соединением плохо уживавшихся друг с другом провинций, герцогств, графств, поместий, управляемых важными вельможами, окруженными множеством личных сторонников. Все они были вассалами — не всегда верными — короля, личности одновременно мистической и священной, которую весь народ религиозно почитал, хотя каждый франзуз оставался при этом гражданином своей провинции, своего «края».
Провинциальная Фронда или то, что называют этим словом, является в общем и целом естественным выражением старинной раздробленной Франции, которую Людовик XIV и его министры попытаются не объединить, но заставить подчиняться, что удастся, по большому счету, одному только Наполеону, сыну якобинской Революции и отцу ярко выраженного и длительного централизма.
Высказав наше понимание проблемы, последим за королем и его свитой в путешествии по Франции, где вспыхивали маленькие, средние и серьезные «фронды», напомнив, что заключение в тюрьму принцев (январь 1650 года) усилило волнения в провинциях по всей стране.

В Северной Франции
Пикардия и ее окрестности не вызывали серьезного беспокойства у Парижа. Эта трудолюбивая и верная провинция могла быть недовольна только солдатами, которые зимой добывали здесь фураж, грабили и квартировали. Но крестьяне привычно и умело защищали себя: они прятали скот и зерно в настоящих подземных деревнях с хорошо замаскированными входами, практически повторявшими наземные постройки (такие деревни существуют и поныне). А вот некоторых губернаторов хорошо укрепленных городов, таких, как Перонна, стоило опасаться, поэтому двор и несколько полков провели там лето 1649 года, охраняя близкую границу.
Иначе обстояло дело в соседней Нормандии. В этой богатой провинции при прежнем короле произошел ужасный мятеж, причем бунтовали в основном простолюдины, и этот мятеж Руанский парламент не сумел или не осмелился подавить, а королевские войска подавили жестоко и без малейших колебаний, поскольку ни Людовик ХШ, ни Ришелье никогда не боялись жестокости. Руанский парламент был распущен больше, чем на год. При восстановлении его наказали секвестром (разделением должностей надвое и продажей новых должностей). В Руане, как и в других местах, семестры приносили большие деньги и почет, но всегда приводили в бешенство тех, кого называли «Господами» или «Нашими вельможами из парламента» (кстати, и многие другие должности, в том числе скромные).
Губернатор Нормандии, старый герцог де Лонгвилль, был человеком очень богатым, но весьма посредственным, все, кто мог, обманывали этого скупца, владевшего огромными землями в провинции. С парламентом у него были всякие отношения, но в целом не такие враждебные, как в Гиени или Провансе. В 1648 году, в тот момент, когда в Париже строили баррикады, ему почти удалось наладить отношения и с теми и с другими. Шумное и неудобное присутствие портового пролетариата и ткачей суконной фабрики заставляют выбирать мудрые решения.
Однако, присоединившись в январе 1649 года к Конти, находившемуся в оппозиции к двору, Лонгвилль отправился в Нормандию, чтобы попытаться поднять ее на бунт. Дворяне, близкие к нему, не проявили единодушного энтузиазма. Тогда герцог попытался «возбудить» Руан, где муниципалитет хранил верность королю, бедняки готовились бунтовать (и для начала перестали платить налоги), а парламент ни на что не мог решиться. Как повсюду во Франции, здесь были свои «подстрекатели», свои «законопослушные» и свои «выжидающие». Уже 10 января Мазарини послал в Руан «переговорщика» — Дюплесси-Безансона, который очень старался, но конкретного результата не добился. После этой неудачи кардинал в спешном порядке отправил туда графа д'Аркура, назначенного временным губернатором провинции. Шумные протесты народа и оказавшие в конечном итоге негативное воздействие колебания парламентариев закрыли перед д'Аркуром ворота города. Портовые рабочие открыли для Лонгвилля потайной ход вблизи от Сены, и он без малейшего риска с триумфом попал в город, где 24 января 1649 года его приветствовали как освободителя.
Герцог решил двинуться с армией на Париж, осажденный войсками короля. Деньги герцог нашел, присвоив государственные налоги и продав с аукциона соль, предназначавшуюся для габели. С людьми дело обстояло хуже: горстка дворян, лично обязанных Лонгвиллю, их слуги и вассалы, ни одного крестьянина (они ограничились тем, что перестали платить любые налоги), да кое-какие голодранцы. Д'Аркур возвратился с несколькими полками и уничтожил часть нормандской армии, остальные разбежались. Впоследствии провинция не стала бунтовать, когда ее губернатора в январе 1650 года снова посадили в тюрьму, и ничем не помогла его красавице-супруге, когда обратилась за помощью. Герцогиня вынуждена была отступать вдоль побережья и оказалась в Голландии. Освобождение год спустя Лонгвилля никого не обрадовало, разве что нескольких самых близких его сторонников. Старинная провинция вернулась к своим обычным трудам и процветанию, прекратив досаждать правительству... пока сто пятьдесят лет спустя не вспыхнули новые волнения.
Итак, Нормандия присоединилась к группе «благоразумных» провинций, о которых обычно забывают: почти всегда губернаторы таких провинций были очень близки к королевскому двору: так, Бретанью, Бургундией и Лангедоком управляли соответственно королева, Конде и Мсье.
Последний находился слишком далеко и был слишком вял, чтобы заниматься парламентом Тулузы и могущественными штатами Лангедока: в этой провинции, зажатой между бунтарскими Провансом и Гиенью, парламентарии — именитые люди, среди которых было немало протестантов, — повели себя очень разумно: ведь армия, воевавшая в Каталонии, могла вернуться не только ради того, чтобы встать на зимние квартиры.
Бургундия с давних пор «принадлежала» семейству Конде и хорошо их кормила — все Конде любили копить и тратить — и Господин принц, к какой бы партии он ни принадлежал, всегда хорошо обходился с Дижонским парламентом (и наоборот), стараясь добиться, чтобы провинцию не слишком сильно облагали налогами. Играл свою роль и тот момент, что несколько рот, следившие за испанскими землями со стороны Франш-Конте, могли быть усилены (так и поступили, когда в 1650 году начались волнения), и жители Бургундии, измученные бедствиями недавней Тридцатилетней войны, весьма дорожили своим спокойствием. Как только Конде стал врагом короля Франции, у жителей провинции появилась причина дрожать от страха.
Королева-мать очень мудро прибрала к рукам ту самую Бретань, которую больше ста лет назад по брачному контракту принесла Франции другая королева. Провинция тогда процветала, гордясь своей самобытностью, Фронда ее не коснулась, Париж был далеко... Кроме того, маршал де Ламейерэ, которому королева практически передала свои функции, нечасто приезжал в Бретань, занятый другими делами. В начале 1649 года маршал все-таки появился, чтобы надзирать за ассамблеей штатов, решавшей главные вопросы, а также желая разведать настроения (переменчивые, но не опасные) в парламенте. Он был избавлен от «семестра», но его раздирали противоречия (непонятные другим французам) между «местными» судьями (из Бретани) и «неместными» (из Парижа или Анже, например Декарты или Фуке), плохо приживавшимися в провинции.
В соседнем Анжу, совершенно не похожем на Бретань, проходили серьезные волнения: больше века назад забытый сегодня историк Дебидур посвятил замечательно точную и безжалостную работу анжуйской Фронде. В действительности речь шла о муниципальной ссоре двух «партий» — крупных и средних буржуа, поддерживаемых простым людом. Их борьба не вышла бы за стены города, если бы важные вельможи, жившие по соседству, — Латремуй, Майе-Брэзе и Роган-Шабо — не вмешивались. Первый в январе присоединился к фрондерам, «демократическая партия» открыла ему ворота Анже. Но он передумал, и второй — настоящий — правитель Анжу вернулся и восстановил прежний муниципалитет, к великому разочарованию простолюдинов. Маленькую ссору можно было бы считать окончательно решенной, если бы новый губернатор Роган-Шабо, исчезнув со сцены в 1650 году, не предоставил «народной партии" нового шанса вернуться на сцену в ожидании его возвращения. Роган стал сторонником Конде, провел какое-то время в Анжу и отступил только в конце февраля 1652 года, после прихода королевских войск, разграбивших предместья (город был под защитой епископа Арно). На какое-то время наступило спокойствие. Эпизод более чем незначительный на общем фоне, однако он хорошо показывает, во что иногда превращалась Фронда.

Прованс и Фронда
Иначе обстояло дело с Провансом и Гиенью, особенно с их главными городами: положение и волнения там затрагивали безопасность государства, обнаруживая иностранное влияние, особенно в Бордо.
С тех пор как Рене Пиллогре посвятил больше тысячи страниц «Повстанческим движениям в Провансе между 1596 и 1715 годами (он насчитал 364, как правило, не слишком серьезные, без большого числа жертв), нам вес известно о Провансальской Фронде — одновременно серьезной, распылявшей усилия, нерегулярной и казавшейся смешной тем, кто приезжал с Севера.
С этой далекой и недоверчивой провинцией, не любившей платить налоги (при том, что ее щадили) и желавшей иметь самоуправление, всегда возникали проблемы: у короля здесь был титул графа ПровансСкого (которым Людовик XIII и даже Людовик XIV в начале своего правления не забывали себя украсить}, а в соседних местностях — дофина Валентинуа. Самые свежие ссоры возникли из-за двух или трех моментов, непосредственно затрагивавших только городских жителей, в основном в Эксе: будут ли по-прежнему избирать консулов или король станет навязывать свой выбор (случилось последнее)? К банальной ссоре по поводу налогов и финансовых чиновников добавилась ссора из-за «семестра»: будут ли разделены (не бесплатно) должности достойных парламентариев Экса, подвергнут ли их этому унижению, которое ударит по их чести и доходам? Прованс принадлежал к тем провинциям, где парламент и губернатор находились в открытой оппозиции друг к другу. Губернатор граф д'Алэ, кузен Конде, был человеком одновременно неумелым и властным, но в его распоряжении находился полк (близость союзников — Испании). Алэ, хранивший верность королю, навлек на себя враждебность парламента, что немедленно возбудило народ: было много шума, драк, три или четыре баррикады в январе 1649 года, шесть или семь человек убитых, принимали участие в беспорядках и крестьяне из окрестных мест (сторонники или арендаторы парламентариев). Алэ целых два месяца был пленником парламента и черни в своем дворце в Эксе.
Мазарини, обремененный, помимо Парижа и войны, Руаном и — главное — Бордо, хотел одного: успокоить. Он послал своего старого друга Ричи* (соседа по Кавайону, когда он умирал от скуки в Авиньоне) успокоить возбужденных противников и найти «способ примирения».
*Речь идет об епископе Бики
Ричи появился в марте, как пожелали сами парламентарии, радовавшиеся отмене (временной?) отвратительного «семестра» (что и было подоплекой всего) и выказывавшие тщеславие и провинциальный эгоизм. Мир, которого добивался Бичи, ничего не дал. Освобожденный Алэ нашел сторонников в Марселе, Тулоне и Тарасконе: некоторые из них отправились драться — и успешно — с маленьким войском, набранным парламентом, который по-прежнему противостоял губернатору. Алэ двинулся из Марселя в Экс, чтобы осадить город, где не прекращались волнения. Мазарини послал второго посредника — Этампа, который в июле добился шаткого мира. Осаду сняли, но солдаты бродили в окрестностях и мародерствовали. В конце 1649 года ни одна проблема не была урегулирована: ситуация казалась почти спокойной, слегка лихорадило города. На тот момент лучшего ждать не приходилось.

Бордо и Гиень
У двух фрондирующих полюсов на юге было много общего: сравнительно недавнее присоединение к французскому королевству (меньше двух веков), удаленность от столицы (в неделе езды на хороших лошадях), многолетняя привычка к независимому управлению, более чем оригинальные языки и самобытные нравы, снисходительное отношение к ним в том, что касалось финансов (по крайней мере, в городах), могущественный и пышный парламент со значительными притязаниями, что будут созданы грозящий «семестр», оппозиционность к гордым и властным губернаторам, представлявшим Его Королевское Величество. Можно было бы добавить, что в обеих провинциях деревня, платившая настоящие налоги, жульничала, тянула, ворчала и вяло отбивалась, оставляя жителям богатых городов и высокородным дворянам право фрондировать против короля в лице его министра, ссориться из-за судебных дел, права юрисдикции или больших денег, которые их совершенно не интересовали. Провинции считали удары и терпели солдат, здесь они вели себя менее жестоко, чем на севере. Напомним, что в обеих провинциях, особенно в Гиени, существовала давняя традиция бунтов и недовольства; очаги Фронды тлели здесь до 1675 года, вплоть до эпохи Великого короля.
Из вышесказанного следует, что Гиень и особенно Бордо играли во фрондерском оркестре более шумную партию, чем провансальские дудки. В течение двух столетий здесь сохранялась бунтарская традиция: первые серьезные исследователи истории Аквитании уже в 1971 году объединяли большие и малые городские волнения и крестьянские мятежи, насчитывая в среднем один в год, а за полвека с 1635 по 1685 год цифра достигала 160. Историки добавляют: «Эти бунты, не будучи чем-то новым, являлись, напротив, проявлением глубинного народного неповиновения. [...] Увеличение их числа во второй и третьей четверти XVII века представляют собой трагические предпосылки начала «Великого Века». Мазарини презирал бунты кроканов (с которыми за несколько лет до него обходились очень жестоко), они беспокоили его не больше, чем многочисленные выступления против налогов, поскольку никогда серьезно не затрагивали ни короля, ни государство. Для кардинала важен был только Бордо из-за его положения на побережье, богатств и региональной мощи. В Бордо развивалась торговля — в первую очередь с Голландией (Англия временно отошла на второй план); все северные страны были заинтересованы в соли, что обогащало город и королевство: налог на продукты (особенно на вино) и таможни (которые осторожно собирали налоги в Бурге, на другом берегу Жиронды) давали значительные суммы, тогда как столица, как и многие другие города, не платила талью. Жестокие внутренние распри сотрясали город: судьи ссорились с губернатором, прежние чиновники — со вновь назначенными, все ненавидели интенданта, но щадили главу ремесленной гильдии, простолюдины без конца волновались... Портовый характер и относительная близость Испании ничего не улаживали: край, имевший флот, воспринимался скорее как коммерческий партнер, чем как противник.
Серьезные осложнения в Бордо начались после вторжения войск семейства Конде (принцесса появилась в 1650 году, принц чуть позже), спровоцировавших широкую гражданскую войну. Весной 1648 года в Бордо началась первая фронда, в чем-то повторившая парижскую. Плакаты мятежного содержания появились в мае, день спустя после постановления о Союзе Парижских судов. Интенданта Лозонэ, который конфликтовал с парламентом, наверняка выгнали бы, если бы в апреле тот не уехал в Сентонж.
Парламент Бордо, считавший себя вторым в королевстве (хотя вторым был Тулузский), следовал, по всей видимости, примеру Парижского парламента, подражая его смелости, но не слишком лез на рожон. Происходили столкновения с губернатором Эперноном, наглым, грубым и жадным человеком, пользовавшимся доверием королевы и имевшим поддержку главы ремесленной гильдии. В то время как город мирился и снова ссорился, простой люд Бордо взял инициативу в свои руки: узнав, что Эпернон за большую взятку позволил отправить в Испанию зерно, в порту начались волнения (страх перед возможным голодом?)... Парламент воспользовался народным гневом и отменил разрешение на экспорт — непопулярный налог в 6 ливров на бочку вина, установленный в 1637 году. Так, почти даром, вновь обреталась популярность и уничтожалась репутация главы ремесленной гильдии и престиж губернатора. Глава ремесленной гильдии был раздавлен, Эпернон ушел из города с сильными частями, ожидая, пока другие вернутся из Каталонии и встанут на зимние квартиры — пригороде, получив «право» опустошить его.
Так началась первая гражданская война, закончившаяся очень быстро. Эпернон следовал классической тактике и пытался блокировать реки, снабжающие город водой; он разместил войска в Кадийяке (на Гаронне) и укрепил Либурн, потом захватил замок в Вейре, ниже по течению. Мазарини послал подкрепление и флот в Жиронду. В городе парламент объявил, что «возглавляет генеральный штаб», попытался поднять «буржуазные части», финансируя их содержание, вербовал простолюдинов и призвал нескольких вельмож из Перигора и даже из Лимузена, чтобы командовать импровизированным войском, плохо обученным и не слишком храбрым. Прибегнув к услугам двух посредников (один из них был епископом), Мазарини и Эпернон решили перейти в наступление. Армия Бордо, пытавшаяся в мае 1649 года взять Либурн, потерпела тяжелое поражение: по сведениям источников того времени, насчитывались тысячи убитых.
Эпернон вернулся в свой город, из которого его изгнали в «день новых баррикад», 24 июля. Он держал оборону в старом замке Шато-Тромпетт, который восставшие осаждали два с лишним месяца, пообещав сравнять его с землей. Губернатор вовремя вышел из крепости и снова собрал войска — как раз в тот момент, когда королевская эскадра появилась перед Лормоном (конец 1649 года). Подчинение и наказание казались неизбежными... В действительности же, столкнувшийся с серьезными трудностями (особенно в Париже) Мазарини, к великому огорчению Эпернона, 26 декабря объявил амнистию, прощение и уменьшение налогов ошеломленным жителям Бордо, обязав их передать Шато-Тромпетт королевским войскам.
Закончилось ли на этом восстание в Бордо? Конечно, нет: несколько дней спустя арест Конде и его сотоварищей вновь спровоцировал волнения и интриги в Бордо и других городах.
Так чем же был вызван этот риск — заключение в тюрьму принца, его младшего брата Конти и старого зятя Лонгвилля? У Мазарини были свои причины или свои расчеты, скорее всего, очень смелые, но какие?


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 520
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 31.05.12 19:05. Заголовок: ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Путеш..


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Путешествие короля и тюрьмы для принцев (лето 1649 - февраль 1651)

Следует вернуться в Париж, где чаще всего разворачиваются главные события.
Во время долгого отсутствия короля и двора (они возвратились только 18 августа) пышным цветом расцвели интриги, заговоры, памфлеты и «дела». Эту чудовищную неразбериху можно упростить, выделив противостояние - с резкими выпадами друг против друга - трех сильных группировок (Конде, Гастон и Гонди) и двух-трех парламентских группок со «сторонниками короля», объявленными «мазаринистами». Ряды сторонников Конде, обиженного, что Мазарини отстранили от командования армией, пополнялись в основном высокородными дворянами; в «партию» Гонди, озабоченного только получением кардинальской шапочки (которую Папа охотно дал бы своему верному происпански настроенному стороннику, но сделать это могла только королева, а она отказывала в просьбе), входили многие парижские кюре, влиявшие на своих прихожан, а также господа из Ордена Святых Даров и множество красивых женщин. Мсье, у которого были деньги и свой маленький двор, охотно вербовал сторонников, но всегда разрывался двумя чувствами - верностью и огромным честолюбием: во время кризисов принц сказывался больным, заявляя, что у него подагра или расстроился желудок (обычное явление в те времена из-за неразумного режима питания). Парламент делился на немногочисленных буйных (молодежь, сторонники Брусселя) и колеблющееся большинство выжидающих. В глубине души он не доверял принцам (как и слишком возбужденной черни) почти так же, как Мазарини, и склонялся к тому, чтобы довольствоваться контролем над законодательной властью эпохи. Ратуша колебалась, как и некоторые чиновники и торговцы. Однако, чернь (или сброд), безусловно кем-то обработанная, могла спровоцировать серьезные волнения, взрывы и перевороты, что, впрочем, никак не отражалось на религиозном почитании юного короля. У каждого были свои более или менее верные друзья, лучше или хуже оснащенные войска, шпионы и шпионки, неутомимые и почти свободные писатели и издатели, сражавшиеся с помощью памфлетов, где отвратительное сочеталось с возвышенным.
Претензии, колебания и столкновения неустойчивых групп составляли каждодневную историю Фронды. Ловкость Мазарини (он пытался научить этому королеву) заключалась в том, что он заставлял одних играть против других, умел улыбаться, ласкать, обещать, покупать, а жесткие решения принимал лишь в самых крайних случаях. Так обстояло дело с арестом принцев, неожиданно осуществленном 18 января 1650 года. Его приветствовали в Париже, где еще помнили о страданиях при осаде: Конде и его родственники, таким образом, проиграли кардиналу, королеве и маленькой группе верных министров и солдат. Сегодня мы назвали бы такой ход перетасовкой колоды.
Вспомним для начала несколько дел, достойных пера Александра Дюма и Понсона Дю Террайя, они передают атмосферу времени и помогают объяснить неожиданную развязку, случившуюся 18 января 1650 года.
В отсутствие короля некоторые судьи из Шатле и члены парламента решили умерить пыл избирателей, поддерживавших Конде против Мазарини, фрондеров-парижан против благоразумного парламента, «жестких» против «умеренных»; три четверти листовок обвиняли кардинала во всех возможных и невозможных пороках, иногда очень остроумно. В июле внезапно разразилось невероятное дело Клода Морло.
Этот скромный труженик напечатал на своем единственном прессе отвратительную поэму, принадлежавшую, возможно, перу плодовитого и вполне остроумного барона де Бло, входившего в распущенное окружение Мсье. «Полог над кроватыю королевы» открывался следующими замечательными стихами:

Люди, не сомневайтесь, он ее ...
И из этой дыры стреляет в нас.

Дальше следовало уточнение:

Она согласна, подлая, на итальянский порок.

В поэме с упоением описывается «грязный половой акт» регентши и ее содомита, которого Бло обзывает то пассивным, то активным.
Подобные песенки давно гуляли по стране, но никогда еще вопиющая гнусность не выставлялась напоказ. Даже пылкие фрондеры возмутились. Морло был арестован прежде, чем успел распространить свои памфлет. Все захваченные экземпляры были конфискованы и уничтожены (уцелели лишь несколько штук). Отправленный в Шатле, Морло был немедленно осужден и приговорен к смерти через «повешение и удушение» на Гревской площади. Лучников, которые вели несчастного к ратуше, поймали вместе с палачом разъяренные парижане ... благоволившие к Морло. Его освободили, и он исчез. Так работало правосудие короля (отсутствующего) в его столице.
После пышных празднеств по случаю одиннадцатилетия Людовика XIV началось дело иного рода, хотя отнюдь не новое. По истечении трех месяцев со дня 19 сентября некоторые рантье и откупщики оказались без гроша, некоторые даже объявили себя банкротами. Добропорядочные и скромные буржуа взбунтовались, как это часто случалось. Коадъютор не упустил случая: его секретарь Ги Жоли, совершенно преданный ему человек, пытается взбудоражить рантье, заставить избрать двенадцать синдиков, требует поддержки у все еще популярного герцога де Бофора и, естественно, у самого Гонди. Недовольным удается арестовать нескольких сборщиков габели (на которых были оформлены так называемые ренты), и они заявляют, что будут продолжать протестовать перед ратушей. Президент Моле, обеспокоенный бунтом, запрещает собрания, после чего экс-фрондеры требуют нового собрания Высших судов, как в июне 1648 года. Дело было приостановлено после лжепокушений на Ги Жоли, председателя Шартона и некоего маркиза де Лабуле, которые, впрочем, напрасно боялись. Парламент не реагирует; и подозреваемый в покушениях Гонди прячет поглубже свою ярость, а получившим несколько экю рантье - их всегда находили, осталось только ждать лучших времен. Очень типичная для Парижа ситуация.
Другой типичный эпизод - с привкусом гротеска, но значительный на какой-то момент: дело о временно неудавшемся бракосочетании. Речь идет о герцоге де Меркёре, внуке Генриха IV (по линии бастардов Вандомских), и о первой пристроенной «мазаринеточке» - Лауре-Виттории Манчини, племяннице кардинала. Готовились обряд венчания и торжественный ужин, все было назначено на полночь, 19 сентября. Оставался контракт, который все принцы крови должны были подписывать до церемонии. 14 сентября явился разъяренный Конде и заявил, что никогда не согласится на союз отпрыска короля Франции (пусть и незаконнорожденного!) с простолюдинкой (она была римской аристократкой). В бесконечных памфлетах-мазаринадах таких, как Лаура, неостроумно обзывали обезьянами, бесхвостыми макаками, слюнявыми дрянями, черномазыми бастардками. Конде требовал Пон-де-Ларш в Нормандии и «милостей» (денежных) для своего зятя. Заключение брака приостановили (потом оно все-таки состоится), между принцем и кардиналом состоялись трудные переговоры, закончившиеся холодным ужином примирения. Мазарини, испив чашу стыда, подписал совершенно невнятный документ, в котором обязывался ничего не решать и не заключать браков без согласия господина принца, за что тот будет оказывать ему свое «покровительство»... Кто кого обманывал? Кардинал, конечно, решил, что перестанет держать слово (как это уже неоднократно случалось!), как только позволят обстоятельства. Пока же он маневрирует, пытаясь сблизиться с противниками Конде. Невероятное приключение поможет ему.
Вечером 11 декабря на Новом мосту стреляли по карете Конде, но его там не было. В тот день принц отправился в бани (с ним это случалось редко). Покушение? Но кто его организовал? Гонди? Бофор? Мазарини? Испанские шпионы? Возможно, сам Конде? Парламент в полном составе всерьез обсуждал проблему 13-го, Гонди был оправдан, но ничего больше парламентариям сделать не удалось (да и на что он был способен?).
В этой смутной и опасной атмосфере нарастали разногласия между «разночинцем» Мазарини и принцем крови Конде. Принц осмелился быть непочтительным с королевой: потеряв в какой-то момент голову, он в октябре уговорил одного из своих верных людей, некоего Жарзе, капитана гвардейцев, заявить во всеуслышание о своей влюбленности в королеву-регентшу и начать настойчивое ухаживание за ней. Королева сначала посмеялась, но затем прилюдно высмеяла воздыхателя и прогнала его. Конде имел глупость воспринять сей факт как личное оскорбление, заявил об этом и в грубой форме потребовал, чтобы «влюбленного» снова приглашали на вечера королевы. Невероятное дело продемонстрировало - одновременно - умственные способности принца и пределы терпения королевы и оказалось решающим, особенно после всех предыдущих.
Оскорбленная Анна сблизилась с коадъютором при посредничестве своей старой подруги Шеврез (ее дочь украшала ночи Гонди и некоторых других придворных), дала ему понять, что он может надеяться на кардинальскую шапочку, встретилась с ним в монастыре (как в романе!) и постепенно привлекла в лагерь своих сторонников, оторвав на некоторое время от Конде. Два этих человека были абсолютно несовместимы: один - изворотливый и хитрый, другой - грубый и взрывной. В конечном итоге королеве было несложно сблизиться с Гастоном: в глубине души он очень ее любил и хранил ей верность, несмотря на многочисленные измены. Итак, комично-мелодраматичное соединение факторов и интересов объясняют, почему с такой легкостью были арестованы и заключены в донжон Венсенского замка принцы и почему так шумно радовались парижане, неисправимые в своем непостоянстве, помнившие о своих лишениях во время осады год назад.
Событие свидетельствовало о том, что Конде приобретает все больший вес и с ним придется считаться даже в тюрьме, превратившейся, два дня спустя после ареста, в золотую клетку. Почти сразу политический пейзаж Франции начал меняться. Война продолжалась - к счастью. Без больших потрясений, семья и верные друзья заключенных провоцировали волнения в провинциях. Королю и его приближенным следовало готовиться к отъезду ...

Заключение и освобожденuе Конде (январь 1650 - февраль 1651)
Жену, мать и сестру Конде попросили (или вынудили) покинуть Париж, и они оказались в укрепленных городах, таких, как Монрон, или в провинциях, считавшихся верными, - Нормандии, Бургундии, Гиени. Арузья Конде - Буйон и его брат Тюренн - прочно укрепились: один - в своих владениях на юге Лимузена, другой в Стенее, на Мёзе с надежными частями. Брэзе, тесть принца, укрепился в своей мощной крепости в Сомюре. А испанцы по-прежнему находились на северной границе и в Каталонии, другая ее часть была занята французами, руководимыми. Маршеном из Льежа, который вскоре перейдет на сторону Конде. Ситуация в королевстве была неопределенной, шаткой, Мазарини приходилось опасаться и интриг объединившихся на какое-то время экс-фрондеров, и гнева народа. Необходимо было маневрировать среди опасностей.
Кардинал решил действовать через провинции, ибо такой путь представлял по крайней мере три преимущества: удаленность от парижского осиного гнезда, приведение «народа» К повиновению через лицезрение почитаемой персоны юного короля и сбор денег - и для себя, и для государства (через повышение некоторых налогов, что облегчалось присутствием милого королевского семейства и абсолютно надежной свиты военных, гвардейцев, рейтаров, швейцарцев и королевских жандармов). Эта поездка напоминала «большой тур по королевству», который около века назад совершили Екатерина Медичи и молодой Карл IX.
Поездки заняли добрую часть 1650 года. Мы находим двор и кардинала в Нормандии, Бургундии, Гиени, кардинал появляется на полях сражений. Четыре месяца из двенадцати двор проводит в Париже, где плохо переносят его отсутствие (и потерю дохода), кардинал - на месяц меньше (он озабочен и хочет одного - поскорее дожить до совершеннолетия короля и окончания срока регентства).
Поездки по Нормандии длились три недели, в феврале ей предшествовала попытка герцогини де Лонгвиль взбунтовать Руан (где ненавидели ее мужа, человека неискреннего и властовюбивого); герцогиню поддерживала часть простолюдинов, но она продержалась меньше суток, а потом отправилась в Дьепп, где верные дворяне обещали ей помощь.
К несчастью, ни муниципалитет, ни народ не поддержали госпожу де Лонгвилль, было даже возведено несколько баррикад, чему в немалой степени способствовало присутствие Дюплесси-Пралена и нескольких отрядов королевских воиск. Поскитавшись недолго по Нормандии в мужском костюме, герцогиня села на английский корабль и добралась до Роттердама, где к ней вскоре присоединился се давний любовник - Марсийяк (он вернет себе родовое имя - де Ларошфуко).
Экспедиция оказалась на редкость легкой. Королевское семейство, экскортируемое сотней верных и бравых солдат, въехало в Руан под всеобщее ликование толпы. «Никогда еще народ не выражал такой радости при виде своего короля», - писал Мазарини Ле Телье 7 февраля, пока немногочисленные войска графа д' Аркура в срочном порядке завоевывали верность нескольких не слишком надежных городов. Чуть позже (несколько дней спустя) Мазарини пишет, преувеличивая любовь к королю: «Нет провинции в королевстве, где королевская власть была бы столь прочна, где бы к ней относились с большим уважением, как в ЭТОЙ провинции». Напомним, что Нормандию жестко «потрепал» первый кардинал… Атмосферой мира и изобилия воспользовались, чтобы обложить налогом в 300 000 ливров три округа (Руан, Кайен, Алансон), и парламент одобрил этот акт не раздумывая. Посол Венецианской республики Морозини, который всегда располагал точными сведениями, писал, что Мазарини собрал 900 000 экю - огромную сумму, равнявшуюся 22 центнерам серебра или 2 центнерам золота. Невероятная цифра - понимаешь, как богаты были ресурсы провинции ...
На востоке находились последние части Тюренна и испанцы. Королевским войскам удалось отвоевать у них несколько небохьших, но хорошо укрепленных городов, хранивших верность Конде: Данвилье, Жамез, Клермон (в Аргонне). Несколько позже смелый маневр Дюплесси-Пралена спас Ле Катле и Гиз, которые Тюренн и эрцгерцог собирались осадить. Риск нашествия с севера и северовостока был на время устранен. Герцог де Сент-Эньян овладел Буржем, оккупированным сторонниками Конде, и они вынуждены были скрываться в старой крепости Монрон (Сент-Аман).
Не считая Бордо и его окрестностей, общая ситуация как будто прояснилась, тем более что Бургундия (опасались, что она перейдет на сторону Конде) легко присоединилась к «сторонникам короля». В действительности, возвратившиеся из Нормандии Мазарини и двор оставались в Париже всего две недели, после чего министр уехал. В самом начале марта экипажи спокойно двигались в направлении Бургундии. Управление этой огромной провинцией, принадлежавшее Конде, было у него отобрано и поручено герцогу Вандомскому (в Нормандии оно перешло от Лонгвиля к д'Аркуру). Покорность провинции вызывала некоторые сомнения, тем более что первый президент парламента Ленэ был яростным и опасным сторонником Конде. В январе он пытался взбунтовать Дижон и равнину, но маркиз де Таванн, королевский наместник, верный Мазарини, неожиданно вошел в город. Несмотря на временное поражение, нанесенное ему другим Таванном (племянником и сторонником Конде), Дижон не изменил. Прибытие нового губернатора, герцога Вандомского, было встречено с радостью, он сумел завоевать популярность, одаривая всех подряд И действуя в лучших традициях Мазарини. Парламент, дезавуировав Ленэ (он присоединился к сторонникам Конде), осмелел и 25 февраля осудил Тюренна, Буйона и Марсиияка (конечно, на словах). Итак, двор мог медленно и торжественно проехать от Парижа до Дижона, в период с 5 по 16 марта. Время проходило в праздниках, приемах, решались вопросы о повышении налогов; сложнее обстояло дело с осадой последней мятежной крепости Бельгард-Сёрр, которая пала 11 апреля в присутствии юного короля, участвовавшего в своем первом сражении. Всем очень нравилось в Бургундии, и отъезд назначили только на 2 мая: пребывание здесь длилось два месяца, месяц был проведен в Париже, затем последовала длительная поездка по Аквитании.
Начиная с января Париж перестал довольствоваться ожиданием, столица не хотела больше развлекаться чтением более или менее остроумных памфлетов. В марте королева осуществила «перестановку», чтобы потрафить своей подруге Шеврез, Рецу и старому Брусселю: у Сегье временно отобрали печати и отдали почтенному Шатонёфу; президент Лонгёй, брат отъявленного фрондера, заменил Партичелли, вскоре скончавшегося, здание купеческой гильдии Парижа было отдано на откуп верному стороннику Гонди, а Бастилия - Брусселю-.младшему. Все эти перестановки еще больше отстраняли от дела сторонников Конде, уже потерявших управление провинциями.
3а всеми действиями стоял беспрестанно маневрировавший Мазарини, действовавший, возможно, слишком усердно. Он пообещал Гонди богатое нормандское аббатство Бек [Эллуан], потом изменил решение, предложив Гонди Урскан (Уаз), не такое богатое аббатство; обиженный коадъютор отказался (в марте). Кардинал пообещал герцогу Нуармутье, другому фрондеру, управление Аррасом с соответствующими доходами, передумал и в апреле попросил подождать до конца войны. Простые примеры неловкого (заинтересованного) поведения, отдалявшего коадъютора от кардинала.
Можно ли было уступать требованиям раскаявшихся фрондеров? В мае герцог Вандомский и его сын Бофор потребовали себе прибыльное Aдмиралтейство с правом передавать должность по наследству. Требование удовлетворили, и отец и сын принесли клятву верности 1 июня. День спустя двор покинул Париж, чтобы подышать свежим воздухом в Фонтенбло и Компьени, пока Мазарини наблюдал за северным фронтом, который держался очень стойко. После недолгого, на пять дней, возвращения в Париж все отправились в длительную поездку на северо-запад и в Гиень, откуда приходили дурные новости. В Париже тем временем политико-фрондерский котел кипел все опаснее. Создается впечатление, что все эти месяцы 1650 года Мазарини главным образом старался выиграть (кроме денег и людей) время, на которое всегда рассчитывал, которым всегда играл и выигрывал, несмотря на некоторые осечки.
Бордо и Гиень, Ангумуа и Перигор глухо роптали или бунтовали в открытую. Описание безумных событий тех лет - 1650-1652 и даже 1653 годов - может заинтересовать потомков бунтовщиков и некоторых историков, например англичан и американцев .. Объясним, почему двору пришлось вмешаться: слишком многие в этих провинциях создавали беспорядок, крали то, что по праву при надлежало королю, и, не задумываясь, звали на помощь испанцев, что было совершенно нетерпимо. Следовало вмешаться, тем более что это путешествие уносило двор и короля прочь от ядовитых парижских «испарений».
Как и прежде, парламент Бордо и губернатор Эпернон занимали непримиримую позицию, атмосфера в городе накалялась. Новым фактором стала настоящая фрондерская армия - дворяне и несколько тысяч крестьян, собранная вокруг замка Тюренна с помощью принцессы Конде, Буйона. Латремуйя, Ларошфуко и опасного Ленэ, спасшегося после дижонских интриг. Войска же губернатора (которые Мазарини собирался осторожно отозвать) находились близ Кадияка и вскоре получили поддержку маршала де Ламейерэ, командовавшего несколькими верными полками. Никто не мог помешать принцессе Конде и ее сторонникам войти в Бордо, тем более что там появился испанский посланец Осорио, приведший с собой три фрегата. Важные персоны, в том числе многие парламентарии, заняли выжидательную позицию, а народ поддержал принцев и фрондеров: общество разделилось.
Эпернон отреагировал мгновенно, приведя свои войска к Медоку, и угрожал уничтожить ценные виноградники (в ожидании королевского кортежа, покинувшего столицу в начале июля и торжественно продвигавшегося через Фонтенбло, Питивье Орлеан, Тур и Ришелье к Бордо). По дороге королева приказала разрушить замок Ларошфуко близ Вертея (она ненавидела предававшего ее человека), добилась подчинения областей в Пуату и Ангумуа, где наблюдались небольшие волнения, взяла Либурн и остановилась в Бурке на Жиронде. После жестокого натиска Ламейерэ на войска Буйона (5 сентября, в ближайших предместьях Бордо) начались переговоры, Гастон выступил в роли посредника между Двором и восставшими. Переговоры завершились к 1 октября: мятежников, конечно, амнистировали (на сей раз без возмещения убытков), Эпернону приказали отвести войска, а принцессу, ее друзей, сторонников Конде и испанцев попросили покинуть Бордо, после чего 5 октября король въехал в спокойный Бордо. Невольно возникает вопрос: «Возможно, горожане предпочитали испанцев и их союзников-французов своему законному монарху?»
На какое-то время (они возобновятся) «дела» в Гиени пришли в норму. Мазарини и двор могли заняться другими, очень сложными делами. Отбывший 15 октября кортеж королевы (она была больна всю неделю в Амбуазе) возвращался в Пале-Рояль месяц спустя в нерадостном настроении. Мазарини, выезжавший на поля сражений, приехал в Париж только 31 декабря, он недомогал и был крайне обеспокоен новостями от своих агентов.
Во время слишком долгого турне по провинциям власть в Париже представляли герцог Орлеанский и самый надежный из министров Летелье, но ни тот, ни другой не пользовались достаточным авторитетом, чтобы сдерживать чужие амбиции и держать под контролем сделки с далеко идущими последствиями. Парламент вновь бунтовал, многие парламентарии поддерживали посаженных в тюрьму принцев, требуя (и резонно), чтобы те предстали перед судом парламента, если действительно виновны. Число сторонников «арестантов», искренних или. находившихся «на содержании», выросло.; как толъко к ним снова присоединился сильныи союзник. Гонди, сначала позволивший арестовать принцев, взбесился, не получив кардинальскую шапочку, которая, как он полагал, была у него в кармане, Он принялся обрабатывать своих обычных союзников - кюре, простолюдинов, дам и даже Гастона, занимавшего неопределенную позицию. Так складывался своего рода парижский антимазариниевский союз, получивший двух новых союзников.
Во-первых, фрондеров поддержало мелкое и среднее провинциальное дворянство, питавшее смутную надежду на Генеральные штаты и грезившее о монархии феодального образца, которая станет опираться именно на этих дворян. Как всегда, раз в пять лет, собралась ассамблея духовенства - в основном высшее духовенство, чтобы поговорить о вере и - главное - о деньгах. Прелаты не любили Мазарини - не святошу, не иезуита, азартного игрока и увлеченного коллекционера обнаженных статуй, хотя именно он распоряжался «списком бенефиций» (то есть назначений). Ассамблея протестовала против грубого и порой жестокого обращения Эпернона с епископами Гиени и трижды отказала министру в субсидиях на войну с католическим королем Испании. Она потребовала освобождения Конти, заявив, что тот является носителем духовного звания. В середине августа королева приказала ассамблее переехать в Сент, где находился двор, но она не подчинилась. Само собой разумеется, Церковь была на стороне принцев.
Прекрасно информированный, Мазарини долго колебался, прежде чем принять решение о возвращении в Париж. Он намеревался поехать в Лангедок, откуда дул ветерок Фронды (в действительности, он хотел добиться субсидий), потом в Прованс, где отстраненный от должности Алэ держался, сражаясь с парламентом, Эксом и Марселем. На сей раз Мсье поступил мудро и отговорил Мазарини от бесполезной поездки. Кардинал, казалось, колебался несколько недель, попусту волновался и, во всяком случае однажды, вышел из себя: возможно, в январе он сравнивал строптивый Парижский парламент с английским парламентом-цареубийцей? Кардинал чувствовал реальную угрозу для себя, однако в декабре ему удалось одержать победу в Ретеле: то был большой военный успех, одержанный над Тюренном и его временными союзниками-испанцами, и достигли его благодаря соединению королевских войск с частями Дюплесси-Пралена, вернувшимися из Гиени. Этот успех контрастировал с летними неудачами Мсье: в августе армия испанцев и части сторонников Конде подошли к Парижу, непосредственно к Фертэ-Милону. Обезумевший Гастон Орлеанский перевел принцев из Версаля в Маркусси (прежде чем отправить их в Гавр) и попытался найти людей и деньги в Париже. Увы, безрезультатно: фрондировать - да, но бесплатно! После нескольких раундов переговоров, враг, оставшийся без снабжения, далеко от своих баз, ушел на север.
Победа Мазарини в Ретеле напугала его противников, в том числе Гонди, королева немедленно заказала благодарственный молебен. Еще одно событие имело иное значение: Тюренн, оставленный войсками, серьезно задумался о своей судьбе и решил исполнить свой долг. Тайно вернувшись в Париж в начале мая, он вскоре отдает себя на милость королевы, что было большой удачей и для нее, и для юного короля (который вскоре достигнет совершеннолетия).
И все-таки победа в Ретеле не помешала объединившимся на время противникам кардинала бить во все колокола. Парламент, потребовавший от королевы провести расследование против принцев, натолкнулся на отказ, после чего события стали развиваться стремительно. 1 февраля Гонди и Гастон заверили парламент в своей поддержке. Выходя из Высшего совета, Гастон, поссорившийся с Мазарини (он тогда очень нервничал), дал понять королеве, что не вернется, пока там будет заседать кардинал.
Вот тут-то Мазарини и вспомнил об английском парламенте. 4 февраля парламент потребовал, чтобы королева подписала указы об освобождении принцев и удалении кардинала. Потом, при поддержке Гастона, парламент распорядился помешать королевской семье покинуть Париж, приказав блокировать Пале-Рояль, а маршалам Франции повиноваться только герцогу Орлеанскому.
Ненавидимый и всеми покинутый (кроме страдающей, но бессильной королевы), Мазарини быстро и методично приготовился к отъезду, В ночь с 6-го на 7-е кардинал, переодевшись, отправился в Сен-Жермен, где остановился, надеясь, что к нему присоединятся королева и дети, что было невозможно и стало бы большой политической ошибкой. Коадъютор и Гастон приказали закрыть все городские ворота, мобилизовали ратушу и буржуазную милицию и принудили парламент вновь издать указ, предписывающий Мазарини покинуть Францию в двухнедельный срок, а если он этого не сделает, объявить о «преследовании». Фрондеры осмелились даже послать. капитана швейцарской гвардии, подчинявшейся Мсье, в Пале-Рояль, чтобы проверить, там ли королевская семья. Полная достоинства королева показала им юного короля (он был одет, чтобы отправиться вслед за кардиналом), лежавшего в постели и притворявшегося спящим. Сотни восхищенных парижан прошли мимо ложа юного монарха, который никогда не забудет этого невыносимого унижения. Тогда он был пленником.
Освобождение принцев самим Мазарини явилось результатом смехотворной гонки. По просьбе мгновенно объединившихся фрондеров 11 февраля королева согласилась, чтобы несколько дворян, в том числе Ларошфуко и президент Виоль (ярый противник, Мазарини), поскакали в Гавр для освобождения принцев. Но кардинал, как всегда, хорошо осведомленный, ждал своего часа. Он узнал новость в Лильбонне и первым прибыл в Гавр С небольшим эскортом. Мемуаристы и историки по разному излагают эту историю. Принцы будто бы пригласили Мазарини к столу, они вели разговор блестящий, остроумный, временами резкий. В другом исследовании мы читаем, что Мазарини, прежде чем уйти, поцеловал сапог Конде (который его оттолкнул): подобный злой вымысел явно почерпнут из «Мемуаров» Мадемуазель. Впрочем, кардинал умел притворяться и кланяться, когда ему это было необходимо.
Потом каждый пошел своей дорогой.
Трое освобожденных встретили по дороге в Париж, небольшой отряд фрондеров, прибывший с опозданием. Блестящих сеньоров приветствовали с шумным восторгом, свойственным буйному городу. Когда Мазарини уехал, королева с детьми осталась пленницей в Пале-Рояле. Казалось, что благородные сеньоры, достойные парламентарии, добропорядочные буржуа и мудрые священники, поддержанные «простым народом», сумеют вместе претворить в жизнь дело,достойное восхищения - восстановят королевство в его былом великолепии, благословляемые королем, который вот-вот достигнет совершеннолетия, королевой, Церковью и королем Испании. Мазарини был в ссылке, которой нельзя было избежать, но точно знал, что ничего подобного не случится, союзники вскоре перессорятся, а потом передерутся, а он приложит к этому руку. Верный расчет «отложенного», так сказать, действия.
Итак, последуем за Джулио Мазарини в его путешествии с берегов Сены на Рейн.

Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 521
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 31.05.12 22:52. Заголовок: ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ И..


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Изгнанне и совершеннолетие


Прошло почти два месяца с тех пор, как Мазарини уехал из Гавра и обосновался в Брюле, в красивом замке, предоставленном в его распоряжение близким другом, архиепископом-курфюрстом Кельна (и баварским князем). Что тогда происходило с Мазарини! Скиталя в тоске, полупобежденный-полуобескураженный? Конечно, он жаловался на холод, на отсутствие удобства по ночам, на скудость багажа, покинутость, однако истина заключается в другом.
В Гавре кардинал начал с того, что раздал четкие инструкции (дополняя то, о чем договорился с королевой) своему другу Югу де Лионну (министр сопровождал Джулио, в его верности можно было не сомневаться). Из Гавра Мазарини добрался до Дьеппа, где губернаторствовал преданный Дюплесси-Бельер. Парламент Нормандии посчитал присутствие Мазарини нежелательным в провинции, и Мазарини отправился в Дулленс, с эскортом в сотню всадников, а потом в Перонну - надежное место, где командовал маршал Окенкур. Он пробыл там недолго, много писал (в том числе знаменитое письмо Анне Австрийской), возможно; надеясь, что его позовут - обратно и - главное - пришлют денег. В начале марта, задержавшись из-за плохой погоды и слишком большой свиты, Мазарини уехал в Седан, где правил надежный и честный Фабер, успев забрать племянниц и племянника, которых королева спасла от фрондерских безумств, спрятав их в Валь-де-Грас (или у иезуитов), а потом отправила в Пикардию по подсказке надежного друга ловкача Зонго Ондедеи. Джулио возил их за собой повсюду, что отнюдь не облегчало ему ЖИЗНЬ. Еще больше осложняло ситуацию прибытие тяжелого багажа с посудой, бельем (и деньгами). Кардинал, человек осторожный и осмотрительный, спрятал золото и украшения, взятые в долг в разных местах; возможно, он увез часть драгоценностей короны - во всяком случае, те , что не были заложены. Точно известно одно: к концу путешествия у кардинала появились деньги.
Продвигаясь на северо-восток, мазариневский кортеж обрастал людьми, багажом и деньгами. Каждый день кардинал записывал неразборчивым почерком свои жалобы на жизнь и раздавал инструкции верным друзьям и королеве, с трудом связывая отправителей и получателей.
Покидая окраинные земли королевства, Мазарини пришлось позаботиться о том, что уже тогда называли (но употребляя слово во множественном числе) паспортом, чтобы пересечь иностранную территорию. С Лотарингией и немецкими княжествами сложностей не возникало (с их правителями был заключен мир; хотя с Лотарингией были проблемы). Для земель, находившихся в подчинении - короля Испании" эрцгерцог . Леопольд-Вильгельм, правитель -. Нидерландов, - предоставил- вдобавок к документам великолепный эскорт под командованием крупного вельможи Антонио Пимиентеля. Дон Антонио проводил Мазарини до Жюлье, ворот Империи, выказав, ему «самую большую учтивость» (по свидетельству самого кардинала), нормальную между очень знатными персонами, составлявшими нечто вроде высшей касты в Европе, тем более что один из них был князем Церкви и - кто знает? - возможно, в будущем - претендентом на папский престол. Предлагал ли дон Антонио Мазарини перейти на службу к Филиппу IV? Сомнительно... В Жюлье пушки крепости трижды стреляли в его честь, кардинал в сопровождении почетной роты и камергера курфюрста был препровожден через Экс-ла-Шапель в загородный замок в Брюле (город между Кельном и Бонном). Дом был великолепно обставлен, с кардиналом обходились крайне почтительно, «угощали разными винами, рыбой и прочими яствами». Изгнанник был почетным гостем, почти главой государства.
В ожидании двух победных моментов одним из которых (реальным) было совершеннолетие короля, а другим (вероятным и желанным) - распад союза фрондеров, следовало одновременно организовывать сношение с Парижем, жизнь в Прирейнской области и будущее возвращение, что требовало людей, денег и их циркуляции. Прекрасно подготовленное дело удалось, несмотря на неизбежные издержки.
По пути к Рейну, как и во время пребывания в Брюле, Мазарини осуществлял все сношения через верных посланников: Зонго Ондедеи, друга всей его жизни, и через людей более неприметных, как Блюэ, адвоката, Базиля Фуке, брата великого Фуке, который был скорее полицейским, чем аббатом, а также неких Браше, Барте, Мийе (по прозвищу де Жер): Иногда он задействовал гугенота Рювиньи, человека иного склада. Один из этих людей - Мийе - получил чин помощника воспитателя герцога Анжуйского, что позволяло ему легко попадать к королеве; другой - Барте - специализировался на передаче фальшивых посланий. Маршруты часто менялись и не были простыми: некоторые курьеры путешествовали под вымышленными фамилиями - например, Анвер, Нанси и даже Марсель. Большинство использовали объездные пути, что в атмосфере всеобщей подозрительности не спасало ни от случайностей, ни от воровства. Так, было украдено приданое юной новобрачной Манчини-Маркёр, та же судьба постигла некоторые дипломатические послания (в основном фальшивки) и письма. Парижские корреспонденты, кроме королевы и надежных министров (Шавиньи таким не был) Летелье, Лионна, Сервьена, были давними деловыми партнерами Мазарини (в том числе Жобар) или его новыми сторонниками. К последним принадлежал один из близких Летелье людей, занимавшийся домашними и крупными финансовыми делами одновременно: Жан-Батист Кольбер, недавно женившийся на одной из Шаррон (у нее было приданое в сто тысяч ливров). Кольбер был жадным и безупречно организованным человеком, ему было непросто приспособиться к Мазарини, несобранному и очень авторитарному «среди ближайшего окружения», и все-таки он медленно, но верно двигался к цели. В письмах делам уделялось столько же внимания, сколько политике, однако преобладали детали, а генеральная линия оставалась неясной. Ничто не решалось легко, сношения осуществлялись слишком медленно.
Многие историки - даже Юбер Метивье, как правило, весьма точный поддерживали ту точку зрения, что из Брюля Мазарини продолжал руководить королевой и Францией. С этим не согласны: каждая поездка туда и обратно занимала не меньше трех дней, а иногда и более того, а ситуация, сложившаяся в такой-то день в Париже и описанная в письме, успевала измениться, пока реляция доходила до Брюля; ответ, даже немедленный, не имел большого смысла. Как управлять, если получение сообщений зависит от скорости лошади? Итак, Мазарини не мог оказывать непосредственного и решающего влияния на политику.
Королева находилась в центре всех интриг, ей неизбежно приходилось принимать решения, причем зачастую незамедлительно, хотя она точно знала - необходимо хитрить и поощрять противоречия между группировками фрондеров. Очевидно, что Анна Австрийская никогда не умела подчиняться, даже Мазарини; королева была из семьи Габсбургов, став женой Бурбона, королевой и матерью, эта гордая женщина умела быть по человечески теплой, способна она была и на ледяной холод, бывала проницательной и непонимающей, она хорошо научилась скрывать свои чувства и выжидать. В действительности, единственной целью королевы были интересы ее старшего сына. По свидетельству герцогини де Немур, « .. вопреки всеобщему мнению, с тех пор, как кардинал уехал, они с королевой редко действовали согласованно и бывали не слишком довольны друг другом». Справедливость замечания герцогини подтверждают некоторые письма Мазарини, опубликованные столетие спустя Равенелем и Шерюэлем: Мазарини жалуется, что ему не хватает одежды и белья, что нет денег, он выражает недовольство, показывая, что боится влияния других людей и требует своего возвращения любой ценой. Тон становится более требовательным после достижения королем совершеннолетия и окончания срока регентства. Королеве удается заставить Мазарини терпеть, возможно, недостаточно долго.
Следует при знать, что запоздавшие новости, которые Мазарини получал из Парижа, были недостаточно достоверными, отражая смутную и неустойчивую ситуацию, которая, впрочем, развивалась в нужном кардиналу направлении распада фрондерских группировок.


Париж, февраль-сентябрь 1651 года: интриги, посредственность, разлад cpeди фрондеров

В Париже, где каждый день - главный, весна и лето 1651 года не внесли определенности и не были отмечены чем-то значительным.
Итак, Мазарини уехал, а принцы вернулись, несколько недель спустя был создан чудный фрондерский союз. Впрочем, три вождя, их группы поддержки и несколько мелких группировок не могли долго поддерживать согласие: у каждого были собственные цели и амбиции, а королева и ее ближайшее окружение делали все, чтобы спровоцировать разлад: Эти три вождя, если можно так выразиться, желали получить если не власть, то, по крайней мере, влияние и много денег. Гонди плюс ко всему жаждал шапочки кардинала (милая слабость!). Мсье хотел бы править, но не обладал ни смелостью, ни способностями для этого, а кроме того, сохранял уважение к невестке. Конде хотел получить все, но его желания были пылкими и неопределенными, и он уважал королеву. Горячие головы в парламенте, убеленные сединами и белокурые, требовали контроля, то есть хотели пересмотреть законы, особенно финансовые. Провинциальные дворяне собирались в Париже, но вели себя спокойно, требовали восстановления прежних привилегий - реальных или воображаемых, не хотели, чтобы их судили разночинцы, даже парламентарии. Ассамблея французской Церкви, собиравшаяся каждые пять лет, гневно обличала еретиков и «отвратительную свободу совести» и отказала в субсидиях Мазарини (то есть королю) на войну. Парижская беднота, уставшая от дороговизны, болезней и бесконечных волнений, проявляла себя лишь изредка: как известно, мудрейшие и самые бедные всегда ведут себя осторожно.
В атмосфере переплетения интриг - то смешных, то трагических, - в которых Гонди претендовал на первые роли, случилось несколько инцидентов серьезных и пикантных, о которых мы хотим рассказать.
В первых числах марта появился проект Гонди-Брусселя, предполагавший низложение королевы и провозглашение (парламентом) Конде регентом, однако Конде был слишком честолюбив, чтобы позволить втянуть себя в сомнительную авантюру. Старый Бруссель вернулся к прежним занятиям, потребовав от королевы через парламент (постоянно колебавшийся), чтобы в Совет короля не допускались ни иностранцы, ни кардиналы. Королева дала уклончивый ответ, потом как будто согласилась, тем более что Гонди (не снимавший свою шапочку) очень плохо воспринял парламентскую инициативу (как и Шатонёф, 72-летний министр, вбивший себе в голову, что станет кардиналом, причем его поддерживал очень довольный развитием ситуации Мазарини). Собрание духовенства и дворян также не восприняло парламентскую инициативу, сочтя ее неуместной идеей судейских, купивших дворянство.
Одна глупость следовала за другой: парламент объявил о роспуске Ассамблеи дворян, а та в ответ предложила сбросить в Сену президента Моле (кстати, разумного человека) и его сына Шамплатре. Парламент в ответ попытался мобилизовать буржуазную милицию (вполне миролюбивую) и призвал на помощь Конде и Гастона ...
Конфликт закончился внезапно, когда королева, последовав разумному совету, решила созвать Генеральные штаты, где все могли бы встретиться ... но в Туре и 8 сентября, три дня спустя после совершеннолетия короля, что делало это собрание бессмысленным. Парламент раскудахтался, что только он являет собой Генеральные штаты, когда к нему присоединяется дворянство.
Королева воспользовалась ссорами, чтобы заставить снять охрану (и так более чем снисходительную), которая держала ее в Пале-Рояле, и взяла на вооружение политику ограничения и противовесов, поддерживая то Конде, то Гонди. Мазарини в письме от 12 мая дал юному королю, скорее всего удивленному таким поведением, следующий политический урок: «Ваше Величество не должны иметь ни малейших угрызений совести, мирясь с людьми, причинившими Вам зло... Вашим поведением не могут руководить ни ненависть, ни любовь, вы должны помнить лишь о выгоде государства». Слова, сказанные с дальним прицелом, которые Людовик никогда не забудет.
В апреле королева поставила на Конде, назначив министров, которые ей тогда нравились (Шавиньи, Моле, Сегье), и одарив всех приближенных принца, Конде архивыгодными губернаторскими постами: Гиень досталась Конде, Бургундия - Эпернону, Прованс, а потом Лангедок - Конти, Овернь - Немуру, Блэ и позже Гиень - Ларошфуко, Нормандия - Лонгвиллю. Цель была достигнута: Мсье и Гонди в ярости вели речь о том, чтобы поднять народ (если тот согласится) и бросить (снова!) Моле в Сену. Разрываются брачные договоры аристократов, Мсье дуется в Люксембургском дворце, Гонди - в хорошо охраняемом шотландцами дворце архиепископа, откуда ускользает каждую ночь, чтобы нанести визит молодой госпоже де Шеврез (ее прочили в любовницы Конти, который немедленно обо всем узнал).
С наступлением лета интриги не прекращались. Королева, охладев к Конде, снова возобновляет ночные свидания с Гонди в монастыре Сент-Оноре, куда ее сопровождает маршал Дюплесси-Прален (май-июнь). Предупрежденный Мазарини обещает наконец кардинальскую шапочку изнемогающему от нетерпения коадъютору (почти побежденному): Одновременно он практически продает Лавьевилю вакантную должность суперинтенданта финансов... за 400 000 ливров, причем половину этих денег он потратит на вооружение своих полков. Конде нервничает: как-то июньской ночью, услышав, что в Париже неспокойно, он пугается и со всем своим окружением удирает в замок Сен-Мор. Потом оказалось, что страху на него нагнали телеги с вином, грохотавшие по мостовой, да ослики, впряженные в тележки зеленщиков ...
Возвратившись в Париж, возбужденный, как никогда прежде, Конде прославился тем, что дважды отказался приветствовать королеву, причем один раз прилюдно, в Кур-ля-Рен. Он поселяется с семьей и большой свитой в особняке, ведет себя вызывающе, стараясь быть на виду. В августе королева ловко передаст парламенту свои жалобы на принца, Конде резко парирует, против него выступает Гонди, которому покровительствует королева (она даже доверила ему командовать несколькими частями).
Наступает трагический день 21 августа: парламент занят войсками двух противников, Ларошфуко пытается задушить Гонди,и, зажав его голову между двумя створками двери, а шпагой в это время «щекочет» зад святоши Моле, и некоторые парламентарии вмешиваются, чтобы примирить ревнивцев, чье соперничество выгодно только Мазарини. На следующий день состоялась одна из самых увлекательных комедий летнего сезона: кортеж Конде, возвращавшийся из парламента, встретился с процессией коадъютора. Первый преклонил колени перед вторым, тот его благословил, Конде поблагодарил и склонился в глубоком поклоне. Притворялись оба ...
Продолжая комедию, королева решила последовать невероятному, но правильному совету Мазарини И сoгласилась 5 сентября последний раз унизиться перед парламентом: в торжественном заявлении она сняла с Конде обвинения в возможных будущих преступлениях и притворилась, что еще раз предает анафеме Мазарини, «изгнанного навсегда нарушителя общественного спокойствия». Если бы кардинал вернулся, его сочли бы «преступником, оскорбившим Королевское величество». Формулировки жесткие, но совершенно пустые: в тот день королю исполнялось четырнадцать лет - он становился совершеннолетним. Начиналось «полноценное правление», регентство заканчивалось, регентша становилась просто королевой-матерью, Мсье - дядей, король мог подписывать самые важные решения своего совета (что он и будет делать - во всяком случае, собственноручно ставить подпись).
Два дня спустя был пышно отпразднован день совершеннолетия. Завершился отрезок истории по крайней мере, с точки зрения правовой.

Совершеннолетие (5-7 сентября 1651 года)
Мы считаем необходимым один раз и навсегда описать все великолепие и значение больших королевских празднований.
Итак, 7 сентября было провозглашено и отпраздновано совершеннолетие четырнадцатого по счету короля Людовика, на девятый год его правления и в последний год регентства. С самого рассвета по заранее назначенному маршруту от Пале-Рояля до парламента через улицы Сент-Оноре и Сен-Дени, Шатле и мост Нотр-Дам гвардейцы и швейцарцы сдерживали напиравшую толпу людей, стоявших на трибунах и высовывавшихся из окон. В восемь часов король принял мать и членов семьи, пэров и маршалов, явившихся во дворец с лучшими частями, чтобы приветствовать его. Потом кортеж двинулся в путь. Впереди два трубача, пятьдесят глашатаев в ливреях, восемьсот дворян в великолепных одеждах из шелка, бархата. парчи и кружев, расшитых жемчугом и бриллиантами, в шляпах с перьями, приколотыми дорогими аграфами, рейтары короля и королевы, пешие лучники, знаменитая сотня преданных швейцарцев, губернаторы, рыцари Святого Духа, маршалы Франции, церемониймейстер, обер-шталмейстер, несущий королевский меч, длинные вереницы пажей и гвардейцев... во всем великолепии. Окруженный телохранителями, восемью пешими шталмейстерами, шестью вельможами шотландской гвардии и шестью адъютантами, король, одетый в золотые одежды, ехал один, изящно гарцуя на своей лошади, умевшей подниматься на дыбы и кланяться. Далее следовала нескончаемая толпа принцев, герцогов, сверкающих карет (среди них выделялась карета королевы, ее младшего сына и ее фрейлин, окруженная гвардейцами, швейцарцами, охраной) ... Таков примерный набросок того памятного шествия, нет, скорее мистического таинства: совершеннолетие было провозглашено в парламенте, король произнес речь, присутствующие, в том числе королева, преклонили колени и поклялись в верности своему королю, потом был отслужен торжественный молебен. Глубинный смысл заключался в окончании срока регентства и наместничества герцога Орлеанского на посту главнокомандующего королевской армией, распускался и Регентский совет. Настоящий Королевский совет обрел былое могущество, будь то в «узком» или «широком» составе, с настоящими государственными советниками короля в его «личном совете», со своим отделением докладчиков в Государственном совете - садком для выведения будущих великих администраторов. Отныне король мог (и должен был) подписывать главные документы и назначать новых министров при доброжелательной поддержке матери.
Все меняется или становится иным, но начало церемонии было. отмечено скандалом, который в первые минуты никто не заметил: королю передают письмо Конде, пытающегося оправдать свое совершенно невозможное отсутствие. Король, даже не вскрыв послание, отдает его кому-то из свиты. Людовик никогда не забудет этот проступок, граничащий с «оскорблением Его Величества», еще больше монарха оскорбят последующие события. Подобное поведение характерно для тогдашней дерзкой манеры поведения Конде. После назначения министрами троих людей, которых он ненавидел, Конде оставляет свое логово в Сен-Море и отправляется с семьей и соратниками на бурбонскую горку Монтрон, потом устремляется на юг - к мятежу и войне, чтобы совершить то, что мы сегодня называем открытым предательством, а именно немедленно вступить в переговоры с Испанией и «прощупать» цареубийцу Кромвеля.
Эти события, чреватые столь весомыми последствиями, обозначали «поворот» в царствовании и усиливали позиции Мазарини, вызвав у него желание немедленно вернуться ко двору.
Последний крупный эпизод Фронды - война, которую поведет Конде, - растянется больше, чем на год. Он будет курсировать между Парижем и Бордо, пересекаясь с Мазарини. В 1653 году наступят другие времена, которые будут означать конец эпохи.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 522
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 01.06.12 23:54. Заголовок: ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Во..


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Возвращение кардинала и гражданская война Конде


Париж-Бордо: Конде.

Удрученный тем, что от него отделились королева, совершеннолетний король, осторожные интриганы, переметнувшиеся экс-фрондеры и вновь назначенные министры, Конде решил отправиться в свою крепость Монтрон (теперь - департамент Шер) и там соединиться с семьей и друзьями. Сделав передышку в почти разрушенном замке Ларошфуко в Вертее (Шаранта) и присоединившись к мятежным частям дворян из Пуатье, которым удалось превратить в солдат (временно) банды обнищавших крестьян (их хватало), Конде с армией в несколько тысяч человек (которые кормились за счет края) входит 22 сентября в Бордо. Парламент ликует, фрондеры всех мастей приветствуют губернатора провинции, милого их сердцу, только старшина гильдии ремесленников держится осторожно.
Принц мечтал об одном: схватиться с полками своего короля, но для начала решает удовлетвориться объездом части своей провинции, где принца принимают скорее хорошо (за исключением двух-трех муниципалитетов), его и его солдат в «буланых» шарфах (знамена были тогда редки, шарфы солдат помогали опознавать своих: у королевских войск был белый шарф, у войск Мазарини - зеленый, у войск Гастона Орлеанского - голубой). Несколько тысяч человек, составлявших армию Конде (вскоре она будет разбита королевскими войсками под командованием маршалов д'Омона и де Лаферте-Сантерра, поспешившими на помощь из Стенэ и Монмеди), получили подкрепление в виде четырех полков Маршена (или Марсена) из Льежа. Он не моргнув глазом оставил королю Испании ставшую враждебной Каталонию, которой должен был управлять от имени короля Франции, носившего там титул графа Барселонского. Кроме того, к Конде присоединился некий швед с солдатами всех национальностей, его также считали швейцарцем Бальтазаром, или Бальтазаром де Симмерном (иногда его принимали за немца - он говорил на одном из немецких диалектов). Испанский флот под командованием Батвиля (или Уоттенвайла) появился на Жиронде, привезя еду, боеприпасы и 400 000 ливров для выплаты жалованья солдатам. Некто Дюдоньон оборонял Ла-Рошель с несколькими кораблями и солдатами (он, скорее всего, изменил из-за денег). Вскоре королевские войска встали лагерем вокруг Пуатье, где находился двор. Итак, где-то в Ангумуа возникло поле боя.
Но как же королевские войска попали в Пуату?
Чтобы понять это, следует вспомнить другие передвижения: Париж-Пуатъе и Брюль-Пуатье, с пересадками.

Париж-Пуатье: король
Королева, которую Мазарини торопил покинуть Париж (она не всегда слушалась его, боясь, с одной стороны, удаляться от Брюля, с другой беспокоясь о военных действиях на северных и северо-восточных границах. Д'Аркур успешно оборонял Пикардию, но объединенные части испанцев и Конде - несколько тысяч человек, стоявшие на Мезе, угрожали границам Шампани. Маршалам д'Омону и де Лаферте-Сентерру со свежими частями удалось оттеснить войска испанцев и Конде к Монмеди и соединиться с двором, более того, они увели с собой нескольких хороших генералов. Двор уже прибыл в Пуатье.
Успокоенная этими успехами Анна Австрийская в конце сентября отдала приказ об отъезде (разве думала она, что покидает Париж на 13 месяцев?).
Для начала двор поехал в Фонтенбло подышать свежим воздухом, потом все отправились в путь под охраной маршала д'Эстре с его четырьмя тысячами солдат, в направлении Монтеро, Жьена и Буржа. Любопытно, что ни раскаявшийся Гонди, ни вечно колеблющийся Гастон, ни умнеющий на глазах парламент не были обеспокоены этим неторопливым путешествием. Из Буржа граф де Паллюо (будущий маршал де Клерамбо) отправился на осаду Монтрона, и все окружающие задавали себе один вопрос: «Займет граф крепость или сравняет с землей круглую горку, похожую на большую кочку?» В конце концов горку решили оставить Конде и его сторонникам, приняв мудрое решение двигаться к старинному, надежному, богатому, религиозному и хорошо защищенному Пуатье, где и обосновались. Из Пуатье королевские войска могли наблюдать за Анжу, где бунтовали, и за Ангумуа, где шли бои. Королевская сторона получила неоценимую помощь трех тысяч солдат графа д'Аркура, вернувшихся из Пикардии (испанцы воспользовались этим и немедленно взяли Дюнкерк), тысячи дворян и крестьян из Ангумуа, завербованных бароном д'Эстиссаком (дядей мятежного Ларошфуко) из Лафорса (в благодарность его сделали маршалом) и - главное - обоих братьев Латур д'Овернь - Буйона, покинувшего Конде и лишившего его лимузенского подкрепления, и Тюренна, наконец-то ставшего верным навсегда (его подтолкнул к сему разумному шагу один важный гугенот, разочарование, долгие размышления и обещание титула принца). Тюренн был самым ценным «приобретением»; он никогда не будет вести себя так безответственно и безумно, как его прежний (и будущий) сообщник-полководец.

Брюль-Пуатье: Кардинал
Уже в начале октября королева потребовала, чтобы Мазарини вернулся: ей необходимы были его надежная поддержка, сильная воля и проницательный ум, хотя «услуги» его обходились дорого. Мазарини только этого и ждал, но был слишком хитер (как оказалось - недостаточно), чтобы не понимать, что его возвращение способно объединить разрозненные группы фрондеров: прежних, новых парламентских; буржуазных, народных, орлеанских, коадъюторских, сумасбродных и легкомысленных. Итак, кардинал решил подождать три месяца, хотя готовиться к отъезду начал уже в конце октября: для возвращения Мазарини нужны были войска, политическая безопасность, крепости, где он мог бы останавливаться в пути, и много денег, которых ему все время не хватало.
Несколько человек в Париже и Германии пытались раздобыть для Джулио деньги. Как именно? Серьезный исследователь Кан Виллен, работавший в Счетной палате, попытался восстановить механизм непростой процедуры. Очевидно, деньги брались в долг под будущие получения от сбора налогов (тальи, налога на продукты, габели, что являлось надежной гарантией), или под драгоценности, или под гарантийные письма банкиров - часто итальянских, в том числе Ченами и Контарини. Одним из самых удачных предприятий Мазарини было получение 400000 ливров наличными от почтенного Лавьейвиля, который хотел снова стать суперинтендантом финансов (каждый, кто получал новую должность или новый титул, должен был дать большую взятку). Подъехав в середине октября к границе близ Ги на Мезе, Мазарини имел при себе солидную сумму денег. Он обеспечил себе все удобства и максимальную помощь на всем протяжении долгого и непрямого пути назад в Париж. В Седане верный Фабер «начистил до блеска» все пушки ради кардинала и приготовил свежих лошадей для шумной компании племянников, племянниц и свиты. В Перонне Окенкур тоже готовил торжественный прием. Очень важна была покупка войск. У курфюрста Бранденбурга при посредничестве графа Вальдека были куплены восемь полков (из них три - кавалерийских), то есть пять тысяч человек, главным образом немцев. Через Гравеля, одного из своих агентов, Мазарини в конце октября купил части прирейнских князей; «старые полки, шведы и гессенцы, лучшие, но очень дорогие» - писал 30 октября Джулио (позже он урегулировал денежные дела за счет королевской казны). Уже 11 ноября, в праздник святого Мартена, он был готов отправиться в путь.
И все-таки Мазарини хотел вернуться - его осторожность была ничуть не меньше его жадности - только по королевскому приказу, должным образом подписанному государственным секретарем (как правило, это был один из Фелипо). При дворе в Пуатье кое-кто из осторожных стариков и нескольких прежних противников кардинала не желали его быстрого возвращения. Так, воспитатель короля Бомон, ставший епископом, высказывался, скорее, против (и чуть было не лишился должности), а духовник короля, иезуит Повен, при всей его осторожности, был "за". В конце декабря парламент понял, что возвращение кардинала неизбежно: впав в ярость, он снова (29-го) назначил цену за голову кардинала (29-го), решил украсть его имущество (большую часть спрятали друзья - Ондедеи, Кольбер и другие) и удовольствовался тем, что разграбил и продавал с аукциона его великолепную библиотеку (большинство книг спасли, выкупив).
Мазарини был уже во Франции: он пересек границу накануне Рождества, в Седане его приветствовали тремя артиллерийскими залпами. Несколько дней спустя он въехал в Шампань во главе семи-восьми тысяч солдат, повязанных зелеными шарфами (они были французами в еще меньшей степени, чем сам кардинал).
Путешествие до Луары (Пон-сюр-Ивонн - 9 января, Жьен - 16 января) длилось довольно долго: приходилось помнить об опасностях, после Вьерзона (в этой провинции находились только королевские войска, повязанные развевающимиея белыми шарфами) скорость продвижения выросла. Мазарини ехал в сопровождении 300 кавалеристов, когда он 28 января, в двух лье от Пуатье, встретился с королем, его братом и дворянами, выехавшими ему навстречу: все они будто бы держали в руках лавровые ветви - символ победы... Королева, ожидавшая кардинала у себя. выказывала такие признаки нетерпения, что удивила даже верного мудрого Летелье: он спрашивал себя, каков реальный характер «семейного воссоединения», где все были так счастливы и перешептывались, как заговорщики.
Пришла пора поговорить на эту тему. Вот уже триста лет мы задаем себе серьезный вопрос, имеющий решающее значение в истории человечества: были или нет королева и кардинал любовниками в нашем понимании этого слова?
Простолюдины, особенно городская чернь, читавшая или слушавшая самые похотливые мазаринады, были в этом уверены. Заявим сразу очень определенно: не существует ни одного доказательства их любовной связи, мы ничего не знаем и о «сексуальной ориентации» Джулио, которому приписывали так много пороков, что его образ оброс самыми нелепыми вымыслами. Как тщательно и жадно изучалась его переписка, кабалистические знаки и печати! Кто только их ни комментировал... Двое из троих чартистов высказались в пользу его целомудрия. а госпожа Клод Дюлон заявила, что любовные отношения начались в Пуатье, причем королева любила страстно, а Мазарини гораздо спокойнее, иногда кардинал обращался с Анной Австрийской как «муж», по ироничному замечанию Юбера Метивье. Я же полагаю. что этот момент не представляет никакого интереса с исторической точки зрения.
Единственное, что имеет значение, это то почти абсолютное доверие, которое две великие личности, особенно королева, питали друг к другу. Важно, что королева (и ее сын) не могли управлять страной без министра, который почти все держал в своих руках, и никто - ни один человек из ее окружения - не был способен заменить eгo надлежащим образом. Этот человек, крестный отец короля, стал его духовным отцом, он будет учить Людовика думать и править. Мазарини, как бы велика ни была его власть или его обаяние, до 5 сентября 1651 года получил всю власть из рук королевы, а потом от короля, хотя тот мог (теоретически) немедленно отправить его в отставку. Эти сначала двое, а потом трое людей были очень тесно связаны и ничего не могли друг без друга; в принципе, взрослеющий король мог все, но не думал и не хотел об этом думать.
Итак, в феврале 1652 года законная и мистическая власть, как и право управлять королевством, находились там, где был король, то есть в Пуатъе, несмотря на два сильных гнезда оппозиции в Париже. который лихорадило, и в Бордо, где по окрестностям рыскали Конде и его банды. Помимо неспокойных Анжу и Прованса, была еще испанская армия - на границах и даже в самом сердце королевства, благодаря Конде, его сторонникам и жителям Бордо.
Как справиться с этой ситуацией?


Возвращения: Бордо-Париж, Пуатье-Париж (январь-апрель 1652)
Конде и его приспешники из Бордо и других городов не смогли добиться успеха, на который рассчитывали. В довольно спокойном Сентонже принц и его люди легко взяли (в конце 1651 года) Сент, Тайбур, Тонне-Шарант и осадили Коньяк и Ангулем. Однако королевские войска, вернувшиеся от границ, забрали города назад, а Ла-Рошель перешла от Конде к королю за некоторую сумму денег. В начале 1652 года войска Конде, таявшие на глазах, были разбиты при Тонне-Шаранте и решили подкормиться к югу от реки. Королевские полки под командованием Аркура и Сен-Люка появились внезапно, и принц Конде потерял все города, где его совсем недавно встречали как. триумфатора; даже Ажан отказался снова открыть перед ним ворота и приветствовал д'Аркура, который привез обещание короля сохранить привилегии и собственность (1 апреля). Оставался только Бордо, где царили беспорядок и гражданская война. Конде беспокоился о Бордо не больше, чем Мазарини. Он очень быстро понял, что решение выносится в Париже, и с несколькими верными друзьями совершил невероятно стремительный бросок через внутреннюю Францию, где до него никому не было никакого дела, - там залечивали собственные раны. 1 апреля Конде встретился с дружественными войсками Мсье, потом с частями Тюренна, настроенными совсем иначе. Откуда они шли?
Мазарини и двору в Пуатье быстро стало известно, что, поскольку большая часть Гиени покорилась, отпала необходимость идти на Бордо, хотя город сильно лихорадило, фрондировали и в соседнем Анжу. Беспокойный Анже опять со всеми перессорился, прогнал чиновников мэрии, считавшихся верным королю, и назначил новых людей - торговцев и лавочников: ведь они не были назначены королем. Эта мини-революция в ратуше осталась бы незначительным событием, если бы не вмешались два опасных персонажа: герцог де Роган, губернатор Анжу, в январе объявил себя сторонником Конде и стал преследовать чиновников вместе с так называемой народной партией. Герцог де Бофор покинул Париж с маленькой армией в три или четыре тысячи человек, собираясь поддержать Рогана. Необходимо было действовать.
Двор и свита отправились в Сомюр. Огромный замок был великолепно отреставрирован и укреплен Дюплесси-Морнеем. Почти сразу стало известно, что бедный Бофор немного заблудился вместе с войсками и был остановлен где-то в районе Манца верными королю полками. Следовало решиться и осадить Анже, город-форт, сопротивлявшийся больше двух месяцев. Епископ, член знаменитой янсенистской семьи Арно, быстро покинул город - как из осторожности, так и по здравому размышлению. Роган, не получивший помощи извне, капитулировал 29 января, но епископу удалось помешать разграбить город: он оставил на откуп солдатам предместья, заселенные рабочими и крестьянами. Интендант де Геере, уже действовавший здесь, прибыл в обозе армии, очистил муниципалитет от фрондеров и внедрил туда больше чем на век преданных королю чиновников - символичный эпизод. Город взбунтовался в 1656 году - хорошее доказательство того, что официальное «закрытие» Фронды отнюдь не означало немедленного наступления полного спокойствия И абсолютного порядка. Победив маленькую фронду в Люкере и оттеснив войска Конде от Бордо, Мазарини и двор поднялись по Луаре, проехав через Тур и Блуа, но обошли осажденный Орлеан - город Мсье, позже занятый его героической дочерью (ее называли Старшей Мадемуазелью, и у нее был штаб из трех «женщин-маршалов», весьма буйных графинь, закрывших город для Немура, Бофора и их экипажей). Двор добрался до долины реки Луен... где оказался и Конде; и его люди. Две армии одновременно опустошали все на своем пути и в конце встретились близ Блено (7 апреля). Сначала Конде заставил отступить Тюренна (он укрыл двор в Жьене), потом Тюренн оттеснил его, и Конде направился к столице с остатками своих частей, грабивших все и вся на своем пути. Принц вошел в Париж 11 апреля; парижане радостно его приветствовали, возможно, не так, как прежде, несколько устав от волнений. Столица переживала серьезные экономические трудности, парижане говорили о «голоде» (для нас это преувеличение), а ведь позже цены на хлеб вырастут в четыре раза. Двор из осторожности остановился в Сен-Жермене (28 апреля), готовясь к решительному удару.
В целом, ситуация была почти такой же, как три года назад, но теперь не Конде, а Тюренн охранял короля и двор, а принц стал противником.
Предстоял последний эпизод бессмысленной череды беспорядков, безумств, предательств и убийств, получивших название «Фронда».


Последний эпизод: шестимесячная война (апрель – октябрь 1652)

Мы можем лишь упомянуть (но не рассказать - пришлось бы исписать тысячу страниц и половина оказалась бы недостоверной) все запутанные интриги, ссоры, сражения и бунты 1652 года, то был один из самых тяжелых моментов в истории французского королевства той эпохи.
Напомним, что Конде, прибывший 11 апреля, 13 октября снова уехал за границу, выиграв, с; грехом пополам, ужасную кровавую битву у Сент-Антуанских ворот (2 июля). Людовик ХIV с триумфом возвратился в свою столицу, где его радостно приветствовали неделю спустя после бегства принца-изменника. Мазарини из осторожности задержался и тоже вернулся с триумфом 3 февраля 1653 года.
Итак, поговорим о действующих лицах и о перипетиях судьбы.
Действующие лица - все те же, друзья и враги, но всегда люди, в которых честолюбие преобладает, ненавидящие Мазарини. Некоторые парламентарии, буржуа, измученные кризисом бедняки склоняются к примирению, что долгое время считалось невероятным. Один из главных героев - Поль де Гонди - 19 февраля наконец получил от Папы титул кардинала. Десять дней спустя он взял имя кардинала де Реца (третьего в семье) и принялся ждать от короля кардинальскую шапочку, чтобы отправиться в Рим на церемонию. Тем не менее Гонди остался коадъютором поскольку его дядя архиепископ был все еще жив. Одно из жгучих желаний Гонди было удовлетворено, и можно было предположить, что он обуздает другие, но коадъютор продолжал интриговать, конечно, больше таясь, но держа при ceбe сторонников-кюре, памфлетистов и подстрекателей, которым платил, а они могли в любой момент мобилизовать сотни бандитов и грабителей. Мсье, Бофор, Бруссели и другие жили в атмосфере неуверенности и нервозности. Конде выделяется среди них своим невероятным честолюбием, гордыней, почти безрассудной храбростью, выносливостью и быстрым умом. Но принц сталкивается с честолюбивыми соперниками, людьми очень осторожными, с толпой черни и со сторонниками короля.
Той ужасной весной 1652 года, когда свирепствовали чума, нищета, голод, кражи, насилие и «поджоги», через предместья Парижа прошло множество армий. Две противоборствующие армии брали, отдавали и вновь брали то город (Этамп), то деревню (Сен-Клу), они испытывали нехватку во всем и крали все, что попадалось под руку. Потом появилась третья армия - она пришла с востока, и это была армия Карла IV, герцога Лотарингского, герцога без герцогства (его страна была оккупирована французами), тестя Гастона, ставшего «condottiere», продающего тому, кто больше заплатит, услуги своих наемников - солдафонов, за которыми тянулся эскорт бродячих акробатов, проституток, телег и скота. Принцы купили Карла, чтобы освободить свой гарнизон в Этампе, Мазарини решил заплатить, дороже, чтобы герцог ушел. Карл ушел, убив множество людей и устроив несколько поджогов.
Сражение было неизбежно: Конде и Тюренн двигались друг за другом в ожидании случая. Конде гнал свои войска вперед днем и ночью; пройея через Сюрен, Сен-Клу, Медон, он остановился у Сены близ Шарантона и не смог войти в Париж; тогда он обогнул столицу. Тюренн, защищавший двор, устроившийся В Сен-Дени, был предупрежден о маневре и, зажал противника между Шароннскими высотами и воротами Сент-Антуан. 2 июля завязалась ужасная кровавая битва. Конде должен был вот-вот потерпеть поражение, и вдруг произошло чудо. Его кузина Мадемуазель заставила повернуть пушки Бастилии против королевских войск и открыть ворота, куда ринулись окровавленные, растерзанные солдаты: теперь они были спасены. Во время битвы был смертельно ранен Паоло Манчини, любимый племянник Мазарини, которого он выбрал в компаньоны королю и хотел сделать своим наследником. Уход из жизни блестящего юноши (четырнадцати лет от роду) поверг Мазарини в отчаяние: он переживал самое большое горе в своей жизни.
Король и двор ждали своего часа. Мазарини в Париже заставляет работать сторонников мира; совершенно очевидно, что именно здесь будет разыгран последний акт трагедии. В Париже парламентарии (не все) и буржуа настолько не доверяли Конде и его солдатам, что заставили закрыть все ворота города. 1 июля парламент по собственной инициативе решил созвать в ратуше на 4 июля 300 нотаблей, чиновников из всех кварталов и корпораций, священников, торговцев и буржуа: честолюбивый замысел - создать своего рода временное правительство Парижа. Набег Конде 2 июля не дал осуществиться вполне разумным планам. 4 июля запланированное собрание при полном разладе всех со всеми: принцы хотели, чтобы Гастон Орлеанский стал главным наместником королевства, а Конде - чем-то вроде генералиссимуса; благоразумные готовы были удовлетвориться отъездом Мазарини и возвращением короля. Разлад рос, ссоры усиливались, а возмутители спокойствия и многочисленные подкупленные подстрекатели подливали масла в огонь, так что закончилось все бойней и пожаром. Отчеты зафиксировали более трехсот убитых. Позже Бофор на дуэли убил своего кузена Немура после ссоры из-за старшинства. Один заговор следовал за другим, создавалось якобы «революционное» правительство с участием Брусселя и Реца, укрывшегося в архиепископстве, Гастон же притворился больным. Мазарини через своих агентов внушал мысль о мире, парламент раскололся ... Два события, случившиеся в августе, заслуживают внимания: король созвал парламент в Понтуазе (кое-кто приедет сюда по совету ловкого Королевского прокурора Никола Фуке), после чего приказал Мазарини покинуть королевство (он отправился в Буйон), ради его собственной безопасности и - главное - для того, чтобы облегчить неизбежное примирение.
В Париже прежние главари Фронды ссорятся, расходятся или готовят свое возвращение. В сентябре парижане с ленточками из белой бумаги на шляпах (знак мира, в противоположность соломинкам на шляпах сторонников Конде) осмеливаются собраться перед Пале-Роялем, и Конде не реагирует. Он уезжает 13 октября и поступает на службу к испанцам, а неделю спустя возвращается король (впереди идет Тюренн со своим солдатами). Короля приветствовали, как всегда, с энтузиазмом и чувством трусливого облегчения.
Фронда довольно быстро перешла от ужаса к смирению, от безумия - к доводам разума. Все жили в атмосфере материального и морального разгрома. Фронда потерпела неудачу и кончила плохо или жалко, уронив свое достоинство (если оно у нее когда-нибудь было).
Королю оставалось простить одних, наказать других, выслать наименее виноватых и позволить своему парламенту возвратиться в Париж при условии, что «никогда в будущем он не станет принимать участия ни в делах государства, ни в финансовых делах». Естественно, все недавние решения парламента отменили.
Победа короля? Конечно! Но над кем или над чем? Над беспорядком? Над иллюзиями? Над амбициями? Над прошлым? Что, кроме болезненной ненависти к Мазарини, объединяло Фронду? Чем она была, если объект ненависти сумел, несмотря на ошибки, обойти все препятствия, презреть опасности, всех подчинить и победить благодаря упорному труду и гибкости ума (в этом мало кто мог сравниться с Джулио)?


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 523
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 07.06.12 18:21. Заголовок: ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ «О..


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
«Обдумывание» Фронды
.

Почему бы нам не попытаться «обдумать» явление Фронды, как это сделал Франсуа Фюре в отношении Революции? До сих пор «обдумывание» заключалось в основном в том, что мы судили, осуждали, бичевали или сравнивали несравнимое: Парижский парламент с Лондонским или даже с совершенно законными избранниками 1789 года, клятву в Зале для игры в мяч с Постановлением союза, бегство в Сен-Жермен в ночь всех королей с печально закончившейся в Варенне авантюрой. Уважаемые авторы XIX и XX вв. видели в тех, кто покупал должности, отцов-учредителей конституционной монархии, более того - мудрой либеральной республики (республика в 1648 году! Еретический английский кошмар или неприятный вариант союза швейцарских кантонов, Соединенных Провинций или «Светлейшей» Венецианской республики). Из того, что написано о Фронде - от Фенелона и Вольтера до Лависса и современных авторов, можно без труда составить сборник шутливых изречений; к сожалению, гораздо менее читаемы здравомыслящие Коссманн, Рише, Метивье, Каррье, Десимон, Жуо и методичные англосаксонские авторы.
Можно с уверенностью утверждать, что почти все элементы Фронды - или, если хотите, фронд - связаны с прошлым, которое они продолжают, превозносят, завершают или почти завершают.
Высокородные дворяне желали все так же продолжать управлять в провинциях, где они владели землями, могли рассчитывать на многочисленных вассалов, связанных с ними прочными узами, «принадлежавшими» им, как тогда говорили; в этих провинциях король считал себя обязанным предоставлять им почетные и выгодные должности губернаторов. Здесь соглашались зависеть от «естественных» правителей, тем более что везде существовали свой язык и диалекты, свои юридические «привычки», часто даже собственные учреждения (штаты, парламенты), гарантировавшие то, что называли «свободами», то есть привилегии. Необходимо было время, чтобы эти тесные региональные связи слились - мы не уверены, что так произошло в действительности, - в одно государство, в одну нацию, одну родину. Совершенно естественно, что дворянские провинциальные притязания обострялись во времена регентства, в период ослабления королевского могущества. До Анны Австрийской обе Медичи - Екатерина и Мария - прошли через жестокие испытания (обе были итальянками, а второй еще и помогал итальянский министр, правда, не чета Мазарини /Кончини/).
Зачастую самые высокопоставленные судейские и финансовые чиновники, за дорого купившие или получившие в наследство свои должности, желали иметь право контролировать, а иногда и выносить решения, особенно в эпоху регентства. Парижский парламент тогда любил напоминать, что вышел - четыре века назад - из Королевского совета, в дела которого хотел теперь вмешиваться, то есть участвовать в том, что мы сегодня называем законодательной властью.
Провинциальная и даже городская беднота, особенно парижская, протестовала, требовала, избивала, грабила, иногда убивала, если ей казалось, что налоги особенно тяжелы и несправедливы; такие выступления случались в течение еще очень долгого времени после смерти Мазарини. Мы уже писали, что с 1635 года налоги увеличились в целом в три раза: Людовик XIII и Ришелье втянули тогда Францию в войну, длившуюся четверть века и поглотившую людей больше, чем все предыдущие войны. С того момента усилились противоналоговые бунты.
Начиная с 1635 года определенная часть общества, имевшая вес, возражала против вступления Франции в войну против самого католического из королей: для этих потомков бывших членов Лиги, которые наверняка предпочли бы испанского монарха Генриху Наваррскому, политика королевства должна была всегда диктоваться господствующей религией, чего ни Людовик XIII, ни один из его кардиналов не могли принять, руководствуясь «интересами государства». «Клика благочестивых», Общество Святых Даров и янсенисты поддерживали такую позицию, противоречившую интересам королевства.
Фронда или фронды являлись результатом соединения всех этих факторов, обострявшихся из-за распространенного мнения (подкрепляемого с помощью денег) о том, что «добрая королева» слаба и что во всем виновен отвратительный «сицилиец». Его неустанно обвиняют во всех смертных грехах (достаточно вспомнить 5200 мазаринад!).
Амбиции, бредни и аппетиты одних и других, объединившихся на несколько месяцев, объясняют неистовую силу и длительность феномена Фронды в атмосфере нищеты и ужасов. Несмотря на то, что некоторые проявления Фронды имели место и после ее поражения, они могут быть истолкованы только как конец мира интриг, сепаратизма и государственного непослушания.
Так как же можно было победить или, по крайней мере, укротить умиравшего зверя?

Обдумаем поражение Фронды
Не станем долго размышлять и теряться в догадках. Фронда пала из-за собственной слабости и благодаря уму (что оспаривалось) и силе (временами шаткой) тех, кого хотела победить, то есть Мазарини, небольшой группы верных ему людей, королевы, а возможно, и юного короля.
Что общего было между несколькими дюжинами парламентариев, купивших свои должности (или унаследовавших), как покупают большие фермы, и получивших, кроме власти и выгоды, дворянство, и теми блестящими людьми, чье дворянство насчитывало века (иногда их титулы были такими же древними, как Капетинги, если не старше)? Конде, как и все остальные, не упускал случая посмеяться над ними жестоко раня словами, хотя использовал время от времени и умел приветливо улыбаться.
Внутри каждой группы согласие было редкостью. Мы уже говорили, что в Парижском парламенте (только он играл или пытался играть важную роль) присутствовали «неистовые», «умеренные», «верные власти» (в том числе новый Королевский прокурор Никола Фуке) и «болото», внимательно следившее за происходящим (его численный состав рос). Две трети парламентариев тайно поддерживали последними деньгами финансистов и откупщиков, вслух обливая их грязью.
Что касается самых высокородных, соперничество всегда мешало им действовать эффективно. Гордость, часто гипертрофированная, принца Конде, переменчивость Гастона Орлеанского и бесконечные происки, тайные или явные, Гонди сталкивались, не позволяя им осуществить план или довести до конца комбинацию, что было бы вполне реально, действуй они упорно и последовательно.
Недовольство части буржуазии, считавшей, что она платит слишком большие налоги, и бедняков, действительно задавленных нищетой, приводило к тому, что буржуазия поддерживала своими выступлениями, криками, насилием и оружием амбиции и устремления обеих привилегированных групп. Выступления длились несколько дней или несколько недель, потом напряжение спадало, что во многом объяснялось восторженным обожанием короля, усталостью и нищетой.
Отдельным фрондерам, временно объединявшимся в союз, необходимо было нечто, кроме строителей баррикад, рот не слишком храброй плохо вооруженной буржуазной милиции или банд негодяев, пьяниц и мародеров. У высокородных фрондеров (например, у Конде) были свои войска, но они «таяли» и «рассеивались», если им не платили жалованье и за ними не следовали интендантские обозы.
Лишь иногда самые неистовые осмеливались покуситься на Его Величество короля - юного, а потом и совершеннолетнего, коронованного, зато яростно атаковали его советников и - главное - «отвратительного» итальянца, ничтожного человека, наделенного всеми пороками. К несчастью для них, Мазарини был кем угодно, но только не слабым человеком, он оставался практически неуязвимым.
Этот политик и дипломат плохо разобрался в том, что такое французский парламент, думая, что сможет устрашить претенциозных заговорщиков, арестовав нескольких главарей. Мятежи 1648 года быстро открыли Мазарини глаза. Его тактика стала евангельски простой, если возможно употребить это слово применительно к смертному человеку. Кардиналу пришлось успокоить гордую и страстную Анну Австрийскую и научить ее страдать молча, иногда уступая или делая вид, что уступает. На кон было поставлено будущее сына, и королева это поняла. Природный ум и предупредительная нежность кардинала сделали остальное.
Главным в тактике Мазарини было удаление монарха и двора от главной опасности - Парижа (это был и способ наказать столицу). Он разделял противников, лаская их, подкупая, проникая в их среду либо отдаляясь от них (в первый раз - без особой радости, с удовольствием - во второй), то есть делал вид, что уступает, и готовил всегда неожиданный реванш. Джулио с религиозным благоговением полагался на время, своего великого господина, которого не сумели улестить ни Гонди, ни Конде, его главные противники.
Почти всегда в поворотные моменты Мазарини умел быть бесстрашным, даже неосторожным: так, он. согласился жить в практически незащищенном Пале-Рояле. Кардиналу повезло, что Конде был с ним в самом начале Фронды, а позже появился Тюренн. Оба великих французских генерала по очереди играли роль защитников трона и, следовательно, министра. Но что могли великие генералы без армии? А как набрать армию, не покупая ее? Когда Тюренн вернулся в королевский лагерь, его полки почти растаяли. Когда Конде покинул Париж, его собственные части, разбитые и павшие духом, не смогли ни питать честолюбие, ни сопротивляться.
Король, которого поддерживали финансисты, гвардия и надежная армия, владел двойной силой денег и оружия, (правда, в какой-то момент показалось, что они исчезнут). Именно тогда швейцарские части, находившиеся на службе у короля Франции, сыграли решающую и благотворную роль и, возможно, спасли королевство от беспорядка.
Уже больше века швейцарские солдаты составляли прочное ядро военных сил французской монархии. Обычный полк из сотни швейцарцев, созданный в 1496 году, являлся личной гвардией короля. Знаменитый полк швейцарских гвардейцев был создан в 1616 году. Швейцарцы служили и в других полках, являясь авангардом и ударной силой, охраняя самые важные пограничные крепости. Десять тысяч человек, надежных и хорошо оплачиваемых солдат (во всяком случае, в обычное время), защищали Пале-Рояль во время бунтов, охраняли короля в момент его бегства в Сен-Жермен и находились в первых рядах защитников Людовика в восставшем Париже. Рассказывают, что Людовик XIV помнил их верность и имена их капитанов до конца своих дней. Хотя Мазарини иногда не платил им или тратил часть их жалованья, робкие попытки солдат «устроить забастовку» с требованием вернуться в свои кантоны никогда не приводили к печальному финалу. Даже в те моменты, когда наниматель должен был швейцарцам миллионы франков (большую часть денег в конечном итого выплатили), люди хранили верность: кантонам нужна была политическая, экономическая и даже финансовая поддержка Франции.
Дисциплина, надежность и храбрость швейцарцев в соединении со славными качествами других полков королевского дома помогали сдерживать и побеждать фрондерские части в самые трудные периоды. Швейцарцы уже играли подобную роль во время Религиозных войн, и Генриху IV пришлось продать многие должности, чтобы уплатить свои долги. Мазарини и король одержали победу над фрондерами, потому что умели в опасные моменты собирать самых храбрых солдат, причем не только потому, что уважение к королю было очень глубоким, но в не меньшей степени и потому, что финансисты и заимодавцы всегда оказывали им поддержку (пусть даже после некоторых колебаний).
В подобные трудные моменты победу обеспечивают надежные армии, большие деньги и ум. Всегда ли Мазарини думал именно так? Кардинал всегда страдал, расставаясь с деньгами. Может показаться абсурдным, что он пытался экономить или зарабатывать на жалованье превосходных армий, не имевших ни привычки, ни возможности «жить на счет страны», как делали многие другие. Кардинал всегда рассчитывал прежде всего на свой талант интригана и явное интеллектуальное превосходство, способности переговорщика и дар обольщения. Тем не менее, решив в конце 1651 года вернуться из Брюля в Париж, Джулио вынужден был купить армию, одолжив для этого деньги. Замечательный пример, подтверждающий простую истину: золото и армия почти всегда решают все ...


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 524
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 07.06.12 18:26. Заголовок: ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ..


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Бедствия тех времен (1648-1652)


Великий человек может позировать художнику для портрета в полный рост, его имя может стать названием книги. Его нельзя отделить от окружения и эпохи, в которую он жил, а посему мы посвящаем эту короткую главу тем французам, без которых Мазарини не мог бы стать тем, кем стал.
В 1862 году у «Дидье и Ко» вышла 500 - страничная книга Альфонса Фейе, забытого сегодня автора: «Нищета во времена Фронды и святой Венсан де Поль, или Глава об истории обнищания во Франции». Автор воздает должное любимой теме императора Наполеона III и святому, дорогому сердцу императрицы. «История - дочь своего времени», - скажет позже Люсьен Февр, не до конца понятый исследователь. Кроме замечательно подробного предисловия, мы находим в работе Фейе большую подборку писем, воспоминаний, статистических демографических данных - первоклассных, тщательно подобранных, наверняка поражавших чувствительные души читателей и настоящих историков Второй империи. Мы находим у него описания мародерства, нищеты, эпидемий и голода, неурожаев, поражавших королевство (в основном в провинциях, где свирепствовала гражданская война или шла война с иностранными частями), - и так в течение почти всего периода регентства. Февр описывает случаи людоедства и поедания падали, насилие над женщинами, которым потом набивали животы порохом и взрывали, расправу над сборщиками тальи, которых бросали в кипящие котлы кожевников. Он приводит и свидетельства вещей менее ужасных - крестин, погребений и венчаний.
Вот письмо брату поэта и драматурга Ротру, судебного чиновника королевского оружейного суда в Дрё, в котором он отказывается покинуть свой пост в разгар эпидемии (чумы?): «дело не в том, что опасность невелика там, где я нахожусь: в эту минуту, когда я пишу Вам письмо, колокола звонят в двадцать второй раз, извещая о двадцать втором погребении на сегодняшний день. Но мой черед наступит, когда Господу будет угодно». Господу было угодно прибрать Ротру несколько дней спустя, 27 июня 1650 года. Ему исполнилось сорок лет ...
Два месяца спустя врач и полемист Ги Патен отмечал, что в Париже умерли двадцать два врача из ста, а другие очень больны. Процитируем Мольера: «А разве это такое уж большое несчастье?»
Фейе цитирует письма (на них неоднократно ссылались) аббатиссы из монастыря Пор-Рояль, матери Анжелики Арно, описывавшей невзгоды в Иль-де-Франс: «Никто больше не пашет поля, нет лошадей, все украдено. [ ... ] Мы не сможем посылать вам хлеб, у нас его не будет. [ ... ] Крестьяне доведены до того, что спят в лесу, и счастливы, что можно там спрятаться и избежать печальной участи быть убитым (солдатами). Если бы у них еще было хлеба вдоволь (январь 1649 года)!» В ее же письмах находим фразу из Священного Писания: «Великие и сильные и наказаны будут сильно», потому что они отвечают за все... А сильные только и делали, что воевали, как было принято в те времена, - с пытками, грабежами, насилием и поджогами. Мы совершали вещи и похуже, но речь сейчас не об этом.
Злоупотребления, почти всегда приписываемые армиям, с самой трогательной чувствительностью разоблачаются замечательными милосердными дамами, связанными одновременно с янсенизмом и с Обществом Святых Даров. В период с 1650 по 1655 год в коротких брошюрках описываются невзгоды северных и восточных провинций, Пикардии и главным образом Шампани, долины Луары. Авторы побуждали людей жертвовать на благотворительные нужды, организуя «народные супы», чьи рецепты раздавались тысячами. Фейе выбирает из свидетельств эпохи сотни печальных примеров, живописующих невзгоды тех времен.
Вероятно, здравомыслящие умы, никогда не считавшие XVII век блестящим, скажут, что все подобные печальные описания имели одну цель - пробудить к жизни сильный благотворительный дух. Фейе был первопроходцем демографических исследований. Он приводит результаты подсчета, произведенного по приходским книгам записей, в том числе для Вердена-сюр-ле-Лу и Лимура. В первом городе каждый год хоронили от 60 до 80 человек; в 1650 году умерло 120 человек, в 1652 - 234. В Лимуре (департамент Эссонн), где обычно смерть не уносила больше 20 человек в год, в 1650 году она унесла 43 человека, а в 1652 - 101. Автор отмечает, что одновременно число крестин уменьшились примерно наполовину: так, в Вердене в 1652 году их число снизилось с обычных 80 до 37, а зарегистрированных смертей, как упоминалось выше, было в этот год 234. Фейе открыл то, что много лет спустя назовут «демографическим кризисом старого типа». Но почему мы говорим о 1650 и 1652 годах? Были ли солдаты главными виновниками смертей, даже если принять во внимание, что они были разносчиками эпидемий и забирали у жителей урожай, уводили скот, ломали орудия труда и уничтожали деревья? В Лимуре, вероятно, да; в Верлене все было не столь однозначно.
Через 60 лет после Фейе один талантливый бургундец, поэт, романист и историк (счастливое сочетание!) пошел гораздо дальше. Он изучил население Дижона и окрестностей и написал изящную и короткую диссертацию, переизданную в 1955 году: «Население города Дижона и его окрестностей в XVII веке». Этот талантливый бургундец Гастон Рупнель проанализировал с экономической и социальной точки зрения периоды длительного упадка и медленного восстановления и подчеркнул равную с военными опустошениями и эпидемиями роль голода и прибыли, извлекавшейся из нищеты крестьян хитрыми и жадными парламентариями, чиновниками и буржуа Дижона.
Взяв за отправную точку «голод», спровоцированный дороговизной основного продукта - зерна, главного в рационе бедняков, исследователь с большой точностью вычисляет апогеи бедственных лет: 1648-1652 годы, где худший год - 1652 (позже это будут 1661-1662 годы), изучает, как цены влияли на жизнь людей (эта проблема занимала историков в 50-е годы нашего столетия, но позже была забыта). Второй, возможно, еще более весомой, заслугой ученого была попытка разобраться в механизме обогащения крупной буржуазии, использовавший старый, как мир способ, о чем некоторые историки стыдливо умалчивают. Все очень просто: в долг главам семей или деревенской общине давалось зерно, лес, деньги, с тем чтобы они не лишились места под солнцем. Трудности никуда не исчезали, проценты (с ними приходилось мириться, хоть они и начислялись не по закону, но эффективно: 5% годовых для благоразумных) росли из года в год, и должник не мог вернуть долг. Кредитор, действовавший по принципу ипотеки, покрывал свои расходы, задешево присваивая добро должника, который порой становился фермером на собственной земле. Так перешли к дижонским парламентариям высокого ранга (среди них было и семейство Боссюэ) прекрасные леса общины, земли в долине, виноградники на склонах и пахотные земли, где сеяли пшеницу. И это в середине века? Экспроприация - осмелился определить Рупнель, и он едва ли преувеличивал.
Другие историки «пахали те же борозды, углубляя или расширяя их», и это необходимо признать. В Лотарингии Ги Кабурден измерил всю глубину экономической катастрофы XVII века: многие деревни потеряли две трети жителей и даже в конце XVIII века прежний уровень еще не был восстановлен. Катастрофа началась еще до прихода Мазарини к власти, в эпоху опустошений и разора Тридцатилетней войны. Ги Кабурден лучше других изучил безжалостную систему обогащения буржуа (на примере города Туля) за счет бедняков, измотанных кризисами и вынужденных залезать в долги; чтобы выжить. Тот же безжалостный механизм экспроприации имущества должников был характерен для Иль-де-Франс. Ее исследовал и описал Жан Жаккар, что кладет конец всяким спорам о ситуации в Северной Франции, куда входит и Парижский регион.
В течение пяти лет (особенно в ужасном 1652 году, когда солдаты короля, Конде и Лотарингии опустошали все вокруг, действуя в унисон с пагубными погодными условиями и вспышками эпидемий чумы) тридцать тщательно изученных деревень потеряли от 25% до 30% жителей; в том же 1652 году в нескольких приходах число могил увеличилось в пять, а где-то и в десять раз. Пропитание добывалось с трудом, еда стоила дорого и была плохого качества, урожайность земель падала. Поэтому возобновилась практика закладывания владений под проценты, а еще более жестокий механизм расправы с должниками объяснялся близостью всесильной столицы. Бедные крестьяне потеряли почти все имущество, «середняки» попали в полную зависимость к богачам, некоторые - самые зажиточные - землепашцы не избежали посягательств со стороны богатых парламентариев и банкиров из Парижа, которым удалось «обескровить» даже небогатых дворян. Париж одержал победу над ослабевшим крестьянством, уцелели разве что самые богатые. К 1660 году, накануне великого кризиса 1661-1662 годов (о нем часто забывают), положение не улучшилось. Жан Жаккар пишет о давно не паханных землях, ставших целиной, о разрушенных фермах, засохших садах, новых спесивых хозяевах, бедных крестьянах, низведенных до уровня поденщиков на своих прежних фермах; потеряв все, они пополняли ряды нищих парижских плебеев. Жана Жаккара трудно заподозрить в том, что он «нагнетает обстановку», однако отметим, что он изучал Южное предместье, сильнее разрушенное солдатней (Восточное и Северное тоже пострадали, но меньше).
Если перенестись на двадцать километров на север, в район вокруг Бове, где не фрондировали, ни разу не переживали нашествия, не сражались (там прошли полки короля, грабившие курятники и нападавшие на девушек), мы сможем сделать несколько интересных выводов. С одной стороны, цена на хлеб на рынках, точно известная, в годы Фронды (здесь не бунтовали) взлетала в три раза, а то и больше, достигая высшей точки в 1650 и 1652 годах. Отсюда классические трудности с питанием, нищета, эпидемии (особенно желудочные) и обычные социальные бедствия (долги, захваты имущества и экспроприация: так крупные торговцы за несколько лет становились обладателями сельскохозяйственных угодий). То же самое мы наблюдаем в Иль-де-Франс в 1659-1660 годы, хотя здесь не было ни войны, ни эпидемий чумы, просто плохие урожаи следовали один за другим со всеми вытекающими отсюда последствиями (усугублявшимися неумелым или слишком ловким распределением). В районе Бове в период с 1649 по 1652 год в два или три раза увеличилась смертность, наполовину сократилась рождаемость. В большом городке Муи число похоронных процессий за три месяца в начале 1648 года возрастает в пять раз и доходит до сотни в третьей четверти 1649 года. Такой же цифрой отмечены две последние четверти 1652 года. Неужели такая смертность вызвана неурожаями? Или болезнями? Следует учитывать обе причины и не ссылаться на бесчинства солдат и вину Мазарини.

Взлет дороговизны в 1650 году
Нам пора от региональных примеров перейти к рассмотрению более общих проблем и явлений середины ХVII века. Мы можем это сделать, опираясь на обширные материалы Вирабена о чуме, на материалы Броделя о ценах и исследования Дюпанье о демографии.
Жан-Ноэль Бирабен, крупный исследователь чумы (настоящей чумы - бубонной и легочной, поскольку чумой называли любую заразную болезнь), считает, что самые серьезные эпидемии случались до 1644 года, а пика эпидемии достигли в 1606 и 1630 годах: он пишет, что два этих года унесли по крайней мере 1,5 миллиона жизней. В эпоху Мазарини около тридцати городов (мы больше знаем о городах, где осталось много документов) переживали эпидемии; почти все они расположены на юге, в Лангедоке и Аквитании (Монпелье, Нарбонн, Тулуза). Больше всего эпидемий было в 1652 (опять этот проклятый год!) и 1653 годах. Все города, за исключением Бордо находятся вне пределов влияния Фронды и Мазарини. Бирабен считает, что с 1644 по 1657 год чума свела в могилу более 200000 человек. Эта цифра завышена: скорее всего, речь идет о нескольких болезнях, которые называли «чумой», В том числе, об ужасной эпидемии дизентерии, разразившейся в Бретани и Анжере в 1639 году и описанной Франсуа Лебреном и Аленом Круа.
Во времена Мазарини эпидемий чумы не было, если не считать небольших вспышек на юге. Скачки цен на зерновые и на похоронные услуги не могут не быть связаны. Двадцать лет назад увидела свет необычная замечательная работа Фернана Броделя «Цены в Европе с 1450 по 1750 год». Изучение диаграмм Броделя показывает, что повсюду, от Польши до Англии и в том числе и во Франции (за исключением юга страны), высшие точки роста цен отмечены в 1650 году. Не рассматривая все факторы, объясняющие ситуацию (метеорологические условия), отметим, что нищета, дороговизна и голод из-за неурожаев в Париже, в Иль-де-Франс и других местах не могут рассматриваться отдельно друг от друга. Все вышеперечисленные факторы действовали повсюду в Европе за исключением средиземноморской зоны (по Франции это Лангедок и Прованс).
Ограничившись французским королевством Жак Дюпакье и его команда пытались воссоздать историю населения страны. В многочисленных таблицах, диаграммах и картах Дюпакье годы Фронды всегда отмечены пустыми клеточками на кривой крещении и пиками на кривых захоронений. Он приводит необыкновенную диаграмму, составленную Морисо для области Атис: 130 смертных случаев за летний триместр 1652 года, а в остальные триместры - около двадцати. Приводятся также карты, отмечающие, в рамках департамента, «пиковые» годы захоронений и «провальные» годы крещении. Мы интерпретируем события, ссылаясь очень осторожно на «крупные вехи истории и географии действия Фронды», что невозможно оспаривать и невозможно считать достаточным.
Если верить региональным анализам, произведенным на основе серьезных документов, можно констатировать, что исключительно высокая смертность, зарегистрированная в пятидесятые годы, не отмечена в Бретани (по данным Алена Круа), слабо проявилась в Анжу, Лангедоке и Нижнем Провансе, обследованных соответственно Франсуа Лебреном, Эмманюэлем Леруа Ладюри и Рене Баэрелем. Фронда, как и годы правления Мазарини, в целом не может рассматриваться только в трагическом ключе и в черных тонах. Иначе разве могло бы королевство выжить и победить?
Несколько сотен, возможно, несколько тысяч приходов пережили в период с 1648 по 1652 год (в январе 1653 года 193 прихода Парижского диоцеза еще получали регулярную помощь) огромные несчастья с количеством смертей, ужасающих чувствительные души людей XIX века. Между тем во французском королевстве было около тридцати тысяч приходов, И нам доподлинно известно, что более двадцати тысяч жили как - обычно, о чем свидетельствуют документы эпохи. Кроме того, если не считать некоторые районы Иль-де-Франс, Шампани И Пикардии, которым на восстановление понадобились годы, можно констатировать, что, начиная с 1653 года, урожайность начала расти: даже на парижских рынках цена на пшеницу (и, следовательно, на хле6) весной 1653 года держалась на среднем уровне и осталась таковой до 1659года. Почти всюду крестъяне приступили к каждодневной традиционной работе, выбиваясь из сил, чтобы погода, например осенние дожди, не испортила дела (временами дожди шли не переставая /1654-1655 годы/). Если не считать двух-трех эпидемий, смертность не росла, не снижалась и рождаемость (во всяком случае, до великого кризиса 1661-1662 годов, которым ознаменовалось «взятие власти» Людовиком XIV).
Наконец, в ткацкой промышленности, торговле и морских перевозках имели место некоторые трудности (на крупных производствах Амьена падала выработка тканей, снижался экспорт ценного бретонского полотна), но они не были непреодолимыми. В Бордо, вечно волновавшемся городе, в 1651 году был зарегистрирован заход 446 голландских кораблей с водоизмещением около 750.00 тонн, бравших на борт продовольствие, а не только вино и водку. Если так же обстояло дело в Ла-Рошеви, избавившейся от бед) и повсюду в зоне морских солончаков, в Нанте и в многочисленных бретонских бухточках, где стояли быстроходные лодки, заходившие во все порты от Нидерландов до Португалии, и если принять во внимание слабость испанского флота и кризис в Англии, станет понятно, что позволило Мазарини и Фуке вернуться к морским и колониальным проектам и стать судовладельцами. Своим процветанием Франция обязана не только обрабатывавшейся с любовью земле, но и морю, приносившему королевству золото и серебро в обмен на экспортные товары - вино и водку из районов между Луарой и Адуром, ткани и полотно из обширных северной и западной зон, в хорошие годы - на пшеницу, кормившую часть Европы, необходимую всем соль, производившуюся между Луарой и Жирондой (Бурнеф и Бруаж) и в Пекке, что в Лангедоке (ее везли по Роне). Содержание серебра в турском ливре (8,33 грамма) не .падало (за исключением падения, связанного со спекуляциями 1652-1653 годов), хотя курс ливра по отношению к гульдену на Большом рынке в Амстердаме опускался на 20%.
Такое общее улучшение ситуации и тенденция к стабилизации (несмотря на серьезные кризисы) свидетельствуют о том, что люди, которым Мазарини поручил изыскать деньги на войну и повседневную жизнь, выполняли поручение. с трудом, но эффективно, пользуясь поддержкой «промазариниевских финансистов». Франсуаза Байяр отмечает, что в период с 1648 по 1650 год реальные доходы государства редко достигали 100 миллионов, но позже этот рубеж легко преодолевался. В 1653 году начинает действовать ловкий и методичный Никола Фуке: он вкладывает в дело свое весьма значительное состояние, и многие банкиры (которым он платит не меньше 12%) следом за ним будут поддерживать правительство Мазарини и Людовика XIV - до самой смерти Мазарини и даже после нее.
Итак, мы подошли к 1653 году, открывающему новый период: от Фронды остались слабые отголоски, скоро кардинал и его команда прикончат ее, как закончат они и изнурительную и бесконечную войну с Испанией. Ужасные годы почти забыты, они миновали... Неужели впереди апогей?


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить



Сообщение: 525
Настроение: va bene
Зарегистрирован: 31.03.09
Откуда: Россия, Екатеринбург
Репутация: 7
ссылка на сообщение  Отправлено: 07.06.12 18:36. Заголовок: ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Успе..


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Успешные годы: Дорога к вершине.

Конде уехал, другие высокородные аристократы были высланы или подчинились, парламент, судя по всему, образумился, Париж был счастлив тем, что наступил мир, жить стало лучше и можно было спокойно работать. Но у короля, королевы-матери и кардинала по-прежнему хватало забот.
Главной задачей было завершить нескончаемую войну, изыскивая и находя деньги, необходимые для победы, однако приходилось обуздывать и ползучую агрессию. В первом Мазарини мог теперь рассчитывать на Тюренна и на подъем духа, связанный с присутствием в войсках юного короля. Что касается денег, Фуке совершил чудо, осуществив невероятный план. Для достижения мира внутри страны пришлось потрудиться всем. Оставалось воспитать короля, которому шел пятнадцатый год: его мать и крестный отец посвятят этой задаче свое время, ум (здесь Анна Австрийская и Мазарини дополняли друг друга) и любовь.
Их усилия будут увенчаны победой, заключением многочисленных договоров, браком с испанской инфантой и преимуществом Франции в Европе. Последние годы правления триумвирата были отмечены блеском и славой, правда, это никогда и нигде специально не отмечалось: историкам «застило глаза» «взятие власти» и «революционный переворот» 10 марта 1661 года, помешавший исследователям понять преемственный характер власти.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Внутреннее положение: «хвосты» Фронды, «ползучая» оппозиция и мини-извержения.

Исследователи часто утверждали, что, как только король и Мазарини с триумфом вернулись в Париж, во французском королевстве воцарились спокойствие и порядок: парламент подчинился, успокоились города, дворяне и простой люд, интенданты были восстановлены в правах, началась регулярная выплата налогов, армии успешно противостояли объединившимся армиям испанцев и Конде, впереди была победа в Дюне (1658), знаменитый Пиренейский мир (1659) и бракосочетание короля (1660).
Мы считаем подобный подход упрощением.
Исследования прошедших лет недавнего времени показали, что победа далась нелегко, парламенты, особенно Парижский, продолжали выдвигать требования, часть дворян, в основном провинциальных, продолжала интриговать, создавая ассамблеи и виги (поговаривали даже о «третьей Фронде»). Напомним, что несколько взбунтовавшихся городов были наказаны, и провинции (Солонь) снова взбунтовааись. Наконец, следует понять, насколько коварную и значительную роль играла партия «благочестивых», группировавшаяся вокруг Реца и его сторонников - парижских кюре, групп янсенистов и Общества Святых Даров. Для недовольства были причины, чаще всего не слишком значительные: арест Реца, трудности армии, особенно се поражение при Валансьенне (летом 1656 года), внезапная серьезная болезнь короля (в июле 1658 года), что пробудило дремавшие амбиции и почти утраченные надежды.
Для большей ясности, вспомним последовательно разные аспекты сопротивления власти, которое не было опасным, но позволяет ясно понять многие аспекты жизни французского королевства, более сложной, чем мы могли бы себе представить.
Поговорим об этапах ликвидации оппозиции.
Первые шаги в этом направлении были сделаны в отсутствие Мазарини, но нам точно известно, что именно он замышлял и направлял все действия.

Уничтожение оппозиции
Еще до возвращения короля, на следующий день после отъезда Конде, то есть 14 октября, муниципалитет, состоявший из фрондеров и сторонников Брусселя, незаметно ретировался, уступив место добропорядочным сторонникам короля и раскаявшимся фрондерам. Они готовились к торжественной встрече монарха, королевы-матери и двора, ехавших в сопровождении эскорта из нескольких полков.
22 октября король в присутствии канцлера открыл торжественное заседание парламента в Большой галерее Лувра. Парламент безропотно зарегистрировал две декларации и эдикт, отменявший большинство фрондерских постановлений и провозглашавший амнистию. Не были помилованы несколько высокородных дворян (Бофор, Ларошфуко) и несколько судей, в том числе старый Бруссель (он скрылся) и его сын. «Амазонок» сослали (госпожу де Монбазон, госпожу де Шатийон и госпожу де Фьеск, ярых фрондерок), а Мадемуазель отправилась оплакивать судьбу в ее великолепный дворец в Сен-Фаржо, который она успела реставрировать. Парламенту было запрещено «в будущем заниматься государственными делами и финансами», и он некоторое время повиновался, прежде чем взбунтоваться снова.
Мсье вежливо попросили уехать в его замок в Блуа, и опасных противников, кроме Гонди, не осталось, а его Папа сделал кардиналом (по требованию королевы, раздраженной просьбами Гонди и подталкиваемой ловким Мазарини). Новый кардинал де Рец раздувался от гордости, но ему пришлось ждать еще семь месяцев (с февраля по сентябрь), чтобы получить от короля в Компьене знаменитую красную кардинальскую шапочку, потом он отправился в Рим, чтобы получить кардинальскую шляпу. Гонди произнес перед королем и королевой-матерью прочувствованную речь, проклиная несчастья, принесенные войной, и требуя немедленного установления мира. Возвратившись в Париж, он произнес в приходе короля Сен-Жермен-Л'Оксерруа красноречивую смелую клятву Всех святых, заявив, что только Церковь может давать полезные советы королям и указывать им путь, по которому следует идти. По требованию королевы, и короля совет, к которому монархи не испытывали особой симпатии, после долгого обсуждения вынес постановление об аресте Реца, несмотря на кардинальское звание последнего, казалось, делавшее его особу неприкосновенной (кардиналов мог судить только духовный или папский суд). Но Франция была не слишком преданна папской курии, и Мазарини из ненавистной ссылки пришлось дать свое согласие.
Следом произошло событие, наделавшее много шума. 19 декабря 1652 года в Лувре после совершенно безобидного разговора Людовик XIV отдаст приказ капитану своей гвардии арестовать кардинала де Реца, и все это на глазах у своего духовника иезуита отца Полена, совершенно ошеломленного происходящим. Реца увозят в Венсенн, где сидели самые знатные узники. Он проведет пятнадцать месяцев и заболеет. Санкционированный советом смелый шаг и самообладание короля произвели сильное впечатление. Мазарини будет в восторге, но еще больше его восхитит избавление от человека, приносившего столько хлопот.
С арестом де Реца неприятности не закончились. Тотчас зазвучали протесты: дядя кардинала, архиепископ, капитул собора Парижской Богоматери, большинство парижских кюре, высокое духовенство и лично Папа потребовали немедленного освобождения, настаивая на том факте, что только духовенство может судить кардинала де Реца. Все «благочестивые» Парижа, Франции и даже Рима поддерживали эти протесты. Король и нунций Баньи предложили «венсеннскому узнику» оставить претензии на архиепископское кресло (его дядя, штатный архиепископ, был очень болен) и уехать в Рим, получив солидную ренту от нескольких аббатств, но тот отказался. Узник, доставлявший массу хлопот, пользовавшийся серьезной поддержкой (уместно будет говорить о «религиозной фронде»), очень беспокоил королевский триумвират и окружение короля.
В марте 1654 года дядя-архиепископ серьезно заболел в монастыре, куда удалился. Смерть его была неизбежной, и необходимо было обеспечить почти мгновенный переход должности по наследству. Тут произошел эпизод, достойный пера романиста: некий папский нотариус (то есть связанный с папской властью), переодетый в костюм обойщика проник в Венсеннскую тюрьму и заставил узника подписать доверенность по всей форме в пользу священника Пьера Дабера, чтобы тот мог вступить во владение архиепископством от имени коадъютора. 21-го, в половине пятого утра, архиепископ умирает; в 5 часов утра собрался капитул и принял Дабера, который дал клятву и вступил, совершенно законно, от имени кардинала де Реца, во владение креслом. Имя де Реца было провозглашено с амвона теологом капитула. Летелье приехал к десяти часам, чтобы объявить об освободившемся архиепископском кресле, но опоздал; священники переиграли самого Мазарини. Он откажется признать обоих викариев, назначенных де Рецем для управления диоцезом, и несколько месяцев спустя принудит больного узника подать в отставку (которую не примут ни Папа, ни парижские кюре) и уехать в Нант. Однако «роман» продолжался. Положение в Парижском архиепископстве было почти безвыходным, религиозные ссоры продолжались, отношения с Римом казались совершенно испорченными ... И в этот момент Рец бежит из замка в Нанте, где провел четыре месяца. Тогда в первый и в последний раз Мазарини вышел из себя (это случилось в Перонне, он был в армии), а в Париже радовались капитул и друзья беглеца, чьи приключения продолжались. Еще двадцать лет он будет враждовать с королем и двором: его простят только в 1675 году. У монарха была очень хорошая память - он много раз докажет это врагам и друзьям.
Вернемся теперь к тому времени, когда кардинал де Рец пребывал в Венсенне. Он не был единственной преградой установлению порядка и спокойствия.
Шла война, и на повестке дня остро стояла финансовая проблема. Необходима была реформа управления, в провинциях, главным образом на юге, вспыхивали дворянские выступления и крестьянские бунты; слабые всплески недовольства возникали в парламенте Парижа, усиливалось влияние янсенистов.
Пожалуй, будет лучше сгруппировать вопросы, пусть даже в ущерб хронологии.

«Хвосты» Фронды: в провинции
Итак, существовали Бордо и Гиень, Марсель и Прованс. В первых двух случаях бунты, более жестокие, были быстро подавлены, в остальных волнения были слабее, они то вспыхивали, то затихали, но их было труднее задавить.
В марте 1652 года Конде передал брату губернаторство в Бордо, настроенном против Мазарини. Такие же настроения царили в парламенте Бордо. Принц Конде оставил в городе некоторые части, позволив испанцам встать лагерем напротив Бурк-ан-Бреса, Королева и Мазарини были заняты в тот момент Парижем и его окрестностями, а не далеким сложным городом, где испанское влияние (как и английское) было очевидным, хотя и умеренно-дозированным. Самобытность Фронды Бордо заключается в существовании мощного местного движения, так называемого Орме (по названию площади, обсаженной вязами, где обычно собирались бунтовщики). Общество Орме интересовало многих историков, в том числе английских, американских и немецких, высказывавших самые разные оценки. Прекрасно организованная структура состояла главным образом из ремесленников, адвокатов, представителей средней буржуазии, нескольких восторженных священников и небольшой группы дворян. Общество защищало свободы города и его корпораций - от ненавистного парламента, от олигархической ремесленной гильдии, конечно, от Мазарини, от его посланников и от налогов при самом большом почтении к Его Королевскому Величеству. Влияние экстремистов, вдохновлявшихся идеями Английской революции, «уравнителей», людей самых радикальных взглядов, вождь которых Сексби перебрался в Бордо, было несомненным и одновременно второстепенным, несмотря на разнузданность их листовок, которые были переведены и распространены. Правительство провинции больше волновалось об ормистах с их политическим советом (500 человек), ормистской палатой и судом (лето 1652 года). Парламентариев изгнали, богатые кварталы захватили, ратушу на какое-то время оккупировали, вывесив на нескольких колокольнях красное знамя (цвет Испании). Легкость содеянного объясняется тем, что королевские войска (большая их часть) ушли во Фландрию и Каталонию, а небольшая флотилия (восемь кораблей) направилась к Ла-Маншу. Успех ормистов радовал в Бордо не всех, тем более что от ситуации всерьез страдала торговля.
Парижские дела находились в относительном порядке, и кардинал, вернувшийся в феврале 1653 года, решил «удалить» бордоскую опухоль: она начинала распространяться на соседние города, на Ажнэ и Перигор, откуда ушли королевские полки. Правильнее всего было вернуть их, и Мазарини снарядил флот под командованием герцога Вандомского и прекрасные полки под командованием Кандаля, сына герцога д'Эпернона. Сначала сдались города в Перигоре, испанский гарнизон в Бурк-ан-Бресе капитулировал в июле, потом Кандаль взял Лормон, а эскадра герцога Вандомского блокировала Жиронду. В Бордо внутренние распри, разруха и лишения располагали к благоразумию. Белые флаги начали сменять красные знамена ормистов (сами они рассорились, разделились и исчезли). Мир был заключен в конце июля, королевские войска вошли в город в начале августа. Жителей Бордо амнистировали - всех, кроме вождей ассоциации ормистов, которых назвали поименно: Их преследовали, а пойманных казнили. Налоговые снижения не последовали, жителям Бордо пришлось согласиться на муниципалитет, назначенный победителем, и приняться за реконструкцию опасной крепости Шато-Тромпетт, откуда за ними собирались следить. Увы, мир и процветание не явились по мановению волшебной палочки: испанские корабли мешали торговле, а англичане, поддерживаемые Конде, казалось тоже собирались вмешаться. Парламент, высланный В Ажан, а потом в Ла Реоль, возвратился только в конце 1654 года, после более чем двухлетнего наказания. Вплоть до 1656 года в городе появлялись листовки, протестовавшие против налогов или откровенно призывавшие к мятежу. Единственный серьезный мятеж в провинции был задавлен (конечно, он не был последним: в 1675 году вспыхнул другой, когда бунтовщики не испугались Великого короля). Оставался последний бастион Конде - Вильнёв-сюр-До; его осадили, и он капитулировал 13 августа.
Важные вельможи, вдохновлявшие и поддерживавшие мятеж ормистов, разделились: они подчинились (Конти, ставший губернатором богатого Лангедока и женившийся на «мазаринетке», чье приданое составляло 600000 ливров), другие перешли во вражеский стан, к испанцам (принцесса Конде и ее сын догнали принца, а граф де Марсен вернулся в испанскую Каталонию) или скрытно возвратились (красавица Лонгвиль приехала в замок Монтрей-Белле, где ждала, собираясь с мыслями, в тенистых аллеях Пор-Рояля).

Прованс
Бунты в Провансе, внешне не слишком опасные, длились намного дольше, чем в других провинциях, хотя и без кровопролития и жестокости, и прекратились очень поздно - только в 1660 году.
Верный летописи Рене Пимерже писал, что волнения не затронули ни деревню (крестьян беспокоили только солдатские грабежи), ни Верхний Прованс; что они были спровоцированы парижскими событиями; что в самом начале это было противостояние парламентариев с губернатором, а затем и со сторонниками Мазарини; что муниципальные ссоры и озлобленность из-за налогов сыграли свою роль и что за пять-шесть лет погибло не больше ста человек, губернатор вынес всего два смертных приговора. Мазарини регулярно сносился с верными сторонниками в Провансе и послал усмирять ее своего племянника герцога де Меркёра, мужа Лауры Манчини, прежде чем решил опереться на самого могущественного парламентария Оппеда, кстати, своего бывшего противника.
Около пяти лет города и провинции вели себя вполне благоразумно; несколько антиналоговых выступлений, из которых только одно - в Обане, в 1656 году - было серьезным, к смерти приговорили заочно 13 человек. Общая сумма налогообложения провинции обсуждалась на ассамблее общин в Маноске (1653 год), а потом в Бриньоле (1654 год). Больше всего разногласий возникало из-за этапов кампании и зимних квартир для полков, сражавшихся в Италии (Пьемонте и Ломбардии) и Каталонии. Марсель и Арль (не составлявшие часть Провансальского края) ссылались на древние привилегии, чтобы ничего не платить. Не прекращались сложные конфликты из-за лодок, галер и каперов (как французских, так и майоркских). Мазарини, находившийся в вечном поиске денег, внимательно следил за средиземноморскими делами, раздавая верным соратникам детальные инструкции.
Плохой урожай 1656 года, ссоры из-за выборов в Арагиньяне и Тулоне, страх перед заражением генуэзской чумой и, главное, прибытие армии из Италии, которая должна была отдыхать в Провансе в течение зимы 1656/57 годов, - все это заботило Мазарини, вмешивавшегося в дела города через Меркёра и Оппеда.
Настоящий кризис разразился в 1658 году - то был трудный год для всех провинций, но Прованс бурлил еще дольше. Репрессии обрушились на Марсель, сверхпривилегированный город, непослушный и вечно недовольный. На следующий день после подписания Пиринейского мира (ноябрь 1659 года) король взялся сам вершить правосудие, демонстрируя презрительную властность, уже тогда свойственную ему (он уже доказывал это в случае с арестом кардинала де Реца).
В начале 1660 года Марсель был занят двадцатью отборными ротами французской гвардии, Швейцарской гвардии и мушкетеров министра.
Судебная палата немедленно занялась делом: ни одному мятежнику не удалось ускользнуть. Консулы были изгнаны, городской совет распущен; губернатор и два эшевена, назначенные королем, избрали советников, главным образом торговцев, заинтересованных в гражданском мире, непременном условии коммерческого процветания. Наконец, король приказал разрушить Королевские Врата, гордость и символ свободы Марселя, и шесть туазов стен, после чего торжественно вошел в город через брешь (Людовик опишет это в своих «Мемуарах»). Было принято решение, чтобы для надзора над слишком гордым городом шевалье де Клервиль (предшественник Вобана) начал строить крепость Сен-Никола и составил план форта Сен-Жан (строительством будет активно заниматься Мазарини, как следует из его писем).
Описанная нами демонстрация власти убедительно доказывает, что политическая энергия начала проявляться не 10 марта 1661 года, а гораздо раньше, благодаря всеобщему длительному миру, детищу кардинала, которому, конечно, помогали талантливые дипломаты. Именно кардинал, которого не колеблясь поддерживали королева и король, медленно и надежно восстанавливал правительство и администрацию королевства, которые надолго сохранятся в неизменном виде.


Никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя не быть. (с) (Герцогиня; Л. Кэррол "Алиса в стране чудес") Спасибо: 0 
ПрофильЦитата Ответить
Ответов - 51 , стр: 1 2 3 All [только новые]
Ответ:
         
1 2 3 4 5 6 7 8 9
большой шрифт малый шрифт надстрочный подстрочный заголовок большой заголовок видео с youtube.com картинка из интернета картинка с компьютера ссылка файл с компьютера русская клавиатура транслитератор  цитата  кавычки моноширинный шрифт моноширинный шрифт горизонтальная линия отступ точка LI бегущая строка оффтопик свернутый текст

показывать это сообщение только модераторам
не делать ссылки активными
Имя, пароль:      зарегистрироваться    
Тему читают:
- участник сейчас на форуме
- участник вне форума
Все даты в формате GMT  4 час. Хитов сегодня: 125
Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет



"К-Дизайн" - Индивидуальный дизайн для вашего сайта